ОТКУДА БЕРУТСЯ ПОЛИТИЧЕСКИЕ УБЕЖДЕНИЯ?
рысь
domestic_lynx
В одну из суббот побывала на дне рождения у моей подруги Лизы. Я о ней писала с год назад в посте, озаглавленном «Интеллигентка». http://domestic-lynx.livejournal.com/96216.html

Поехали мы с моим сыном – её давним учеником французского. Она ему симпатизирует, хотя и жалеет, что он не вполне овладел французским, недоучил, как она выражается. Народу было не особо много – всё давние знакомые. Лиза испекла свой фирменный лимонный пирог, которому её научили французы, настолько вкусный, что я старалась его не есть; сделала и безе по моему рецепту.

Разговор, понятно, зашёл о политике, о Крыме. Сын сказал, что пока мы ехали, видели много флагов, свешивающихся с балконов. «Это ОНИ заставляют вывешивать!» - тут же отреагировала Лиза. Может, конечно, гадкие ОНИ и заставляют, но как-то странно – безо всякой системы, где-то есть, где-то нет. К тому же я читала противоположное: какой-то патриотический лавочник решил вывесить флаг на улице возле входа в свою лавку. Так к нему пришёл какой-то деятель из ЖЭКа и велел снять: полагается только в день государственных праздников. Лавочнику это не понравилось. Но меня-то интересует не «выяснение истины по делу», а лизин настрой. Лиза, прилежная слушательница «Эха Москвы» упорно и прилежно ненавидит Путина, как воплощение мирового зла. И всё, что так или иначе идёт от него – проклинает ещё до выявления, чтО, собственно, случилось. Раз Путин, значит, ничего хорошего быть не может. А поскольку Путин – ВЕЗДЕ, значит, «нет щастья в жизни», т.е. ничего хорошего нет и не предвидится.

Лиза вместе со своим мужем взрастили в своём сознании настоящий культ личности Путина. Путин одиозен и одновременно велик в своей одиозности. Он всё под себя подмял, делает абсолютно что хочет, ни с кем не считается и не советуется, никого не пускает на властные места. Словом, всё, что происходит – это всё от него, от Путина. Ему подвластно всё. Ну чем не культ личности? При этом моя приятельница считает его ничтожеством. Почему? Очень просто: потому что он работал в КГБ, а КГБ – это ведомство of dirty tricks – так она выражается, почему-то по-английски. Она вообще любит выражаться по-иностранному; вероятно, потому, что много читает и слушает на иностранных языках.

Я никогда (или почти никогда) ни с кем не спорю, уж о политике – точно. Обычно выделяю в речи собеседника что-нибудь дельное (всегда ведь есть) и с этим соглашаюсь. Или, если нет нужды непременно принимать участие в разговоре, просто помалкиваю. Вот и там, за именинным пирогом, я помалкивала и уписывала хорошо запечённую рыбу. А сама задумалась: откуда берутся у людей пылкие политические убеждения? Ведь они есть у весьма многих, да у всех почти что есть. Среди своих многочисленных знакомых я знаю только ОДНУ женщину, которая прямо и откровенно политикой не интересуется, не читает, не смотрит телевизор и ничего о ней, политике, не знает. Из всех политических деятелей знает только Путина, как я из артистов – только Аллу Пугачёву. При этом моя удивительная знакомая – вовсе не отшельница, она даже владеет небольшой туристической компанией, дорогой машиной, собственным домом и ведёт вполне завидный образ жизни.

Как-то так повелось, что, положим, не интересоваться литературой или театром – обычное дело, а вот политика – это, считается, настолько важный предмет, что каждый должен иметь о нём, по крайней мере, мнение. Все имеют так называемые убеждения, кому-то там доверяют, кому-то не доверяют, кто-то либерал, кто-то запутинец…

А почему у людей складываются те или иные убеждения? Откуда они растут, из какого сора? Ведь, в сущности, средний человек, имеющий убеждения, решительно ничего не понимает в предмете своих пылких верований, имеет самые фантастические представления о том, как устроено и управляется государство, не читал даже Конституции, не имеет ни малейшего представления об истории и географии, да и опыта никакого не имеет: сроду ничем и никем не управлял, да и собой-то – не очень, а вот как надо управлять целым государством – он точно знает. И никого это не удивляет: в этом базовая презумпция современной демократии.

Совершенно ясно, и по другому быть не может, что люди не выдумывают своих убеждений, не основывают их на размышлении и опыте, а просто выбирают из предлагаемого репертуара, представленного на рынке. Так выбирают стиль одежды или любимый запах духов. А вот почему выбирают тот или другой тип убеждений – вот об этом я и думала, слушая, как ярятся гости по поводу Путина, агрессии, аннексии, сходства с 39-м годом и всего прочего, о чём думает и рассуждает интеллигенция. Вот ведь странное какое дело: все участники дискуссии живут вполне прилично – с квартирами, тачками, дачками – и при этом страшно недовольны. Всем недовольны. Тотально недовольны и всё с порога отвергают. Многие озабочены отсутствием прав – а каких прав лично им не хватает – это понимают не твёрдо. Убеждены, что не хватает свободы слова, что её нет, что всем затыкают рты. При этом никто из присутствующих, сколь я осведомлена, никаким образом этой свободой не пользуется: ничего не пишет, не публикует и т.д. В сущности, положение странное и парадоксальное, но никто не удивляется, напротив, всем всё кажется нормальным и естественным.

И мне вот что подумалось. Политические убеждения – это зеркало, в который смотрятся люди. «Одобряют и поддерживают» происходящее (ну, очевидно, с определёнными оговорками) или, во всяком случае, не отвергают его – те, кто и когда в общем и целом своим личным положением удовлетворён. Или полагает, что лично он своими силами может его улучшить. Во всяком случае, считает его, своё положение, нормальным и естественным. Это совершенно не зависит от уровня его благосостояния, социального уровня, участия в том и этом. Старушка может быть скромной пенсионеркой, но радоваться за детей, которые, по её мнению, довольны и счастливы. Мои тульские родственники и друзья, люди позитивные и уравновешенные, при этом совсем не богатые, горячо одобряют происходящее и глубоко уважают Путина.

А вот мои интеллигентные друзья презирают всё происходящее и ненавидят Путина. Путин – это олицетворение Зла, которое не даёт нашим героям жить так, как им бы хотелось. Как бы им хотелось? Этого они и сами толком не знают, но в них свербит смутное чувство: жизнь могла бы сложиться иначе, по-другому, как-то успешнее, ярче, интереснее. А что я живу тускло и как-то не так – вот она причина: Путин. В этом проявляется генетический монархизм русского народа и склонность к культу личности первого лица – в данном случае со знаком минус.

Самое любопытное – я тоже когда-то имела подобные интеллигентские «убеждения», состоящие в тотальном отвержении всего происходящего и отвращении к ЛЮБОМУ действию начальства – просто потому, что это исходит от начальства. Было это давно, очень давно. Тогда я была молода, не находила своего места в жизни, работа меня далеко не удовлетворяла, а что можно сделать - не понятно. Я хорошо помню это ощущение собственной никчёмности и бессилия. С каким восторгом ловила я перестроечные разоблачения, подтверждающие мою мысль: всё тут негодное, прогнившее, достойное немедленного слома. Как радовалась я этому слому! Правда, я тогда не связывала эту подлежащую сносу жизнь с каким-то конкретным лицом – с Брежневым там или с Андроповым. Я, кстати, хорошо помню андроповскую борьбу за дисциплину (1982) – как я презирала это вполне нужное дело! Так что когда я встречаю человека типичных интеллигентских убеждений – за права и против Путина как исчадия ада – я знаю: как-то бедолаге в жизни не повезло. Может, на вид и всё в порядке, но ощущение такое, что не повезло. Не реализовался товарищ. Мир его не удовлетворил. Оттого и хочется его, мир, разбабахать. Не поправить, не улучшить, не понять, как всё это устроено – разбабахать. Ну а если на это ни сил, ни темперамента нет – ну тогда просто брезгливо презирать. Во главе презренным гебистом Путеном.

Про это хорошо написал наблюдательнейший сердцевед Лев Толстой. Вот, почитайте, из «Анны Карениной»:

«Степан Аркадьич получал и читал либеральную газету, не крайнюю, но того направления, которого держалось большинство. И, несмотря на то, что ни наука, ни искусство, ни политика, собственно, не интересовали его, он твердо держался тех взглядов на все эти предметы, каких держалось большинство и его газета, и изменял их, только когда большинство изменяло их, или, лучше сказать, не изменял их, а они сами в нем незаметно изменялись.
Степан Аркадьич не избирал ни направления, ни взглядов, а эти направления и взгляды сами приходили к нему, точно так же, как он не выбирал формы шляпы или сюртука, а брал те, которые носят. А иметь взгляды ему, жившему в известном обществе, при потребности некоторой деятельности мысли, развивающейся обыкновенно в лета зрелости, было так же необходимо, как иметь шляпу. Если и была причина, почему он предпочитал либеральное направление консервативному, какого держались тоже многие из его круга, то это произошло не оттого, чтоб он находил либеральное направление более разумным, но потому, что оно подходило ближе к его образу жизни. Либеральная партия говорила, что в России все дурно, и действительно, у Степана Аркадьича долгов было много, а денег решительно недоставало. Либеральная партия говорила, что брак есть отжившее учреждение и что необходимо перестроить его, и действительно, семейная жизнь доставляла мало удовольствия Степану Аркадьичу и принуждала его лгать и притворяться, что было так противно его натуре. Либеральная партия говорила, или, лучше, подразумевала, что религия есть только узда для варварской части населения, и действительно, Степан Аркадьич не мог вынести без боли в ногах даже короткого молебна и не мог понять, к чему все эти страшные и высокопарные слова о том свете, когда и на этом жить было бы очень весело. Вместе с этим Степану Аркадьичу, любившему веселую шутку, было приятно иногда озадачить смирного человека тем, что если уже гордиться породой, то не следует останавливаться на Рюрике и отрекаться от первого родоначальника – обезьяны. Итак, либеральное направление сделалось привычкой Степана Аркадьича, и он любил свою газету, как сигару после обеда, за легкий туман, который она производила в его голове».

Чудесно, правда? Нет, не зря моя тульская бабушка постоянно читала Льва Толстого.

Так что политические убеждения – и не убеждения вовсе, а просто характер и обстоятельства жизни. Зеркало. Проведите инвентаризацию своих политических убеждений – и вы поймёте, что в жизни не так. В ВАШЕЙ жизни – не страны и не мира.

Ватники, колхозники и наши уважаемые товарищи
рысь
domestic_lynx
Десять лет назад, заработав деньги на торговле, мы купили два бывших совхоза в Ростовской области и принялись, как могли, поднимать сельское хозяйство. Поднимать иногда в самом прямом смысле: после разгона колхозов-совхозов хозяйства пришли не просто в упадок, а в самую что ни наесть физическую разруху. Денег особо не заработали, но опыт был – интересный. Впрочем, почему был? Он продолжается, и я смотрю на него с умеренным оптимизмом. Самое интересное – люди. Совсем другие, чем те, с которыми меня сводила у нас и за границей довольно прихотливая профессиональная судьба.

НОВЫЕ ЛЮДИ

Первый человек этого круга, с которым привелось познакомиться, оказался такой Петрович – хозяин этих самых совхозов, которыми он овладел в процессе приватизации. Как это случилось – мутная история, как, впрочем, и сам Петрович. Ветеран Афганистана, лет пятидесяти, бизнесмен с криминальным привкусом. Последнее, впрочем, в тамошних местах – дело самое рядовое; главное, чтоб не беспредельщик. Беспредельщиками чаще всего оказываются государственные органы; бандюки нередко гораздо резоннее и вменяемее. У Петровича дом из красного кирпича в престижном пригороде Ростова, в стиле эпохи первоначального накопления: огромный и в форме сундука. Петрович – мужик обстоятельный, коренастый, носит поддельный Ролекс (сам признался) и любит душевные разговоры, легко переходящие в патриотическую патетику (про Родину, «здесь нам жить», «для будущего детей» и т.п.). Двух сыновей пустил по милицейской части. Не пьёт; говорят, завязал.

Петрович – это первый русский аграрный предприниматель, с которым мне привелось встретиться. Вроде дошлый и, как теперь принято говорить, успешный – в том смысле, что при деньгах, при дорогой машине. Нюх на деньги у Петровича, похоже, был, умение устанавливать и поддерживать многообразные связи с локальными хозяевами жизни – было, а вот склонности к повседневной работе – ни малейшей. Он просто не понимал, что это такое и, вероятно, сильно бы удивился, если бы кто-то сказал ему, что предприниматель должен работать. Работа и предпринимательство – это для него были антонимы. Предпринимательство – это для него, а также и для подавляющего большинства новых собственников, получивших советское наследство в процессе приватизации, - это значит выколачивать деньги из объектов, которыми удалось овладеть. Побольше и поскорее.

Так он и делал: выкачивал из хозяйств всё, что мог. Попросту говоря, он забирал зерно, какое удавалось вырастить и уберечь от расхищения и отправлял на продажу. Севообороты не соблюдались, почвы нещадно истощались – на это плавать; главное – зерно продать. В этом состояла его единственная хозяйственная операция. И, надо сказать, кое-что он выручал. При этом ухитрился набрать долгов под залог этих хозяйств. Уплатив его долги, муж стал владельцем половины его компании. Впоследствии, поняв, что Петрович, не ориентирован на хозяйственную деятельность, а только на единовременный хапок, - выкупил и вторую половину. Петрович удалился в Сочи, накупив инвестиционной жилплощади: тогда это казалось страшно перспективно - ввиду олимпиады. Сейчас он не знает, что с этими квартирами делать: продать их невозможно, а снижать цены не дозволяет какая-то там местная мафия.

Наш юный капитализм покуда не породил типа производительного предпринимателя. Не сформировался он – ни как класс, ни как психологический тип. Будь оно иначе – да тут бы дым коромыслом стоял, когда в ВТО вступали, а оно прошло совершенно незамеченным. Что-то провернуть, схватить, сбежать и зажить на покое – вот идеал предпринимательского сословия. Именно такие люди выплыли наверх в эпоху приватизации, которую наши украинские братья выразительно назвали «Дерибан». И он продолжается: ещё не всё доприватизировали.

Большие и маленькие Петровичи встречались мне очень часто. Всех их объединяет склонность кому-то в чём-то посредничать, что-то такое не своё продавать, сводить за соответствующее вознаграждение с нужными людьми, но при этом не брать на себя ни за что ответственность. Они большие начальники и авторитетные руководители, когда всё идёт как надо, а если что не так – их здесь не стояло. Повседневная работа в первом лице им дика и чужда. При этом все так-сяк на плаву. Богатая у нас всё-таки страна! Таков юркий блондин Серёжа, лет тридцати пяти, любезный, услужливый и иногда в чём-то полезный. При этом никогда не упускает возможности что-нибудь слегка прикарманить или, во всяком случае, округлить в свою пользу. Себя считает предпринимателем.

Когда-то у его была профессия – техник по разведению рыбы. Но это прозаическое занятие он давно оставил ради более современного образа жизни и способа заработка. От давней профессии осталась только склонность подолгу смотреть на аквариумы. Глядя на этих людей, невольно думаешь: «А ведь и у нас были какие-то дореволюционные профессии, унесённые историческим вихрем». Совершенно не удивительно, что найти специалиста любого профиля – дело невероятно сложное. Нет их. Не то, что хороших, отличных, выдающихся, - просто вменяемых нету.

Когда говорят о сельском предпринимательстве всегда возникает тема фермеров. Фермеры (или фермерА – по-местному) у нас есть. В районе их примерно 170, правда, только семь зарегистрированы как малое предприятие, остальные якобы просто ведут личное подсобное хозяйство. Это маленькое жульничество позволяет им экономить на налогах, не платить своим работникам белую зарплату и социальные отчисления и т.п. Их как бы нет.

Но это всё мелочи. Главное: выгодно ли быть фермером? Ответ: нет. Общее мнение: фермерство – это «бултыхание», т.е. балансирование на грани экономического выживания. Есть отдельные успешные примеры, но там, если поскрести, всегда найдётся какая-то изначальная фора, полученная в начале предпринимательского пути. Удачливы были те, кто получил при разделе советского наследства технику, какие-то ценные строения, хорошую землю. Эти сумели что-то добыть и даже кое-кто купил квартиры в Ростове – для детей.

Дети фермеров продолжить семейное дело не хотят. И так во всём мире. Крестьянская работа трудна, она никогда не кончается и не знает выходных, а на свете есть гораздо более увлекательные способы проведения своей единственной жизни. Вот и уходят молодые в города. Я знала фермерские семьи в Италии: это общий случай. И это при том, что на Западе уже нет фермеров в нашем смысле: сажай что хочешь и сбывай кому сам знаешь. Там фермер – это, в сущности, работник пищевой корпорации, которая пользуется им по принципу аутсорсинга, заказывая то, что ей нужно и покупая это по гарантированным ценам. Я наблюдала ещё в 90-е годы, как сахарная корпорация раздавала семена сахарной свёклы окрестным фермерам и руковдила ими, словно своими подразделениями.

Сегодня в Европе происходит укрупнение хозяйств: норма прибыли не велика, так что маленькое хозяйство не выживает. Когда едешь по области Венето, на полях там и сям видны кирпичные развалины – брошенные фермерские дома. Так что мы, с нашими большими хозяйствами могли бы быть в авангарде прогресса, а развалив их, мы погрузились в далёкое прошлое. Не фермеры, а высокомеханизированное, современное, достаточно крупное хозяйство – вот что способно «накормить народ» - если воспользоваться заполошным выражением эпохи Перестройки.

СТАРЫЕ ЛЮДИ

Но это, так сказать, новые люди – порождённые новодельным капитализмом. Ну а большинство сельских жителей – люди старые, независимо от возраста. Совки. Колхозники. Ватники, презираемые посетителями сайта «Пора валить». Благодаря им жизнь в стране так-сяк идёт.

То, что они страдали от Агрогулага (как называли перестроечные витии колхозы и совхозы) и мечтали сделаться вольными хлебопашцами – это городская интеллигентская фантазия. Или корыстная придумка, за которую, возможно, давали какие-то гранты или даром катали по Европе, уж не знаю, что. Потому что никто, знающий реальное положение дел хотя бы поверхностно, - до такого додуматься не мог.

Вот наш совхоз. Когда-то миллионер, победитель соревнований. Были высокие урожаи благодаря поливной системе, при нас почти растащенной (мы, новые собственники, лишь восстанавливаем), был прекрасный дом культуры в стиле сталинского ампира, обсаженный розами, где показывали кино, спектакли, работали кружки всякие. Был даже Дом быта, где была и парикмахерская, и починка всякая. Про медпункт, детсад и школу – и говорить нечего: это подразумевалось по умолчанию. Я познакомилась с бывшей парикмахершей из того дома быта. Всё, что было при советской власти, кажется ей золотым веком, а случившееся потом: развал хозяйства, приватизация, новые собственники – карой небесной, насланной за невесть какие прегрешения. Это общее ощущение сельских жителей, особенно из крепких хозяйств. А хозяйство и впрямь было крепкое: даже сельхозавиация была. Была и штатная должность энтомолога – специалиста по насекомым.

Но терпелив русский человек, умеет приспособиться к любым условиям.
Люди, месяцами не получавшие зарплаты, жили своей скотиной, подворовывали, ловили рыбу в Маныче (это весьма рыбная река), коптили и продавали рыбу на трассе. Никто не верил в возможность что-то изменить к лучшему. Не то, что не верил лично нам, а просто не верил вообще. Селяне – это специфическая публика. Есть в них некий фатализм, неверие в возможность что-то изменить. Они как-то не верят не то, что в свои силы, а в принципе – в возможности человеческой активности. Вообще-то, и в городах таких много: «А что мы можем? От нас ничего не зависит» - кто не слышал таких разговоров. Мне кажется, те, кто думает по-другому давно куда-то уехали, что-то организовали, заработали деньги... А кто сидит и приспосабливается (это слово очень любят мои тульские друзья и родственники) – те ни в собственную активность, ни в позитивные изменения – не верят.

Одно из важнейших убеждений, которое я вынесла из долгого трудового опыта: средним, нормальным человеком, которых большинство, - надо руководить. Ставить задачи и спрашивать за результат. Разъяснять, что думать и куда идти. Без руководства он теряется, деморализуется, скатывается вниз. Правильно организованное общество отличается от организованного неправильно тем, что при правильно организованной жизни людям даётся столько свободы, сколько они в силах переварить и использовать во благо. Политическое руководство должно очень тонко и точно улавливать и устанавливать ту самую благотворную дозу свободы, которая нужна и полезна. Сказать постсоветскому человеку: «Делай, что хочешь и живи как знаешь» - это всё равно, что выгнать из дому двенадцатилетнего подростка. Кем он станет? Мелким воришкой?

Конечно, есть такие люди, которые способны, как Робинзон Крузо, создать самостоятельно целую цивилизацию. Такие люди - новаторы, организаторы, выдумщики - вероятно, дрожжи человечества. Но из одних дрожжей каравай не испечёшь. Нужны нормальные, средние люди – те самые, которых Сталин в знаменитом тосте называл «наши уважаемые товарищи».

В нашем случае дело усугублялось тем, что в прежние времена (до «революции» и слегка после) хозяйством руководил очень сильный директор – назовём его Подопригора. Он не здешний, с Украины, но всю жизнь прожил в тех краях; закончил местный сельхозвуз по специальности «механизация сельского хозяйства». Он был Хозяином: всё и всех досконально знал, понимал, мог предвидеть, был хорошо интегрирован в районный (возможно, и в областной) эстеблишмент, умел выбивать ссуды на развитие. Совхоз при нём был миллионером, его награждали, премировали… Любопытно, что именно рассказывая эту историю, я поняла, что значит «хозяин». Это категория не вполне граждански-правовая (собственность определяется как прочная правоохраняемая связь лица и вещи, характеризующаяся знаменитой, ещё древнеримской триадой: владеть, пользоваться, распоряжаться). Но это – формалистика. А Хозяин - это ещё и в значительной мере - понятие психологическое. Связывает или не связывает человек свою жизнь с этой собственностью, с этим, так сказать, имущественным комплексом. Если да – он хозяин, если нет – не хозяин. Современный акционерный капитал, где можно стать хозяином и в тот же день перестать им быть – такого отношения не формирует. Так вот Подопригора хозяином – был. И, как многие сильные руководители, не вырастил вокруг себя тех, кто был хотя бы отдалённо равен ему. Это часто случается.

А дальше вышла тёмная история. На него вроде бы наехали бандиты, которые в тех краях расплодились во множестве, что-то вышло драматичное: у него украли дочь ради выкупа (потом, впрочем, вернули), и он был вынужден бежать. Куда? Англия, куда принято сегодня бегать, была за пределами его воображения, ну он и сбежал в Москву. Там мы его и нашли. Он обжился, купил квартиру, дочка выучилась – всё в порядке. Сам он на момент нашего знакомства работал представителем какой-то голландской фирмы, продававшей сельхозтехнику. Бывший селянин приобрёл международный деловой лоск и даже выучился по-английски. Начинал-то он свою московскую карьеру с самого отчаянного положения: лично возил картошку продавать из известных ему хозяйств – связи в аграрном мире у него были большие. Но при всём при том – мечтал вернуться. Я его понимаю: после такого физического и трудового простора – сидеть в офисе и жить в квартире – очень уж стеснительно и сдавленно. Вообще, после дома жить в квартире – неприятно; недаром переселённые старушки вскоре умирают.

Навели о Подопригоре справки, где могли. Выяснилось, что в истории его «убега» не всё так однозначно: он влез в какие-то спекуляции, перешёл кому-то дорогу, так что он не вполне жертва. Ну, понятно: без опыта, на финансовом рынке, да ещё столь плотно криминализированном… Потом, призрак быстрого обогащения, который так и веял в 90-е…

Муж предложил Подопригоре возглавить хозяйство, от чего тот категорически отказался. То ли из гордости, то ли ещё почему. Муж сформулировал такой постулат: «Кто попробовал Москвы и торговли – работать не будет. Он испорчен». Это правда. Сейчас как-то неполиткорректно рассуждать, какой труд почётнее и труднее, все, считается, равны, все полезны. А на самом деле – очень даже не равны. Самое трудное – это реальное производство, особенно сельское хозяйство. Тут самые трудные деньги. Потом идёт торговля – это попроще. Гораздо попроще. Потом деланье денег из денег: финансы в широком смысле слова. Проще этого только распил бюджетов: тут уж деньги делаются не из денег , а прямо из бойкости натуры и беспрепятственности сознания. Кто сомневается, посмотрите, куда народ стремится, где лом стоит – и всё станет ясно.

А через пару лет нашлось Подопригоре такое применение. Глава района решил отойти от дел и искал себе замену. А иметь своего человека на этом месте – важное преимущество: тут тебе и кредиты, и субсидии. Да без хороших связей даже возврат ндс получить непросто. Опять же субсидии. Субсидируется процент по кредиту, но всё это происходит далеко не автоматически. В общем, договорились так: Подопригора поработает годик замом, во всём разберётся а потом станет главой района. Кажется, это должность выборная, но выбирают всегда того, кого надо. Если бы нынешний глава порекомендовал своего человека – его бы выбрали без вопросов, тем более он местный, его помнят. Но – вышло иначе. Глава района вдруг ни с того ни с сего решил остаться. А Подопригора – уехал в Москву. Очень трудно иметь дело с людьми, которые не держат слово. Это хуже любых взяток и откатов. Итальянцы, с которыми я работала, сформулировали принципиальное отличие итальянского взяточника от нашего. Итальянец, беря деньги, непременно обеспечивает, выражаясь слогом гражданского права, «встречное предоставление», а вот наш – не обязательно. У итальянца это, видимо, наследие римского права: pacta sunt servanda – договоры должны соблюдаться. У нашего такого нет.

БЫВШИЕ ЛЮДИ
После революции 17-го года, как только перешли от разрушения к строительству, большевики начали привлекать к практической работе старых «буржуазных спецов» - инженеров, врачей, учёных. Новых-то откуда взять? Их ещё предстояло вырастить. Сегодня происходит что-то подобное.

Специалиста любого профиля – днём с огнём не сыщешь. С другой стороны, выпускники вузов вроде как не востребованы. Такой был курьёзный случай. Дочка знакомых заканчивала вуз по специальности «зоотехния», они спрашивали, не нужен ли нам специалист. Сказали: нужен; не нам – так по соседству. Через некоторое время девица передала через родителей вопрос
: а нет ли у нас Представительства в Москве. Разумеется, никакого представительства у нас нет, а зоотехники нужны в хозяйствах. Говорят, теперь она работает продавщицей собачьих кормов.

Если нашей стране суждено возрождать народное хозяйство – без распределения специалистов не обойтись.

Особенно трудно найти руководителя – директора хозяйства. Молодые «манагеры» настрополились разруливать финансовые потоки, а вникать в существо дела им неохота, да и не умеют они. Чтобы стать первым лицом большого хозяйства, надо пройти все ступеньки, а кому охота? Поэтому все наши директора – ещё советской формации. Других просто нет.

Как стимулировать руководителя? Ну, ясно – участием в прибыли. По итогам года все руководители получают очень солидную премию, заранее оговорённую, т.е. они понимают, как вычисляется её размер. Вроде как они заинтересованы. Но в реальности есть множество возможностей понемногу тырить и не слишком надрываться, чтобы получить хозяйственный результат, приводящий к большой премии. Например, все продавцы чего бы то ни было нужного в хозяйстве, например, агрохимии, заранее и всегда закладывают в цену откат руководителю хозяйства. Просто без вариантов. И это вполне значимые деньги. Однажды такую закупку проводил наш друг, человек паталогически честный (отчего в жизни натерпелся), так он попросил сделать скидку в размере отката. Продавцы сначала просто не поняли, о чём идёт речь: они такого не встречали.

К сожалению наш друг, который был не прочь остаться жить и работать в хозяйстве (его задачей была продажа лука, который мы выращиваем на орошаемых землях силами местных корейцев), вскоре уехал: его жена не захотела жить в деревне.

Что в итоге? Если не подходить к делу морализаторски и не ждать от людей и вообще от жизни абстрактного идеала – так или иначе можно работать в тех обстоятельствах и с теми людьми, которые есть. «Других писателей у меня для вас нет», - говорил тов. Сталин. Других хозяйственных руководителей – тоже нет. Ровно то же самое мы говорим себе и относительно наших продавцов в московском торговом бизнесе.

Одно время работал у нас директором такой Головня. Он в высшей степени местный, вырос тут. Знает каждое поле: они ведь разные, это нам, горожанам, кажется, что поле и поле, какая тут может быть разница, а разница есть. Знает все манёвры и хитрости местных работников. Хорошо знает, как воруют. Его неоспоримые достоинства плавно перетекают в недостатки: он «своих не сдаёт». Например, ему трудно наказать того, с кем его связывает босоногое детство. (Уволить-то тут вообще невозможно: ну, уволишь ты его, а кого возьмёшь?).

А вот с прошлого лета работает у нас директором такая Лариса Павловна. Кажется, это наша удача. Это тип крепкой хозяйки, опытной и энергичной. Ей шестьдесят, но сил ещё много. Работала директором нескольких хозяйств в Подмосковье, но сама с Дона. Говорит, лет пять ещё хочет поработать. Она быстро вникла во все тонкости хозяйства и повела дело по-женски: не ломая через колено, но обращая внимание на то, что мужику часто кажется пустяком, а оно, вполне возможно, сулит прибыток или хотя бы уберегает от потерь. Продать не используемое имущество, не держать на зарплате лишних людей, которые используются лишь в страду, разгадать мелкие хитрости, на которые тароваты селяне – вот простые секреты Ларисы Павловны. Незаметно-незаметно, а дело при ней пошло бодрее. Женщины вообще руководят иначе, чем мужчины. Они успешны там, где можно охватить собственным взглядом всё хозяйство – вроде как у себя дома. К тому же они реже, чем мужики, подпадают под власть химер. Для такой консервативной отрасли, как сельское хозяйство, женщина-руководитель – в самый раз.


БУДУЩИЕ ЛЮДИ

При советской власти из сельских школьников старались растить будущих селян-хлеборобов. Собственно, в нашей местности особого бегства в города и не было, да и городов-то там особых нет: разросшиеся станицы. При школе летом работал своего рода пионерский лагерь, дети были при деле, помогали родному совхозу, да и родителям в страду спокойно. Сейчас всё это пошло прахом.

Меня поразило: горячая пора, а по станице болтаются здоровые девицы, хихикают и играют в телефончики. Дела у них нет. Познакомилась с девчонками, местными приятельницами моей дочки. Дома у них и птица есть, и свиньи. «Кто этим занимается?» - «Бабушка». – «Помогаешь?» - «Неа, скучно». Их не заставляют. Уже среднее поколение, мама этой девчонки, устроилась на чистую работу - на бензоколонку. Что будет, когда сойдёт со сцены старшее поколение, которое ещё берёт по весне утят и цыплят сотнями? Трудно сказать… Но эти девчонки заниматься сельской работой будут только, что называется, от большой беды.

Для сельской работы (как и для любой другой) детей нужно воспитывать сызмальства, формировать их представления о почётности и желанности той или иной работы. Интересность работы – это вещь внушённая, социально обусловленная. В моём поколении работа в банке или бухгалтерии была символом нудьги и жизненных задворков. Пойти в банк в те времена можно было только потому, что «кто-то же должен делать и это». А потом вдруг это стало замечательно, желанно и страшно увлекательно. Это относится ко всему.

Если мы хотим развивать сельское хозяйство – нужно воспитывать будущих его работников. А пока – скучливые лица и телефончики, телефончики…

ЧТО ЗНАЧИТ БЫТЬ РУССКИМ?
рысь
domestic_lynx
Этот текст я написала по просьбе одного читателя. Впрочем, тема эта мне близка, а просьба читателя – просто толчок. К сожалению, времени сейчас мало, да и сил тоже. Только что с т.н. Форума нашей компании: три дня «ацкого отжига» в подмосковном доме отдыха. Но всё имеет свойство кончаться, и это тоже. Украинцы, слава Богу, приехали, так что всё нормально. Жизнь идёт.

Итак, вопрос простой до идиотизма: кто такие русские? Жители РФ? Так называемые «русскоговорящие»? Те, которые НЕ евреи и НЕ «чучики»? Расово чистые славяне без примеси … кстати, кого примеси? – угро-финнов, монголо-татар, ну и так, по мелочи – половцев там всяких, печенегов или там «древних укров» … В общем, критерий установить не просто.


Есть два подхода к установлению принадлежности к нации, назовём его условно германским и латинским.

Германский тяготеет к зоотехнике: в основе раса, порода, наследственность, антропологические типы, доходящие до каких-то там измерений черепа… Гитлер и его приспешники ничего не выдумали – они просто довели до последней крайности то, что носилось в воздухе и к чему всегда тяготел германский ум – к учению о неравноценности народов. Не надо только думать, что англосаксам это не свойственно. Очень даже свойственно! Англичанин немца в этом деле всяко за пояс заткнёт. В колониях англичане твёрдо изолировали себя от местного населения и к колонизуемым народам относились как к скоту. Французы – гораздо меньше отделялись, а португальцы – так и вовсе смешивались запросто.

Все идеи нацизма вместе с практикой разумного поддержания нужного хозяевам жизни поголовья унтерменьшей – всё это разработано и обкатано англичанами в колониях. Высказанная Тэтчер в неизбывной простоте своей идея, что-де в России не требуется такого большого населения, – очень англосаксонская идея. Немецкие нацисты отличаются от англосаксонских лишь тем, что немецкие громко об этом трубили и наукообразно теоретизировали. Впрочем, оставим этот увлекательный вопрос: он сегодня не по теме.

Второй поход к установлению принадлежности к нации – латинский. К нему тяготеют французы, итальянцы. Название, понятно, условное: этот подход свойствен не только латинским народам.

В чём этот подход? Он прост. Критерий нации или расы – это самоощущение, культурная традиция – ничего больше. (Отметим любопытства ради: в латинской традиции расой часто называют то, что мы скорее назовём языковой семьёй: латинская, германская, славянская…. Кстати, в романских (латинских) языках и порода собак называется словом «раса»: race по-французски, raza по-испански, razza по-итальянски).

Попробуем понять, как воспринимает расу и нацию латинский ум? Обратимся к авторитетным первоисточникам. Вот почтенный в этом смысле автор – Муссолини. Основоположник фашизма, а фашизм, нас учат, - это расизм. Вот ознакомьтесь, что думал основоположник про расу:

“Раса! Это чувство, а не действительность: на девяносто пять процентов, по крайней мере, — это чувство. Ничто никогда не заставит меня поверить, что сегодня существуют биологически чистые расы. Достаточно забавно, что ни один из тех, кто провозгласил «величие» тевтонской расы, не был германцем. Гобино был француз, Хьюстон Чемберлен — англичанин, Вольтман — еврей, Лапуж — француз”. Резонно, правда?

В «Доктрине фашизма», тексте официальном (он был написан для итальянской энциклопедии), Муссолини формулирует:
“Нация не есть раса, или определенная географическая местность, но длящаяся в истории группа, т.е. множество, объединенное одной идеей, каковая есть воля к существованию и господству, т.е. самосознание, следовательно, и личность”. (Перевод корявый, но смысл понятен).
То есть критерий нации – субъективно-психологический. Как чувствуешь – так и есть. Это чувство общей истории и общей культуры. Общей судьбы. Именно поэтому при всей трудности «умственного» установления национальности очень легко установить её «по чувству». Теоретически не просто, а практически – проще пареной репы. Есть масса людей, которые с уверенностью и без сомнения говорят о себе: я – русский. (Или соответственно «я – француз», «я – немец» и т.д.). На каком основании? Да ни на каком. На основании чувства. Вот русские они, и всё тут. Я, к примеру сказать, такая. Хотя во мне ¼ подтверждённой украинской крови. Или мой муж. В нём украинской крови половина, а половина второй половины – белорусская. То есть русской крови, выходит, не более четверти. А поскольку фамилия у него характерная для Польши, то, можно думать, и польская есть; а поскольку в Белоруссии проходила знаменитая черта оседлости евреев – может, и еврейская тоже… А всё вместе – русский.

В прежнее время бытовало в России такое шутливое присловье: "Папа - турок, мама - грек, а я русский человек". Очень правильно, именно так и есть. Вернее, так МОЖЕТ быть, это нормально. Если человек чувствует себя культурно и морально-психологически русским – значит, он русский.

Здесь хочется вспомнить моих западно-украинский предков. Прадед мой был с Волыни из села Городок, а жену взял из-под Полтавы. Бабушка моя 1898 г.р. родилась там же. Прадед был управляющим поместьем, из крестьян. Помещик заметил, что девчонка управляющего – смышлёная и посоветовал учить её дальше, после церковно-приходской школы, которую тогда заканчивало большинство. Её отправили сначала в Варшаву в гимназию (Варшава был психологически наиболее близкий большой город для тогдашней Волыни), а потом – в Москву, где она и закончила гимназию. Потом поступила на Бесстужевские курсы, которые кончить не успела: помешала революция. Так вот, помню, в конце бабушкиной жизни мои подруги иногда спрашивали её: «Лукия Григорьевна, Вы по национальности - украинка?». На это бабушка неизменно отвечала: «Девочки, нет такой национальности – украинка. Это большевики выдумали. Все мы – русские. Только одни – великороссы, другие – малороссы, а кто-то – белорусы. А вместе все - русские». Мои предки говорили по-польски лучше, чем по-русски (прабабка до конца дней не выучилась толком говорить по-русски). Однако после революции они делом доказали свою «русскость». Волынь тогда отошла Польше, и они не захотели оставаться там, и уехали в срединную Россию – в Тулу. Им казалось, что их лишат православной веры, будут насаждать католичество, ну и уехали. Такие вот русские люди.

Не только язык, не только вера, не то и другое разом, не бытовые привычки, не культура, а нечто не сводимое ни к одному из этих факторов – определяет национальную принадлежность. Некое чувство, дух.

Может ли этих чувств быть два или больше? Можно ли быть русским и одновременно коми-зырянином или горно-алтайцем? По-моему, ничего этому не препятствует. Горный Алтай – это твоя малая родина, там твои предки, обычаи, сказки, язык. Но при этом ты – русский, большая русская культура – это твоя культура, а большой русский народ – твой народ. Тем более, что разные народности были включены когда-то в Россию не силой оружия, не завоёваны, а они сами присоединились, поскольку им угрожали другие страны и народы. Помните, у Лермонтова, из «Мцыри»:
О славе прошлой — и о том

Как, удручен своим венцом,

Такой-то царь в такой-то год

Вручал России свой народ.

И божья благодать сошла
На Грузию! - она цвела

С тех пор в тени своих садов,

Не опасаяся врагов

За гранью дружеских штыков.

Русский никогда не был для инородцев угнетателем и эксплуататором. Он был старшим братом: сам недоем, а меньших накормлю.

За границей все мы – русские, и в этом – естественная правда. Там в деталях не разбираются. Точно так в Забайкальском военном округе парня из Ногинска зовут «москвич».

Это дома мы можем быть башкирами или бурятами. У нас работала симпатичная чета бурятов. Культурные русские москвичи. Но они не хотели потерять свою культуру и, говорили, перед сном читали своему шестилетнему сыну бурятские сказки. И это прекрасно! В этом та самая «цветущая сложность», о которой говорил когда-то Константин Леонтьев. Малые и большие языки и культуры – это драгоценные цветные ниточки, из которых соткан ковёр большой русской культуры. Но в целом мы – русские.
Свои блюда, свои песни, сказки, обычаи – всё это прекрасно и интересно, всё это нужно поощрять и культивировать. Равно как и русские обычаи, песни и сказки. В подмосковной школе, где училась моя дочка, был предмет «народная культура», который преподавала большая энтузиастка этого дела. Она учила детей, в числе прочего, лепить из глины, они изучали обычаи, народные обряды…

Песни, сказки, пословицы – вот естественное «место», где живёт «малая» этническая идентификация человека. Говорить на коми, аварском или украинском на темы быта, обычаев, говорить на нём в быту – нормально и прекрасно. Говорить о «большой» жизни – о политике, о науке, технике, об общей жизни – искусственно и непродуктивно. Да, собственно, так по факту и получается.

На языке большевистских дискуссий столетней давности по национальному вопросу такой подход назывался «культурной автономией». Мне кажется он естественным и плодотворным. Сталин, знаток национального вопроса, называл себя «русским грузинского происхождения». Мне эта формула кажется очень простой и верной. У нас есть большая Родина: Россия, и по ней все мы – русские. И есть малая родина, которую мы любим и ценим. Но всему своё место. Очень просто и плодотворно! Он не забывает своих корней, не отрицает, не преодолевает, не примазывается к чему-то большому, мощному и престижному. Он остаётся тем, что есть, но при этом сохраняет свои живые корни. В конце концов, Булат Окуджава (кстати, тоже русский грузинского происхождения) считал своей национальностью «арбатство». А Арбат, кстати, слово тюрское, не иначе – из Орды.


Я была в Киеве года три назад. Обратила внимание на курьёзное обстоятельство: все надписи, реклама – по-украински. А вот объявления, что пишут сами граждане на принтере или от руки, – сплошняком по-русски. Возле метро «Университет» много объявлений, предлагающих дипломы, чертежи, курсовики – вот эти ВСЕ по-русски. Может, сейчас что-то переменилось…

Вообще, о серьёзном наши украинские братья предпочитают говорить по-русски. Вот знаменитый ролик Юлии Тимошенко, где она предлагает мочить москалей атомной бомбой. Все квохчут вокруг этой самой бомбы и не замечают самого интересного: говорят-то они – ПО-РУССКИ! Оба собеседника украинцы, говорят меж собой, не имея нужды быть понятыми кем-то ещё (в этом случае уж лучше было бы прямо по-английски, как некогда Саакашвили), а размовляют эти национальные деятели - на российской мове.

Очень почитаемый филолог и философ XIX века Афанасий (пардон, Опанас) Потебня, истинный хохол, малороссийский помещик, фольклорист, истый собиратель украинского народного творчества, говорил, что писать о науке по-украински – это возить дрова в лес. Пустое это дело, ненужное. Забавно, что очень давно, ещё в 80-е годы, мне привелось в Киеве купить сборник филологических статей, посвящённых Потебне по случаю какого-то юбилея, т.н. «Потебняньски читання». Так вот там почти все современные статьи были по-украински и по-белорусски, только самого Потебни – по-русски. И никто не заметил юмора ситуации.


В СССР не только не препятствовали этническому самовыражению – наоборот, эту сторону жизни педалировали. Были созданы алфавиты для бесписьменных языков, детей заставляли учить литературу на этом языке. Мои советские украинские друзья предпочитали посылать детей в русские школы: там преподавали украинский, но предметы изучали по-русски. Да что Украина? В Прибалтике была такая же история.

Откуда это пошлО? После и во время революции новая власть не чувствовала себя достаточно уверенно и старалась опереться на любые движения и народные чувства. Вот и пытались понравиться националистам, провозгласив пресловутое «право наций на самоопределение».

После войны, вероятно, можно было сделать единое государство. (Намеренно не говорю «унитарное», т.к. не хочется вдаваться в подробности). Но то ли руки не дошли, то ли это было сделать непросто. Сталин после войны был по факту самодержавным монархом, но и самодержавный монарх может далеко не всё. Только тот, кто никогда не руководил никакой организацией, воображает, что первое лицо может всё. Далеко не всё! И чем больше и сложнее организация, тем Уже у первого лица, как нынче принято выражаться, коридор возможностей.

Мне кажется, Россия ещё не сказала своего слова в истории. И если ей суждено будет его сказать, то лучше всего это будет сделать при том – простом и естественном – подходе к национальному вопросу, который я постаралась обрисовать выше беглыми штрихами.

«НА ЯЗЫКЕ РУССКОЙ ДУШИ»
рысь
domestic_lynx
В прошлую субботу ехала по Москве. Со многих балконов, как раньше, бывало, одеяла на проветривание, свешиваются полотнища российского флага. Судя по неумелости и нерегулярности развески – это патриотическая самодеятельность граждан. Радуется народ, можно даже сказать – ликует. Крымчане по телевизору на все лады твердят: вернулись на Родину. И мы все вместе с ними словно тоже куда-то вернулись: к прочно забытому, но не исчезнувшему напрочь, - к чувству победы. В нашу корпоративную газету шлют письма: продавцы из разных частей страны радостно приветствуют друг друга и по-советски заверяют, что будут работать ещё лучше. Мы эти письма нещадно сокращаем, оставляя только про работу…
Что-то сдвинулось в мире: вот уж на российскую платёжную систему замахнулись, а там уж, начинают предполагать на гребне восторга, и до индустриализации дело дойдёт! Как дойдёт? Кто и каким образом этим будет заниматься? Никто такими низменными вопросами пока не заморачивается. Явится эта новая индустриализация прямо из народного духа, из победного ликования.

В этом новом ощущении есть и большая правда и, одновременно, прискорбная обломовщина.

Правда в том, что мотором развития у нас чаще всего выступает дух, а не материя. Какая-то высшая идея, а не барыш. Даже тот, кто искренне считает, что барыш, сам быстро этим барышом наскучивает и бросает усилия. А если есть большая идея, Общее Дело – да тут русский человек горы свернёт. Двадцать лет пытались его перековывать – и ничего не получилось: неперевоспитуем оказался, не вышло из него умеренного и аккуратного лавочника-индивидуалиста, не интересно ему это. Вот сегодня духом Общего Дела слегка повеяло – не растерять бы, направить, сконцентрировать драгоценную подъёмную силу.

А вот прискорбная обломовщина состоит в том, что мнится нам, что всё случится как-то само собой. Мы вообще любим возлагаться на ход вещей, на невидимую руку рынка, на иностранного инвестора, вообще на Запад… Слава Богу, хоть на Запад перестали возлагаться, как на друга и учителя. Новый дух вернул нас к верной оценке Запада – как извечного нашего геополитического соперника и противника.

То, что мы хотя бы пытаемся начать мыслить на родном языке, вспоминаем русские слова взамен примелькавшихся иностранных – всё это симптомы того же явления – преодоления духовного морока Запада. ЛГ начала, как в забытые времена, борьбу с иноязычными словами. Но всё не так просто. То, что мы используем иностранные слова, свидетельствует о том, что мы пользуемся иностранными мыслями и иностранными вещами, которые не мы придумали и не мы пустили в оборот. Значит, нужны другие – которые придумали мы. Ведь слова рождаются вместе с рождением понятий, а они у нас – сплошь заёмные. А нам ох как нужны свои!

Сегодня – прекрасное время начать действовать в верном направлении. Не в политическом и паче того – экономическом отношении прекрасное, а – в духовном. Всколыхнувшаяся вера в успех, в самую возможность успеха, победы, рост доверия к высшей власти, пускай и авансом – всё это указывает на то, что в духовном отношении сегодняшний момент – особенный. Не упустить бы…

Что надо сделать?
В первую очередь надо сделать то, что когда-то сделал Ленин, получив политическую власть (вернее, подобрав её, валявшуюся бесхозно). Две базовые вещи: единый государственный банк и государственная монополия внешней торговли. Я помню, при советской власти в вестибюле Госбанка на Неглинной на стенке значилась капитально исполненная надпись : мы заменим множество банков на единый государственный банк. В.И. Ленин. Потом надпись стыдливо убрали. А мысль-то фундаментальнейшая. Архиважная мысль. Мириады отмывочных контор, возможность в любой момент без хлопот перебросить деньги на за границу – всё это делает совершенно невозможной никакую серьёзную народнохозяйственную работу в стране. Созидательную работу.

Даже неправые прибытки лихоимцев и казнокрадов не так опасны, если они остаются в стране и поневоле участвуют в её экономике. Сегодня они со свистом улетают на Запад. Нельзя морально (равно и юридически) оправдать воровство, но экономически не безразлично, куда текут хотя бы неправые деньги.

И второе – монополия внешней торговли. Если мы хотим индустриализироваться и преобразовывать страну, то нам потребуется политика разумного протекционизма. Протекционизм – это часть промышленной политики, которой сейчас у нас нет вообще: государство из экономики самоустранилось.

Эти две меры, о которых сегодня говорят очень многие, - это ещё не далеко не политика преобразований. Это только создание базовых необходимых условий для начала работы.

У нас в России можно отстроить современную промышленную инфраструктуру, да и саму промышленность единственным успешным у нас способом – мобилизационным. При определённом развороте событий я провижу мобилизацию молодёжи – всех, без изъятья – на гражданскую службу. Лучшие, кому можно доверить носить оружие, - те пойдут в армию. А остальные – на стройки народного хозяйства, где трудно, куда на коммерческой основе вряд ли кто поедет. Такая уж у нас страна: холодный климат, большие расстояния, скудный прибавочный продукт - оттого единственный способ жить и развиваться – это впрягаться всем миром. Важно только, чтоб было это по справедливости и действительно без изъятья, для всех. Сегодня жизнь несправедлива: почему это одни служат в армии, а другие сидят в каком-нибудь лингвистико-политологическом университете, от скуки поигрывая под партой в телефончик?

Единственный актор и демиург у нас – государство, как его ни пинай. Других нет. Воображать, что это сделает какой-то мифический частник – это смешно. Хотя бы потому что его – нет. Владелец хинкальной тебе что ли завод автоматических линий поставит? Государство должно наметить план, назначить ответственных, распределить ресурсы, увязать с другими планами… Работа трудная, но трудности – преодолимы, если есть воля и настрой на работу. «Никакая экономическая ситуация не может быть настолько безнадёжной, чтобы решительная воля и честный труд всего нарда не могли справиться с ней», - говорил Людвиг Эрхард, автор немецкого экономического чуда. И это чистая правда.

Сегодня, похоже, нашему народу пора сказать то самое «всемогущее слово вперёд». Момент хороший. Кстати, многие из тех, кто треплет эту цитату, забывают одну деталь: магическое слово это должно быть произнесено, как сказано Гоголем, «на родном языке русской души». То есть на языке справедливости, единства и доверия. Сотрудничества, а не борьбы каждого против всех. Значит, придётся сбросить паразитов – олигархов и их креативную обслугу. Это трудно: объедками с их стола питаются слишком многие, да и ниточки тянутся к мировым центрам силы. Но ведь трудно – не значит «невозможно».

СТАЛИНСКАЯ ЭКОНОМИКА КАК РЕЛИГИОЗНЫЙ ФЕНОМЕН
рысь
domestic_lynx
Вчера мне привелось участвовать в занятной конференции на экономическом факультете МГУ на тему «СТАЛИНСКАЯ ЭКОНОМИКА КАК ФЕНОМЕН МОДЕРНА».
Своё выступление я назвала

СТАЛИНСКАЯ ЭКОНОМИКА КАК РЕЛИГИОЗНЫЙ ФЕНОМЕН

Сталинскую экономику нельзя понять, не осознав её религиозную составляющую. Когда говорят о государственном атеизме, практиковавшемся на протяжении всего советского периода, это свидетельствует о крайней степени непонимания существа дела. Борьба советской компартии с религией не было на самом деле борьбой с религией – это было проявлением борьбы МЕЖДУ религиями. Религия коммунизма – царствия божьего на Земле - боролась с христианством и другими традиционными религиями.

Советский Союз сталинского периода имел существенные черты средневекового общества – по тому значению, которое в этом обществе имеет религия. Об этом писал Н.Бердяев в известном эссе «Новое средневековье».

Сталинское общество было переходом от мира модерна (по Бердяеву – «новой истории») к новому Средневековью. Разумеется, полного повторения истории не бывает, но какие-то существенные черты способны повторяться. В Средневековье сердцевиной всей жизни, её стержнем была религия. Они ни в коем случае не была ни частным, ни второстепенным делом, как в обществе Модерна, она была делом не просто важным, а самым главным в жизни.

Точно так же было и в сталинскую эпоху.

Экономика (как и в Средние века) носила не самодовлеющий, а подчинённый характер. Она была лишь средством, инструментом достижения религиозной цели – спасения, попадания в Рай. Рай в религии коммунизма – это было Будущее, в котором предполагалось создать царствие божие на Земле под названием коммунизм – мир полного довольства, культурного расцвета, общего дружного труда на благо всех.

В соответствии с этим находилось и государство – это была теократическая монархия во главе с красным монархом и верховным жрецом этой религии – тов. Сталиным.

То, что социализм – это религия, хорошо понял А.В. Луначарский. Понял и изложил в обстоятельной книге «Религия и социализм» (от которой впоследствии, впрочем, отрёкся). Там он правильно понял: социалист – это более религиозный человек, чем «старорелигиозный», как выражался Луначарский.

В то время (30-50-е годы) социалистическая вера была живой, горячей, деятельной. И она создавала колоссальную тягу, сравнимую с той, что производил в иные времена протестантизм. Эта тяга и совершила то самое чудо преображения России от лапотной до космической, от разрухи до сверхдержавы.

Каковы были основные догматы этой веры?

Горячая вера в человека и его могущество. Человек по существу заместил собой Бога.
Человек по природе добр и благороден, если что-то с ним не так, то это «родимые пятна капитализма», которые могут быть устранены воспитанием или перевоспитанием с помощью труда.

Что ещё больше сближает человека с Богом, это что он, человек, не имеет никаких препятствий для достижения любых целей. Он способен преобразовать природу, как находит нужным. Недаром большие инфраструктурные проекты, вроде строительства каналов, выходили за рамки хозяйственных инициатив, а имели выраженное религиозное содержание. Этот религиозно-преобразовательный
пафос хорошо передан в детском стихотворении о строительстве Днепрогэса «Человек сказал Днепру: «Я стеной тебя запру». Строительство, созидание, преобразование было не просто работой, но одновременно молитвой и путём к спасению. В результате любая, даже грубая и простая работа освящалась и обретала высший смысл: она превращалась в строительство Храма.

Разумеется, это не было всеобщим образом мысли и жизнеощущения. Социалистическая религия, как и всякая религия, задавала высокую планку, она говорила о должном. Сущее от должного могло отличаться довольно сильно. Вместе с тем людей, которые трудились истинно не за страх, а за совесть, по убеждению, а не ради вознаграждения в тех, сошедших со сцены поколениях, было много.

Человек способен на богоравные дела не в одиночку, а в коллективе. Коллектив наделялся некой священной силой: он всегда прав, он порождает из себя некую высшую мудрость, он служит опорой каждому отдельному его члену. «Оторваться от коллектива» - это большой грех. Цели коллектива имеют абсолютный приоритет над целями и интересами отдельного человека. Такое положение вовсе не подавляло, а, напротив, усиливало и возвышало инстинноверющего социалистической религии. Такому человеку было гораздо легче, чем индивидуалисту, сражаться и погибать «за други своя». Луначарский это правильно понял: «Отвергая себя ради вида (имеется в виду человечество – Т.В.), человек находит себя удесятирённо сильным». Кстати, Луначарский в своём богостроительстве полагал, что именно коллектив способен и должен породить из себя новую религию.

Коллектив в самом деле был мощной силой – одновременно и подавляющей и возвышающей личность. Он был своеобразной церковью. Её друзья.

Для того, чтобы богоравный человек был способен совершить свои богоравные преобразовательные дела, ему требуется Наука. Наука в социалистической религии наделялась божественными чертами. Она была, как Бог, всезнающей и всемогущей - если не сегодня, то в будущем. Точно так же она была всепроникающей: ко всем, даже самым пустяковым явлениям и делам жизни предписывался «научный подход». Научная профессия была одной из самых престижных и высокооплачиваемых в сталинские времена; и мировые научные открытия были сделаны советской наукой в тот период или в силу инерции, накопленной в то время.

Таковы были, в самом беглом изложении, догматы социалистической веры. Эта вера составляла костяк, фундамент советского общества сталинской поры. Его деградация произошла главным образом вследствие религиозного оскудения. Упадок культуры, науки, хозяйство – это всё вторично.

По-видимому, поскольку общество имело эту важную средневековую характеристику – центральное положение религии и церкви – то и само общество поневоле имело много средневековых черт. Впрочем, возможно, что в России просто сохранилось много черт традиционного, докапиталистического уклада, и они вполне пришлись кстати в сталинском социализме.

Важно отметить, что для меня Средневековье – это вовсе не абсолютное зло, а последовавший за ним капитализм – абсолютное (или даже относительное) добро. Представление о Средневековье, как о мире невежества и мракобесия, которое пришло к нам из эпохи Просвещения, - не отвечает исторической реальности. Средние века – это эпоха напряжённой религиозной жизни, философских исканий, создания значительных художественных произведений и хозяйственных открытий. Кстати, средневековое феодальное поместье, жившее натуральным хозяйством, являет нам пример хозяйственной самодостаточности и в силу этого – устойчивости. В отличие от капиталистического хозяйства, которое неустойчиво по своей природе, поскольку нуждается в постоянной экспансии и наличии некой эксплуатируемой периферии. Думаю, что в ближайшее время человечеству понадобится этот опыт: запрос на устойчивость растёт. Но это отдельная очень интересная тема.

Для сегодняшней темы важно лишь то, что Средневековье – это не ругательство и вообще не оценка - это просто набор характеристик.

Какие это характеристики?

ОБЩИННОСТЬ. Когда говорят об общинности, вспоминают обычно колхозы. Да, колхоз был чем-то весьма напоминающим традиционную крестьянскую общину, которую пытался разрушить Столыпин.
Но при советской власти общиной был и завод – практически любое место работы человека. Советский человек не просто работал и получал зарплату – он жил на работе, получая от неё все жизненные блага. Он жил в посёлке при заводе, квартиру ему давал завод, коммуналку этого посёлка обслуживал завод, дети его ходили в детсад при заводе, ездили в лагерь от завода, даже за грибами по осени трудящиеся часто ездили на автобусе, выделенном профкомом. Рабочее место было второй семьёй человека. В детстве я жила в Егорьевске в заводском доме, где все жители были работниками одного завода. Это действительно была одна семья. Как всякая семья, коллективы-общины бывали дружными или склочными, но это не было холодной продажей своей рабочей силы, как в марксовом «Капитале»: люди действительно чувствовали себя в семье. И семья реально им помогала.
Уйти из общины было психологически и организационно нелегко: человек связывался с местом работы тысячью нитей. Эта привязанность, ощущение «наш завод», «родной колхоз» заставляла трудиться лучше даже ленивых и неумелых.
Быть хуже других казалось стыдным, неловким, «от людей совестно».

Любопытно, что мои сегодняшние продавцы сегодня очень ценят некоторые советские приёмы и традиции: совместные поездки, доска почёта, значки и почётные звания.

ТОТАЛИТАРНОСТЬ. В коллективе-общине не было непреодолимой границы общественного и личного. Privacy, о котором заботливо печётся современный человек, не существовало. Общественное сливалось с личным, одно перетекало в другое. Парткомы и профкомы разбирали недостойное поведение пьющего мужа или гулёны-жены – в моём поколении это уже казалось дикостью и уродством. Но в той социально-психологической парадигме это было совершенно нормальным и правильным. И это было мощным социальным регулятором. Могли, кстати, вызвать на партком какого-нибудь начальника, чей сын ведёт себя неправильно, практикует чуждые нам нравы золотой молодёжи. В такой практике было что-то от публичной исповеди перед всей религиозной общиной, как это практиковалось в некоторых протестантских сектах. Коллектив постоянно наставлял человека на верный путь – как трудовой, так и вообще жизненный, реально помогая ему в движении по этому пути. Религия только тогда действенна, когда она даёт правила поведения, и есть церковь, которая следит за соблюдением этих правил.

Как такое положение способствовало хозяйственному росту? А вот как. Оно создавало для человека некие жизненные рельсы, по которым он катился. Он не должен был импровизировать. Для кого-то такое положение очень стеснительно, но для многих – благотворно. За это, собственно, некоторые любят, а другие ненавидят службу в армии – за то, что всё заранее предусмотрено и определено уставом и порядком прохождения службы.

Многие люди старшего поколения с тёплым чувством вспоминают времена, когда они были встроены в заводской трудовой коллектив. Моя свекровь часто цитирует слова из песни про «заводскую проходную, что в люди вывели меня». По её словам, старшие товарищи «пестовали и отслеживали» молодых специалистов, пришедших на завод, передавали им свой опыт, растили себе смену. Сегодня, каждому приходится «сочинять» себе жизненный путь самостоятельно. Для кого-то это благотворно, но для большинства – непосильный груз. В результате качество человеческого капитала, как принято теперь выражаться, а по старинному – кадров – очень ухудшилось. А кадры, как известно, … м-да… по-прежнему решают всё.

В советское время все были приставлены к делу, тунеядствовать, бомжевать было затруднительно. Рабочая сила, пусть и не слишком дисциплинированная и подготовленная, использовалась практически полностью.


НЕО-КРЕПОСТНОЕ ПРАВО. Трудовой коллектив сам по себе создавал привязанность к месту работы. Психологическую. Но было затруднение и организационное. Уволиться было не просто. Затруднения были самые разные – от брутального запрета во время войны и непосредственно после до более мягких: например, прервётся стаж, может чинить препятствия парторганизация, если увольняется член партии. Но в целом господствовало представление, что работать на одном месте положено долго. Если и расти – то на своём предприятии. Газетные очеркисты с умилением рассказывали о тружениках, у которых только две записи в трудовой книжке: поступил и вышел на пенсию. Такие люди были, и в немалом числе. У той же моей свекрови всего два места работы при общем стаже около пятидесяти лет. В школе нашего посёлка есть учительница, лет семидесяти, которая окончила эту школу, а затем лет пятьдесят в ней учительствует. Сегодня это скорее курьёз, а тогда было обычным м желательным делом. Это поощрялось. А вот противоположное поведение, напротив, осуждалось и критиковалось. Даже слово было изобретено – «летуны» - это те, кто «летает» с места на место. Безусловно, длительная работа на одном месте приучает среднего человека к дисциплине, порядку, воспитывает если не мастерство, то во всяком случае минимум профессиональных навыков. Зная, что тебе придётся тут работать долго, может быть, всегда, ты относишься к делу иначе, чем, если знаешь, что завтра можно сняться с места у двинуть куда глаза глядят. Так что некоторая прикреплённость к месту работы – это было полезно для дела, это внесло свой вклад в технологический рывок.

Особенно прочно были прикреплены к месту работы сельские труженики. Об этом много писано – об отсутствии паспортов у колхозников в сталинское время, что не давало им возможности уехать (разве что на стройку по оргнабору). Это нарушало фундаментальное право человека на свободу передвижения, выбор место жительства и рода занятий. И вообще это было крепостное право в ХХ веке! Верно. Но это - работало. Я даже не говорю о войне, когда всё-таки удалось прокормить и армию и не допустить массового голода. В 50-е годы деревня была многочисленная, живая. Дальше можно было бы дать какие-то льготы, разрешить элементы частной инициативы – всё можно сделать, когда на селе (или где бы то ни было) есть люди. Сегодня, когда в нечернозёмных сёлах осталось по три старушки – сделать ничего нельзя. Отток людей из сел начался не вчера, а аккурат тогда, когда это стало можно. Я живала летом в 60-е годы в живописной деревушке на Оке: она уже тогда активно превращалась в дачную. Сегодня в ней уже постоянно никто не живёт. Умерла деревня.

Так лучшие побуждения и гуманные принципы приводят к разрухе и запустению.

Вероятно, Господь дал нашему народу такую огромную территорию вместе с заданием её освоить. Трудное это задание, ответственное. Задача «закрепления кадров» стояла у нас всегда – так, как она никогда не стояла у других народов. И своеобразное крепостное право было у нас не так феодальным (у нас и не было феодалов в европейском смысле), как оргмерой закрепления кадров. Собственно, в замысле то, давнее, крепостное право предполагало прикрепление взаимное: помещик имел не столько право, сколько обязанность жить в своём поместье и организовывать труд крестьян, заниматься земледелием. Кто-то из семьи должен был служить, а кто-то жить на земле. К сожалению, помещики не выполнили своего сословного долга: они либо сибаритствовали, либо болтались по Парижам, доверив управление имением вороватому наёмнику.

Возвращаясь к сталинской экономике, можно сказать: она была одновременно устремлена вверх, к небу, и вместе с тем предельно реалистична. По-видимому, и сам Сталин, и его сотрудники хорошо понимали наш народ, его быт и нравы, понимали, что можно от него добиться, а чего нельзя.

СОСЛОВНОСТЬ

Советское общество в сталинскую эпоху было своеобразно сословным. Оно состояло из активно формировавшихся профессиональных корпораций. Ведь средневековые сословия – это и были профессиональные корпорации, определяющие место человека в системе разделения труда. Средневековые корпорации были наследственные. В сталинские времена социальная мобильность была очень высока: крестьянские дети становились врачами, инженерами или военными. Однако, как мне представляется, поощрялась привязанность людей к своей профессиональной корпорации. Введение после войны формы для многих гражданских ведомств – от лесников до дипломатов – преследовало эту же цель. Помню, в мидовско-внешторговской высотке на Смоленской была предусмотрена даже поликлиника и парикмахерская. Напротив – построили дома для сотрудников.

Поощрялись и так называемые «рабочие династии» - когда сын перенимал профессию отца, когда мать приводила дочь на родную фабрику. Собственно, это мощный фактор профессиональной подготовки. Конечно, если молодой человек имеет ярко выраженные таланты к чему-то другому, ему следует заниматься именно этим, но в среднем, заурядном случае, когда нет ни специальных талантов, ни особых устремлений, наследование родительского занятия – дело полезное.

Но своеобразная сословность в те времена проявлялась ещё и вот в чём. Люди, выбираемые в местные советы, продолжали работать на своих рабочих местах. Они представляли в органах власти интересы своей отрасли, людей своей профессиональной корпорации. Помню, моя бабушка-учительница, депутат местного совета, радовалась, что ей теперь удаётся провести какие-то важные идеи, связанные с образованием и школьным делом.

Вот таковы, в беглом очерке, основные черты религиозного общества – сталинского Советского Союза и его экономики.

И наконец самый интересный вопрос. Возможно ли повторение этого интересного опыта? Может ли случиться второе пришествие подобной теократической (или идеократической) монархии? Знать мы этого, конечно, не можем: в истории силён провиденциальный, роковой элемент. Но думается мне, - подобный поворот сюжета не исключён. Зависит он от того, будет ли найдена религия-идеология, сродственная нашему народу, та самая идея, которая, овладев массами, создаст надлежащую тягу и устремлённость. И сумеет ли наш народ выдвинуть вождя, способного повести народ под знаменем этой идеи.

Важно ещё вот что: эта идея не может быть цитатой из собственного прошлого: в прошлое вернуться нельзя. Мы уже пытались вернуться «на дорогу цивилизации» - пришли к разрухе. И списать у соседа, как двоечник контрольную, - тоже нельзя. Идти можно только вперёд.

У нас любят цитировать гоголевское «всемогущее слово «вперёд». Но, цитируя, упускают важный фрагмент. А ведь Гоголь вот что дословно сказал: «Где же тот, кто бы на родном языке русской души умел бы сказать нам это всемогущее слово "вперед»?» Заметьте: «на родном языке русской души» - это критически важно. Любые планы, будущие свершения, победы и достижения – всё это должно попасть в резонанс к вибрациям народной души. Как, возможно, протестантизм попал в резонанс к вибрациям немецкой. Не будет этого – ничего не получится.

Но хочется, чтобы получилось.

ОТКУДА МАРШИРУЕТ ПЯТАЯ КОЛОННА?
рысь
domestic_lynx
Наше противостояние с Западом вышло из скрытой, латентной формы и приняло очертания самые что ни наесть зримые. Собственно, противостояние России и Запада – это явление вечное, геополитическое, оно было сколько есть на земле Россия и Запад, но иногда оно тлеет, словно торф под болотистой почвой, а иногда – огонь вырывается на поверхность. И, знаете, при всей тревожности обстановки, испытываешь определённое облегчение: вещи названы своими именами, и не надо больше делать вид, что волк перевоспитался и стал травоядным другом барашка.

«ОТЕЧЕСТВО МЫСЛИ И ВООБРАЖЕНИЯ»

Опасностей для нашего народа вокруг – немеряно. Включённость наша в мировую экономическую и прежде всего в американскую финансовую систему и следствие этого – деиндустриализация и упадок сельского хозяйства; одновременно и в связи с тем - падение боеспособности армии, кадровый упадок во всех отраслях. Всё это так. Но всё-таки, представляется мне, эти трудности и опасности – поверхностные. Опасности эти велики, но они – внешние по отношению к народному организму. Если приняться за дело всем миром, любые руины можно разгрести и на их месте построить то, что требуется - от заводов и ферм до армии и школы.

Отстраиваться после разрухи нашему народу приходилось. Моя свекровь вспоминает: конце 44-го девочкой вернулась с родителями в освобождённое от немцев Запорожье из Челябинска, куда вывозили домну с Запорожстали, где отец её работал мастером. Вернулись – на развалины. А через пять лет семья переехала в благоустроенную квартиру. Это при том, что первой восстанавливалась промышленность, а потом уж строилось жильё. Так что внешние разрушения – не такая беда, когда люди действуют дружно и им указан верный путь.

Мне кажется, что у нашего народа есть более серьёзная – менее заметная - опасность.

Опасность эта – традиционное западничество интеллигенции.

Наше умственное сословие, названное у нас интеллигенцией, - очень легко превращается в пятую колонну Запада. Это что-то вроде аутоимунной болезни – когда организм не распознаёт вовсе или ложно распознаёт опасность. Западничество интеллигенции – это болезнь народного духа. И она может сыграть свою разрушительную роль. Да играет уже…

В интернете есть сайт predatel.ru, куда собраны высказывания либерально-креативной публики по текущим событиям. Вот Новодворская солирует: «Сегодня каждый порядочный россиянин должен желать поражения своему Отечеству… Мы всецело на стороне Украины, мы солидарны с её новой демократической властью и уверены, что российская агрессия встретит должный вооружённый отпор». Для людей старшего поколения, помнящих историю КПСС, здесь заметна реминисценция из большевистских прокламаций столетней давности: те тоже желали поражения своему правительству (заметьте: всё-таки правительству, а Новодворская – уж сразу Отечеству, чтоб не мелочиться). Это не удивительно: в большевистской психологии и идеологии был очень силён интеллигенский западнический элемент, поскольку их идеологи интеллигентами и были.

«Так стыдно не было с 68-го года», - подпевает Новодворской Леонид Гозман. Ну да, 68-й год, ввод войск в Чехословакию. Каждый интеллигент обязан стыдиться. А чего именно стыдиться? Того, что наша страна отстояла зону своих интересов, завоёванную кровью, между прочим. А как следовало бы поступить правильно? Вероятно, сдать её геополитическому противнику. НАТО сдать. Что и произошло по прошествии двадцати лет.

«Танк горит на перекрёстке улиц,/ Хорошо, что этот танк горит» , - написал по поводу этих событий бард Городницкий. Вдумаемся: поэт радуется, что горит танк ЕГО страны. Вот это, надо понимать, по вкусу тем, кто ратовал «За нашу и вашу свободу!».

Через сорок с лишком лет этот вроде бы невинный и даже возвышенный лозунг трансформировался в кровожадные фантазии Станислава Белковского: «Пятый флот США наносит тактический ядерный удар. Это делается за две секунды. Черноморский флот исчезает, и в этот момент мозги у всех становятся на место». Тут уж не танк, тут всё вокруг горит. И пускай горит синим пламенем – лишь бы сгорела империя зла, - так рассуждает российский интеллигент.

Они прикормлены? Они закуплены оптом и в розницу? Верно! Западные, американские главным образом, спецслужбы всегда прикармливали любую антисоветскую, антироссийскую и антигосударственную тусовку; делали это систематически и умело. Настолько умело, что это вызывает невольное уважение к их профессионализму.

Но не надо успокаиваться таким простым объяснением!

Беда в том, что взгляды, способ мышления этой либерально-креативно-антироссийской тусовки – широчайшим образом распространён. Он капиллярно проник в массы.

Отстаивать враждебный твоей стране интерес за деньги – это, конечно, плохо. Но бывает гораздо хуже. Гораздо хуже, когда делают это бескорыстно. Что называется, по любви. И таких тоже очень много – которые по любви. У меня есть хорошая подруга, - вовсе не политик, а учительница иностранных языков, даже не еврейка. Так вот она, всегда настолько пылко отстаивает позицию Америки и вообще Запад, словно состоит у Госдепа на окладе. При этом у неё и интереса-то особого к политике нет, не говоря уж о знаниях, – она просто привычно повторяет общепринятые в её кругу идеи. Привычные с незапамятных времён. Настолько привычные, что нет никакой причины пересмотреть или передумать их.

Вот в этом мне видится гораздо бОльшая опасность, чем в заполошных воплях Новодворской.

В этом одна из важнейших из причин, по которым удалось развалить СССР, и Запад сумел экспортировать общий кризис капитализма в бывшие социалистические страны, в СССР в первую очередь, превратив эти страны в свои полуколонии. Эта операция удалась четверть века назад с дивной лёгкостью, удивившей, говорят, даже ЦРУ, именно по причине традиционного западничества очень значительной части интеллигенции. Для нашей интеллигенции Запад всегда был и остаётся по сю пору «отечеством мысли и воображения» - как выразился какой-то восторженный автор ХVIII века про Францию. А интеллигенция – это сословие, создающее смыслы или, во всяком случае, их транслирующее. Поэтому что в голове у интеллигенции – то в голове и у общества. Верно: интеллигенция – не сама по себе, она всегда на службе у кого-то – у феодального князя, у буржуазного денежного мешка, у диктатуры пролетариата или у западных спецслужб. Вот меня и интересует вопрос: как так получилось, что наша интеллигенция – массово прозападная?


«ХОЛОПЫ ЧУЖОЙ МЫСЛИ»

В допетровской Руси профессиональной корпорации интеллектуалов не было. Наша интеллигенция – творение петрово: царь хотел создать образованное, главным образом, технически, сословие для своих преобразовательных нужд. Посылая недорослей учиться навигацким и иным наукам, вообще заставляя дворянских недорослей учиться положительным и полезным наукам - он исполнял своё намерение. Кстати, в этом году можно отметить 300-летие царёва указа об обязательном обучении дворянских недорослей.

Именно в те времена русский образованный человек приучился смотреть на европейца как на светоч мудрости. Иностранец – это учитель. По определению. Дело усугубилось тем, что дворяне массовым порядком воспитывались гувернёрами и учителями, во множестве наехавшими в Россию «pour etre ouchitel”, как сказано в «Дубровском». Часто в своём отечестве они были конюхами и кондитерами; впрочем были, особенно после Французской революции, и полезные, знающие люди.

История повторилась в начале 90-х годов ХХ века: к нам снова прибыли «светочи». Как им внимали! Кто-то заметил, что много позже было сделано эпохальное открытие: оказывается, и по-английски тоже можно сказать глупость. А вообще «французик из Бордо» - это наша вечная тема и историческое проклятье. У французика разные национальности и профессии, неизменно одно: он учитель и авторитет.

Можно сказать: это оттого, что наша наука и вообще просвещение – заимствованное. Да, исторически это так. Но это ничего не объясняет. В конце концов на уровне индивидуальной человеческой жизни любое знание, любое образование – заимствованное. Каждый у кого-то чему-то учился. Но потом вышел на свою дорогу, стал думать своей головой, шёл дальше учителя и превосходил его в знаниях и опыте. Обычное дело! То же может и должно быть в жизни коллективной личности – народа. Уже в XIX веке, не говоря о ХХ, мы в просвещении стояли «с веком наравне», тем не менее ощущая себя убогими и второсортными. Мы как-то всегда недооценивали собственную мысль, даже самую способность к собственной мысли: чего, дескать, об этом думать, когда немцы всё равно всё придумали или придумают в ближайшее время?

Русский образованный человек и в XVII и в XIX веке думал о русской действительности на иностранном языке – притом не столько на языке как таковом, французском или немецком, сколько на языке чужой мысли. Наши мыслители обычно пытались набрасывать на русскую действительность понятийную сетку, сформированную применительно к совершенно иной жизни и иной действительности. В результате получалась совершенно несообразная и не отвечающая реальности картина. Получалось, что наша русская действительность – совершенно неправильная, потому что не ложится в рамки модели, которая сформирована для совершенно иной реальности.

Об этом хорошо сказал В.О. Ключевский в замечательной статье «Евгений Онегин и его предки»: «Когда наступала пора серьезно подумать об окружающем, они начинали размышлять о нем на чужом языке, переводя туземные русские понятия на иностранные речения, с оговоркой, что хоть это не то же самое, но похоже на то, нечто в том же роде. Когда все русские понятия с такою оговоркой и с большею или меньшею филологическою удачей были переложены на иностранные речения, в голове переводчика получался круг представлений, не соответствовавших ни русским, ни иностранным явлениям. Русский мыслитель не только не достигал понимания родной действительности, но и терял самую способность понимать ее. Ни за что не мог он взглянуть прямо и просто, никакого житейского явления не умел ни назвать его настоящим именем, ни представить его в настоящем виде и не умел представить его, как оно есть, именно потому, что не умел назвать его, как следует. В сумме таких представлений русский житейский порядок являлся такою безотрадною бессмыслицей, набором таких вопиющих нелепостей, что наиболее впечатлительные из людей этого рода, желавшие поработать для своего отечества, проникались "отвращением к нашей русской жизни". «Холопами чужой мысли» назвал Ключевский своих соотечественников, и по существу он был очень прав. И учение Адама Смита, и марксизм – все эти учения не то, что неверны сами по себе, а мало описывают нашу реальность. Всё это некая «приспособленная» философия и политэкономия – как бывает «приспособленное» помещение, а не построенное специально для данной цели. В результате интеллигентам начинало казаться, что не иностранное учение негодно, а наша русская жизнь какая-то кривая и второсортная, т.к. не отвечает передовому учению. Только сейчас постепенно начинает пробиваться и овладевать образованными людьми мысль о том, что Россия – это особая цивилизация и соответственно для её описания требуется совершенно особый, оригинальный понятийный аппарат. Но эта работа – в основном дело будущего. Не растерять бы этот порыв.

В этом исторический грех русского образованного сословия – в идейном низкопоклонстве. Мы с дивной лёгкостью всегда втравлялись в роль духовной колонии Запада. А от духовной зависимости легко перейти к зависимости физической. Такое уморасположение значительной части интеллигенции делает её лёгкой добычей иностранной пропаганды, иностранных спецслужб и вообще геополитического противника.

После войны, в 1947 г., правда, была сделана попытка – очень полезная по существу - преодолеть эту прискорбную черту. Инициатором стал физик П.Л. Капица, написавший письмо Сталину о том, как мало мы ценим свою мысль и как сильно – заграничную. По свидетельству К.Симонова, Сталин сказал на встрече с писателями: «Если взять нашу среднюю интеллигенцию, научную интеллигенцию, профессоров... у них неоправданное преклонение перед заграничной культурой. Все чувствуют себя еще несовершеннолетними, не стопроцентными, привыкли считать себя на положении вечных учеников... Почему мы хуже? В чем дело? Бывает так: человек делает великое дело и сам этого не понимает... ...Надо бороться с духом самоуничижения..."
Но, к несчастью, тогдашний агитпроп, действуя с изяществом слона в посудной лавке, превратил нужную инициативу учёного в нелепую вакханалию. Результат, если и был, то только отрицательный.

В чём причина такого положения? Мне думается, в обломовщине, в умственной лени. Лень думать своим умом над своей жизнью и своими делами, а хочется списать у соседа, как двоечник контрольную.

НЕЛАДЫ С СОБСТВЕННОЙ ГОЛОВОЙ

Ещё одна особенность нашей интеллигенции, делающая её лёгкой добычей иностранных спецслужб и просто антироссийской пропаганды, - это её принципиальная безгосударственность. Наш типичный интеллигент не понимает значения государства, не любит его, не ценит и рад был бы свергнуть. Ну или как-нибудь обойтись без него. Он не ценит государства ни вообще, ни в частности, тем более, исторического российского государства. Ну, ещё с каким-то вымышленным идеальным государством он мог бы мириться, а вот с государством реальным с его бюрократией, жестокостью, тупостью и прочими несовершенствами – ни за что. Тут же выволакивается на свет «слезинка ребёнка», «кровавая гебня», ненавистные чиновники, от которых хочется держаться подальше. Наш интеллигент не видит в государстве «воплощение духа народа», как считал Гегель или «позитивно-правовой образ Родины», как считал Иван Ильин.

Интеллигент всегда противопоставляет себя государству. В типичном интеллигентском сознании всегда есть белые и пушистые МЫ и гадкие ОНИ. При советской власти ОНИ были райкомовцами-обкомовцами, до революции эту роль играло царское самодержавие, сегодня это чиновники, но это всегда что-то гадкое, враждебное и совершенно чуждое, вроде инопланетян, откуда-то взявшихся и захвативших добрых и невинных НАС, неизменно пребывающих в добре и правде. Мысль о том, что гадкие ОНИ – это те же МЫ, только более шустрые и энергичные, вызывает у нормального интеллигента раздражение и нервное отрицание. ОНИ – это тупость, гебня, тотальный идиотизм.

Наша бюрократия и вообще государственная работа, в самом деле, очень далеки от идеала, и глупостей там – предостаточно. Но уму-то откуда взяться, если типичный наш интеллигент государственной работы чурается, презирает её и аккуратно обходит, как кучу нечистот?

В этом тоже историческая традиция. Наше умственное сословие, созданное государством, в принципе должно было верно служить его нуждам. А как по-другому-то может быть? Некоторое время так и было: образованные и знающие люди шли рука об руку с властью, помогая ей; ни Ломоносов, ни Фонвизин не были интеллигентами в том специфическом смысле – обязательной фронды - которое это слово приобрело потом.

Первым интеллигентом – в том самом, особом, нашинском, смысле - стал Радищев, который вместо помощи и дельного совета власти - её, это самую власть, энергично проклял. Так было положено начало третий век длящейся распре русского государства в его умственным сословием.

Почему-то принято этим фактом гордиться, а вообще-то это одна из трагических нелепостей нашей жизни. Это что-то вроде того, как если у человека нелады с собственной головой. Вина, безусловно, взаимная. Ключевский в своих записках, не предназначенных к публикации, выразился по этому поводу просто и матерно: «Борьба русского самодержавия с русской интеллигенцией – борьба блудливого старика со своими выб […]дками, который умел их народить, но не умел воспитать. (Ключевский В.О. Афоризмы. Исторические портреты и этюды. М. Мысль, 1993, с. 58).

Это очень верно: по существу дела, интеллигенция была создана ГОСУДАРСТВОМ дважды: при Петре и при Сталине. И обе русские интеллигенции ударились во фронду вместо конструктивного сотрудничества с властью. Фрондировать хотя бы мысленно, держать кукиш в кармане, просто молча презирать всю это возню, испытывать презрение к «запутинцам» - вот интеллигентское comme il faut от Радищева до Навального.

В чём причина такой традиции? Мне кажется, она всё в той же обломовщине. С одной стороны - «голубиная чистота души», свойственная Илье Ильичу, и устремлённость к идеалу. С другой стороны, лень и неспособность найти способ продуктивно жить и действовать в условиях реальной, а не идеальной действительности. Отсюда – радикальная революционность, тотальное отрицание существующего порядка. Вообще, радикальные революционеры, тотально отрицающие существующий миропорядок, - это обычно люди мало что умеющие в жизни и уж точно не умеющие найти себе место в реальной действительности. «Найти место» не в смысле «приспособиться», а скорее «реализоваться», «стать полезным». Потому что чтобы найти своё место нужна энергия, хватка, не книжное знание этой самой действительности, настоящих, а не выдуманных людей. А этого-то как раз и нет. Так что ничего не остаётся, как отрицать. Точно так, как сочинители научных проектов, отрицающие все существующие основы науки, - это скорее всего невежды.


Вообще, радикальное отрицание – это очень часто проявление обломовщины и никчёмности. Для поддержания душевного равновесия и сохранения умственного гомеостаза такому человеку очень нужны ужасы нашего репрессивного государства, гадкие чиновники, Путин, узурпировавший власть, - всё это оправдывает малоуспешность и общую никчёмность существования.

Подобное жизнеощущение, прозванное выдуманным Тургеневым словцом «нигилизм», очень характерно для русской интеллигенции.

Людей такого душевного и умственного склада – много. Это прилежные слушатели «Эха Москвы», как прежде какой-нибудь «Свободы», часто преподаватели чего-нибудь гуманитарного, нередко знающие по-английски и сдержанно гордящиеся тем, что не смотрят центральные каналы ТВ, потому что там грязная казённая ложь. Они благородны, начитаны и и нервно требуют введения истинной демократии и правового государства прямо с ближайшего понедельника.

Этих людей западным спецслужбам даже и покупать не надо: достаточно их слегка приласкать и поругать Путина – и они готовы. В августе 91-го это они «защищали демократию», а до этого – ходили на митинги, требуя отмены 6-й статьи Конституции и всяких прочих отмен и свобод. Некоторые из тех, давних, за прошедшие десятилетия чему-то научились и что-то поняли, но выросла смена новых нигилистов. Генотип нашей интеллигенции так просто не меняется.

И сегодня это может оказаться по-настоящему опасным.

УКРАИНА: ГОЛОДНЫЕ, НО ГОРДЫЕ , или Почему у нас не удаётся капитализм?
рысь
domestic_lynx
Любопытно наблюдать, как преломились украинских события в нашей маленькой жизни – в нашей компании на Украине. У нас, как я упоминала, есть бизнес на Украине – не слишком большой. Довольно сказать, что Новосибирская область продаёт едва не больше, чем вся незалежная.

Одним из руководителей этого бизнеса является такой Саша Гаенко (фамилия изменена), киевлянин - о нём я тоже писала; прошу прощения за вынужденный повтор. Гаенке легка за 50; когда-то учился с моим мужем на Физтехе. Была у них такая киевская группа. Они сколько-то курсов учились в Долгопрудном, а потом украинцы ехали к себе и там доучивались на местной базе: их готовили по специфически местной проблематике для работы в местных институтах и на предприятиях.
Закончил, тут вскоре грянула незалежность, работать стало негде, денег не платили, ну, надо что-то делать. У Саши тёща оказалась мастером производственного обучения в швейном ПТУ, ну и создали они с Гаенко мастерскую по пошиву купальников из итальянского трикотажа. Ничего себе такие купальнички. Тем и кормились. Сбыт не велик: Гаенко очень опаслив, боится того, боится этого, а в бизнесе нужен здоровый пофигизм.

Помимо купальников пытался участвовать в политике. В некий момент искренне воспламенился идеями незалежности и даже однажды рассказывал мне, как его угнетала Россия. Я с удивлением спросила: «В Долгопрудном на Физтехе что ли угнетали?» Он понял, что сболтнул чушь, вернее, не в той аудитории сболтнул, и, как говорится, съехал с темы.

Потом из политики его выперли: в современной политике даже слегка идейные люди нетерпимы. Гаенко был идейным, действительно, слегка: то ли за Батьковщину радел, то ли за киевскую недвижимость, которую мечтал прикарманить, как было принято в их кругах. Но и такая идейность оказалась лишней, и его попёрли.

Мы возобновили знакомство с Гаенко, когда нам потребовался надёжный и вменяемый человек для поставок товаров нашей компании на Украину. Он согласился охотно, и работает вполне исправно. В сущности, он логистик. Купальники + работа у нас – вот и вполне приличный заработок.

Правда, Гаенко – попивает. Отчасти этому способствует его работа у нас. Его семейный бюджет выстроен на базе «купальных» доходов, а тут вдруг свалились лишние деньги. Гаенко нанял водителя, и теперь отпала проблема возвращения домой в трезвом виде – ну и пошло-поехало. Мы взяли его с нами и нашими продавцами на Кубу в прошлом году – так он очень редко появлялся на пляже, предпочитал квасить в номере. Несмотря на спортивное прошлое и хорошую фигуру, физиономия у него понемногу, но неуклонно приобретает характерный вид помятой сливы. Жаль…

У Гаенки жена-домохозяйка и единственный сын, к которому он очень привязан, много ему уделял внимания. Устроил его в какую-то особую школу, он имел способности к физике-математике, Гаенко сам с ним занимался, готовил к участию в каких-то особенных олимпиадах, надеялся вырастить из него то ли физика, то ли программиста какого-то непростого; муж, помню, советовал послать его на Физтех… А потом – можно и уехать за границу и стать высоким профессионалом, потому как на Украине-то что делать - мечтал Гаенко. Парень делал большие успехи. Но вот недавно узнала: сын, оказывается, поступил вместо физики на международные отношения в киевский университет. Не знаю, почему так случилось. Видимо, стать физиком хотел папа, вернее, хотел реализовать в сыне то, чего не удалось самому, а сын – сын вовсе ничего такого не хотел.

Вот такая история о пьющем фабриканте купальников, не случившемся физике. Упаси, Боже, я не считаю, что любой физик лучше любого торговца и производителя купальников. Вовсе нет! Но факт остаётся фактом: изготовить физика гораздо труднее, чем торговца купальниками. И, главное, в передовых странах есть физики (наряду с фабрикантами купальников), а вот в отсталых – фабриканты купальников есть, а вот физиков – нэмае. Откуда и куда движется Украина – показывает эта маленькая человеческая судьба.

Вот об этом я когда-то писала. Теперь – НЕКОТОРОЕ ПРОДОЛЖЕНИЕ .

Как только начались события на Майдане, Саша начал слать мужу удивительные смс-ки: как я ненавижу вашу власть, какой ужасный Путин. Дальше – больше: как я ненавижу Россию и всех москалей! Муж, довольно невозмутимый по природе, относился к этому делу юмористически: пьющие люди, считал он, вообще имеют гротескное восприятие действительности. Работает – ну и ладно, а его политологические и философские изыскания и убеждения – это дело личное.

Не тут-то было! Не добившись от мужа политической дискуссии, на которую он, по всей вероятности, нарывался, Гаенко закусил удила. Накануне праздников объявил: на годичное собрание нашей компании он приехать не может ввиду политических событий. И вообще он к москалаям ни ногой! А надо сказать, что на этот так называемый форум, проводимый в подмосковном доме отдыха, съезжаются продавцы со всего бывшего СССР, и участию в нём у нас придаётся большое значение, что Гаенке отлично известно. Такое поведение, конечно, выходило за рамки личных философских убеждений, поэтому мы начали прикидывать, кем и в какие сроки его надо заменить: такие работники, которые, путают бизнес и политическую бузу – никому не нужны; нам, во всяком случае, таких точно нэ трэба. 7 марта, в субботний день, Гаенко, видимо, приняв для храбрости, звонил мужу примерно раз в час, путано излагая свои убеждения. Муж пытался его урезонить и вернуть к реальности, но тот – возвращаться категорически не желал. На том и закончилась карьера Гаенко – у нас, во всяком случае. Он ещё числится в компании, но замена его – дело самого ближайшего будущего. Тем более, что есть по меньшей мере две реальные кандидатуры на это место. Ничего личного – только бизнес.

К чему я об этом пишу? А вот к чему. Мы, русские, хоть великороссы, хоть малороссы, - крайне некапиталистический народ. Что такое вообще капиталистический народ? Что я под этим подразумеваю? Вслед за Максом Вебером подразумеваю то, что на первое место человек ставит задачи заработка, а остальное – по остаточному принципу. Всё по остаточному признаку: отдых, развлечения, общение с себе подобными, философские убеждения и т.п. У таких народов капитализм – удаётся. У них есть тот самый трудно уловимый, но реально существующий «дух капитализма», которому Вебер посвятил толстый том. Оттого у них и формируется предпринимательский класс, который способен решать важные народнохозяйственные задачи.

Разумеется, у каждого народа есть прослойка мечтателей, философов, босяков, наконец, которых заработок не мотивирует. Все они по-своему нужны и полезны. Но в нашем-то случае комизм ситуации в том, что мечтателем по складу сознания, человеком абсолютно некапиталистической душевной формации, оказывается… предприниматель! Ведь Гаенко, смех сказать, буржуй, фабрикант (купальников). А мыслит – как типичный то ли босяк, то ли интеллигент (их ментальность часто смыкается). Для него задачи заработка – далеко не достигают той ценности, что идеалы незалежности или сакральная ненависть к Путину. Забавно, что при этом решительно никакого нравственного выбора Гаенке совершать не требуется: ради заработка он не должен делать что-то ПРОТИВ своих убеждений, наносить вред «ридной нэньке» (или как это там по-малороссийски зовётся), изменять товарищам по оружию, продавать душу дьяволу или делать что-то подобное. Вовсе нет! Он может иметь любые произвольно взятые убеждения: нацистские, бендеровские, сепаратистские или, напротив, шовинистские, антирусские любого градуса накала, может веровать в древних укров и прилежно ненавидеть Путина. Единственно, что от него требуется – делать то, что он делал всегда. То есть работать и зарабатывать деньги. Больше и лучше работать – больше зарабатывать.

Вот этого-то Гаенко не хочет! Эта низкая суета не совместима в его сознании с поистине интересным и ценным – ненавистью к москалям, например. При этом Гаенко вовсе не богат, а получаемый у нас заработок – для него важен и существен. Мало того, он в семье единственный кормилец, а жить они привыкли с определённым комфортом. И тем не менее…

Вот это я и называю некапиталистическим сознанием.

Когда-то, по другому поводу, я написала пост под названием «Зачем предпринимателю предпринимать?» - о том же. О том, что наши предприниматели бросают свою предпринимательскую деятельность, как только достигают некоторого уровня житейского комфорта, который отвечает их представлениям о красивой жизни. Ну его, предпринимательство это, то ли дело – посидеть помечтать.

Именно поэтому у нас никогда не было по-настоящему самостоятельного и активного предпринимательского класса. Наши капиталисты были слабы и несамостоятельны, льнули к государству – к госзаказам, к казённым подрядам… Может быть, наша национальная буржуазия просто не успела развиться, но факт остаётся фактом. Большие предприятия часто, слишком часто принадлежали иностранцам. Или, если они имели стратегическое значение, устраивались под рукой государства. И вовсе не потому, что русские цари были социалистами в душе – просто по-другому не получалось.

Вот вчера побывала в родной Коломне и увидела там большой плакат (или билборд что ли). Там говорилось о Коломенском машиностроительном заводе, основанном ещё в 19-м веке. Тут же портретики основателей в генеральской форме: братья Струве Аманд Егорович и Густав Егорович – немцы на русской службе. Таких было много; пишут, что самому Бисмарку предлагали остаться в России и поступить на русскую службу, но у «бешеного юнкера» оказались другие планы. Что значит, что немецкие братья в генеральской форме? А то, что завод был – казённый, а они соответственно - на царёвой службе. Вот таковы истоки завода, куда когда-то были направлены по распределению мои родители.

Многое, многое становится понятным, если смотреть на явления не умозрительно, «сверху», а снизу, из глубины человека. Многое тогда становится понятным. В том числе и наш глобальный капиталистический неуспех. Просто мы – некапиталистический народ.

Более того, мы – народ не профессиональный. Это я не к тому, что мы ничего не умеем и нечего надеяться научиться. Среди нас, слава Богу, встречаются знатоки и умельцы, т.е. профессионалы. Хотя, надо признать, что их чрезвычайно мало. Можно встретить затейников и изобретателей, а вот простых специалистов – в чём бы то ни было – остро недостаёт. Наш человек (в массовом случае) не видит в своей профессии чего-то внутреннего для себя, какой-то своей сущностной характеристики, своего Пути. Профессия для нашего среднего человека – это что-то поверхностное, чисто внешнее, не затрагивающее душевных глубин. Это легко бросить, поменять, отказаться от своей деятельности под влиянием чего угодно – вроде как Гаенко отказался.

Помню, однажды на занятии с продавцами я попросила аудиторию письменно закончить фразу «Я - ….». Чего только народ ни писал! «Я – женщина», «Я – мать». «Я – человек». Даже эдакое: «Я – несущая свет». Только некоторые написали простое и будничное: «Я – продавец такого-то товара в такой-то компании». Нечего и говорить, что именно эти редкие люди имеют стабильно высокие заработки и большие успехи.

Немецкое слово Beruf , которое сегодня значит просто «профессия» – изначально означало «призвание». До Лютера его использовали в смысле призвания к религиозному служению – Бог тебя призвал. А протестанты внесли в копилку человечества важную идею, во многом преобразившую мир: призванием, равным религиозному, может быть работа лавочника, или садовника, или портного, или предпринимателя. Всё может быть предметом его «мирской аскезы», религиозного служения. Разумеется, сегодня об этом никто не помнит, но в культурной подкладке немцев это ещё осталось – идея профессионального долга, профессионального служения.

Причём это не только у протестантских народов, у итальянцев я это тоже встречала. Помню, когда-то, очень давно, один итальянец написал мне стихотворение, где среди банальной лирической дребедени, из которой не осталось в памяти ни слова, есть строчка, которую я запомнила: «Я не поэт, я – монтажник» (он, действительно, был монтажником по профессии и приезжал на так называемый шеф-монтаж оборудования). Этот парень ни на минуту не забывал, что он – монтажник. Гордился этим, вкладывался в это, накрепко связывал это с собой. Этот не сказал бы «Я – человек», он – монтажник.

Мы же по своему миро- и самоощущению – перекати-поле. Идея профессионального долга у нас не сильна. Профессиональное для нас – это что-то поверхностное, внешнее, вроде одежды, которую можно легко скинуть. Наверняка кто-то уже изготовился возражать возмущённо: я бы рад быть профессионалом, но гадкие ОНИ не дают, они развалили народное хозяйство, поставили нас на грань выживания – ну, знаете, что в таких случаях принято говорить. Это верно. Но лишь отчасти. Тут, наверняка, есть и обратная зависимость. Вполне вероятно, что народное хозяйство было разорено с такой дивной лёгкостью именно потому, что не нашлось профессионалов, которые бы этому воспрепятствовали. Эта самая промышленность, которую мы безжалостно развалили, и о которой теперь ритуально печалимся, ни для кого не была ВНУТРЕННИМ, СВОИМ делом – ни для высших, ни для низших. Её и сбросили, как обузу…

Не случайно в тот период, когда Советский Союз был успешен, было эмпирически нащупано: организовывать работу должно государство и при этом человек должен быть так или иначе привязан к месту работы. Во всяком случае, смена места работы и рода деятельности была затруднена. Тут, конечно, была опасность оказаться привязанным к ненавистной деятельности, но это и позволяло достичь какого-никакого профессионализма. Нашего человека необходимо приставлять к делу и ставить на рельсы: сам он с высокой степенью вероятности уйдёт и побредёт невесть куда. Что делать: раз нет внутренней опоры – приходится создавать внешние подпорки.

Вот на такие мысли натолкнул меня курьёзный эпизод с Сашей Гаенко, нашим украинским другом и сотрудником. Недурным парнем, но, к сожалению, ни разу не предпринимателем и не профессионалом.

А ведь бывали и в украинском народе профессионалом! Вот взять великого украинского философа, уроженца Киева, Миколу Бердяева; я его очень ценю и часто перечитываю. Тот Микола был даже почти соседом Гаенки, по Андреевскому спуску. А в 1917-м году оказался он в Москве, среди москалей, на Арбате. Тут революция, прямо как нынче в Киеве, стреляют; в дом, где жил Микола, попал снаряд и оторвал угол. И что, вы думаете, делает украинский мыслитель? Сидит дома и … философствует. Пишет свои философские труды. Оттого, наверное, и читают его через сто лет, что был он – профессионалом, хотя не имел даже высшего образования.

Впрочем, есть ещё одна мысль. Вот она. Нам нужна какая-то высшая идея – тогда мы будем работать. Копейкой нас не прельстишь, не заманишь. То есть прельстишь, конечно, но ненадолго. Возникни где какая-нибудь яркая идея, привлекательная химера – и бросим мы копейку, и побежим в припрыжку за химерой. Чтобы этого не случилось, нашему человеку надо дать идею, которая бы труд его облагородила, сакрализировала, освятила. Когда это было, хоть на короткий срок, - наш человек горы сворачивал. Когда не стало – заскучал и побрёл куда глаза глядят.

А Саша, что Саша… Пойдёт он, ветром гонимый, на все четыре стороны. Ругмя ругая Путина и москалей за те гонения, что претерпел он за преданность отечеству и благородство убеждений.

ДАЁШЬ МЕЖДУНАРОДНУЮ ИЗОЛЯЦИЮ РОССИИ!
рысь
domestic_lynx
Мой отец, ветеран Великой Отечественной, провоевавший её, начиная с Финской, говорил: «Пока живы генералы, видевшие немецкие танки под Москвой, разоружения не будет. Вот когда помрут, тогда – возможно».

Так именно и случилось. Старое поколение, помнящее войну, лишения, трудности – ушло, а новое, наше или чуть старше – уже как-то не верило… а во что, собственно, не верило? – видимо, в то, что взаправду с нами может случиться что-то серьёзное. Что вообще в мире способно происходить что-то серьёзное. Мы перестали верить, что у нас в мире есть враги. Это коммуняки придумали – врагов, вернее, «образ врага». А на самом деле, никаких врагов нет и быть не может. Разве что те же самые коммуняки, которые не пускают нас в светлый мир цивилизации и прогресса.

Как младенец, выросший в стерильной атмосфере, мы не развили социального иммунитета. У нас не сформировался механизм опознания опасностей. Я даже не говорю, что мы не сформировали способности им, опасностям противостоять – это-то самом собой разумеется – мы даже видеть эти опасности не научились. Мы зажирели, расслабились (вернее, не нарастили силы), уверовали, что булки растут на деревьях, и постепенно стали думать, что все проблемы лежат в области стиля, дизайна и выбора эффективных методик похудения.

Речь идёт о моём поколении.

Это поколение, рождённое с середины 50-х до середины 60-х, поколение тех, что сейчас у власти, жило, не приходя в сознание. Избалованные дети тех, кто зацепил войну хотя бы в детстве и помнит, что голод, холод, опасность - бывают взаправду, а не только в ужастиках, мы, в отличие от родителей, ничего такого не видели, не помнили и не особо верили, что это бывает в жизни.

Начиная с 70-х, приличные люди, продвинутые, как теперь говорят, в армии не служили. Нет, не откашивали, а так, знаете, легально: проходили подготовку в вузе. В 80-х был недолгий период, когда стало не хватать призывников и военные выхлопотали себе дозволение брать студентов. Я знала нескольких парней, которые, поступив в вуз и отучившись год, уходили в армию, а потом возвращались и доучивались. Это вызывало шквал возмущений и, думается мне, внесло свой вклад в крах системы.

Эти же продвинутые моего поколения не только не служили в армии – они и на заводах не работали. Не то, что рабочим, - и инженером тоже. Работа на заводе – нормальный жизненный путь в поколении отцов – в поколении детей стал казаться чем-то убогим и устаревшим. Вынужденным. Да, надо было отработать по распределению, даже отцы-начальники отправляли сыновей на завод – ради строчки в послужном списке. Но престижные люди, центровые, работали хотя бы в НИИ, если уж нет возможности устроиться куда-нибудь по заграничной части – в МИД, во Внешторг, да хоть в одел внешних сношений какого-никакого министерства. Центровые работали в науке, очень любили в высшем образовании: ни за что не отвечаешь, работа до полдня. Это не сравнить с «реальным сектором», где надо гнать план и нести ответственность за работяг.

Почему я говорю о центровых, о детях начальства? Их ведь было в процентном отношении очень немного. Это верно. Но они создавали атмосферу, вектор устремлений. Мораль господствующего класса – господствующая мораль, а его мысли – господствующие мысли.

Жизнь была не слишком богатая, но всевозможно гарантированная, притом для всех. Многое получалось даром – из так называемых общественных фондов потребления: все эти путёвки в лагеря для детей (сегодня они имеют вполне реальные и кусачие цены), всякие там профсоюзные экскурсии, кружки в домах культуры, да мало ли что... А когда человек получает что-то даром – его естественная реакция: мало дали. Или не того качества. И вообще на свете есть то же самое, но гораздо лучше.

Мы были избалованными детьми. Нет, богатства особого не было, но избалованные дети бывают и в не слишком богатых семьях. Достаточно давать им блага даром и уберегать ото всего плохого, в том числе от последствий их же поступков. Тогда они будут избалованными при любом, самом скромном, достатке.

Избалованные дети, как я уже говорила, не верили в плохое, в опасность, во врагов. До такой степени, что всего этого в упор не видели. Или как-то так объясняли себе, что это вовсе не опасность, а так, пустяк, к нам не относится. Уничтожили Югославию или Ливию? Сами виноваты: зачем допускали к власти бяку-диктатора? Обнищали и выродились инженеры и учёные? Сами виноваты: не сумели вовремя перестроиться и изучить современную науку успеха. Пустеют сёла, а теперь и города? Сами виноваты: не сумели войти в рынок и адаптироваться к новым вызовам.

Истинными проблемами избалованным детям казалась посадка Ходорковского или неправильный подсчёт голосов на выборах, о которых не всякий припомнит, кого и куда выбирали.

И вот теперь в эту вымышленную, почти что виртуальную жизнь грозит ворваться реальность.

США и примкнувшая к ним Европа грозят нам международной изоляцией, едва не блокадой.

И, знаете, меня это радует. Это – шанс.

Так что сделайте одолжение, наши западные друзья. Хорошо бы запретили въезд нашим чиновникам. Не только к чему-то там причастным, а чтоб уж до кучи – всем: поди там разберись, кто к чему причастен. Плюс их чадам и домочадцам. Ну и ещё немедленно выслать на родину обучающихся там детей. Хорошо бы вообще всех студентов выслать; пускай на родине доучиваются. И на каникулярные курсы английского детей из Рашки не принимать; тем более, что толку от этих курсов – почти что нуль.

Выгнать нас из разных там организаций, начать с ВТО, далее по всем пунктам.

Сделайте одолжение господа-товарищи! И нефти с газом покупайте поменьше, пожалуйста. Тогда…тогда мы, может быть, одумаемся и примемся за работу. Наконец – под давлением обстоятельств непреодолимой силы – займёмся своими делами. Начнём восстанавливать разрушенную промышленность, будем, страх сказать, заново создавать станкостроение (и вообще машиностроение). Начнём клепать свою сельхозтехнику, ткать материю, растить бычков и делать всё, что надо для жизни большому и вовсе не безрукому народу.

Есть такие люди, которые начинают действовать только в состоянии цейтнота, аврала, близкой катастрофы. Они даже как-то неосознанно приводят свою жизнь в такое положение, чтоб в ней не переводились цейтноты и авралы, потому что подсознательно ощущают: только так они могут чего-нибудь добиться. Мне иногда кажется, что именно такой характер у коллективной личности – русского народа. Спокойная планомерная работа в благоприятных условиях у нас как-то не складывается: аврал нужен.

Впрочем, понять всех можно. Высокий рубль, нефтяные доходы – всё было за то, чтобы купить за границей, а не делать самим. Это было огромное искушение – и мы его не одолели. В результате мы все, как народ, деиндустриализировались, а попросту говоря – поглупели, обезручили, разучились. У нес было второе станкостроение в мире (первое в США), а сегодня его почти что не осталось. Нужен станок, автоматическая линия – пошёл и купил за границей, в Китае, например. А ведь когда-то станкостроение Китая создавалось с помощью «старшего брата» - СССР. Между прочим, после 91-го года некоторые относительно молодые инженеры-станкостроители – дети друзей моих родителей, которые тоже были станкостроителями, уехали работать в Китай, там и осели. Тогда многие инженеры обычных, вовсе не каких-то прорывных специальностей уехали в Китай.

Открывшись Западу – мы потеряли свою промышленность. Собственно, ровно то же самое случилось на всём, как говорится, постсоветском пространстве. Мой ЖЖ-собеседник под ником zaboez рассказывает о своей родной Латвии: «400 тысяч уехавшей молодежи, это не много ни мало 20% населения, бОльшая часть граждан Латвии теперь рождается за рубежом, промышленность... последний коллос - Лиепаяс Металлургс погиб на прошлой неделе, фасады завода ВЭФ, с проваленными перекрытиями, видны из моего окна, фасады толково затянуты по всей площади рекламой торгового центра Альфа, бывшего завода Альфа. Завод Радиотехника, производивший лучшие акустические системы - тоже супермаркет, завод сельхозтехники, с огромной площадью ранее заполненный прицепами, сеялками и боронилками теперь просто пустырь, готовый под застройку очередным гипермаркетом, проект ждет реализации. Зато мы получаем евроденьги на выращивание рапса, на строительство завода биодизеля из этого рапса, биодизеля отчего-то совсем не популярного у автовладельцев, зато пользующимся спросом у железнодорожников, смазывающим им стрелки на путях, по которым 20 лет назад сюда завозили сырье, а обратно что-то более нужно, чем лом цветных металлов».

Но Бог с ней, с латвийской промышленностью (созданной, кстати, Советским Союзом) – о своей надо подумать. Сегодня нам надо её, промышленность, создавать заново. Своими руками. Головами. Это трудно, но трагического тут ничего нет. Что трагического в том, чтобы великий народ (ну ладно, скажем, не великий, а просто – большой, грамотный) сам делал то, что нужно и сам этим пользовался?

Наверняка кто-то креативный хмыкнет брезгливо: «У нас же нет технологий!» «Нет технологий» - это что, некая жизненная константа, вроде «на Луне нет воздуха» - нет, и уж ничего не поделаешь? Технологии разрабатываются, изобретаются, заимствуются наконец, присваиваются. У всех народов мира когда-то не было технологий, а потом – стало. Это как каждый когда-то не умел читать и даже ходить, а теперь вот умеет. И свою работу делал сначала очень плохо, а потом – научился. Или не научился. Это относится в равной мере и к отдельному человеку и к коллективной личности – к народу.

Не нравится то, что производишь? Учись делать лучше, чтоб нравилось. Вот, собственно, и вся мудрость. Человек тем и отличается от животного, что способен многому научиться. Десять-пятнадцать лет назад все, кому не лень, потешались над китайскими автомобилями, потом как-то перестали, а сегодня – это вполне пригодные авто. Такая же история, просто на глазах, произошла с турецким конфекционом. Лет пятнадцать назад – турецкое – это был символ чего-то дешёвого, рыночного, дрянноватого. А сегодня продавцы гордо произносят «это Турция», показывая майки, рубахи или полотенца. Я даже слышала «настоящая Турция» - надо понимать, не подделка. А раз что-то подделывают – это знак большого успеха: плохое подделыват не будут. Да что там трусы-майки! После войны, военного поражения, атомной бомбёжки, в Японии безвестная фирма Сони склепала рисоварку, чуть не деревянную. С того и пошло. Может, может, человек учиться!

Немецкий историк и публицист Густав Столпер так писал о послевоенной Германии: «Биологически искалеченная, интеллектуально изуродованная, морально уничтоженная нация без продуктов питания и сырья, без функционирующей транспортной системы и чего-либо стоющей валюты, страна, где голод и страх убили надежду». И что же? Восстановились, отстроились, пошли вверх.

И это не случайно. Большой взлёт очень часто начинается с большого провала – и в маленькой человеческой судьбе, и в исторической судьбе народа. Взлёт происходит не всегда ВОПРЕКИ провалу – он часто происходит БЛАГОДАРЯ. Так что нам ещё может крупно повезти.

Помню, читала в 80-е годы такую повесть Евгения Евтушенко, не слишком удачную, - «Ягодные места». Я не поклонница Евтушенко, но кое-что ему, надо признать, удавалось схватить очень верно. У него постоянно возникает образ молодого циника, сына руководящего отца, студента МГИМО. Так вот в «Ягодных местах» отец говорит своему отпрыску: «Я желаю тебе большого несчастья. Только оно может тебя привести в сознание и повернуть к достойной жизни». И это очень верно. Иногда провал, поражение, несчастье – оказывается тем «волшебным пинком», от которого у человека проясняется сознание и он взлетает.

Нам, как народу, надо начинать работать. И наши заклятые западные друзья, создав для нас железную НЕОБХОДИМОСТЬ работать – окажут нам огромную услугу.




Только вот не окажут, скорее всего… Куда они будут девать все эти монбланы товаров, которые поставляют нам? А кто приедет к ним вместо наших многочисленных и щедрых туристов? То-то и оно… Мы им по сути дела нужны гораздо больше, чем они нам. Они нам нужны более тактически, сиюминутно и поверхностно, а мы им – более стратегически, долговременно и глубоко. Об этом сказал Слободан Милошевич в предсмертном обращении к русским. «Зачем вам Европа, русские? Трудно найти более самодостаточный народ чем вы. Это Европа нуждается в вас, но не вы в ней. Вас так много – целых три страны, а единства нет! У вас есть все свое: много земли, энергия, топливо, вода, наука, промышленность, культура. Когда у нас была Югославия и мы были едины, мы ощущали себя великой силой, способной свернуть горы. Теперь, из-за нашей же глупости, национализма, нежелании слышать друг друга Югославии больше нет и мы – прыщи на политической карте Европы, новые рынки для их дорогого барахла и американской демократии» - .


Но любая встряска нам необходима. Наш народный организм надо окатить холодной водой и тем привести в чувства, в сознание. В осознание.

А дальше – работать. Не надеясь на «невидимую руку рынка», на иностранного инвестора с его волшебными ноу-хау – самим работать. У нас в России можно отстроить современную промышленную инфраструктуру, да и саму промышленность единственным успешным у нас способом – мобилизационным. Единственный актор и демиург у нас – государство, как его ни пинай. Других нет. Воображать, что это сделает какой-то мифический частник – это смешно. Хотя бы потому что его – нет. Владелец хинкальной тебе что ли завод автоматических линий поставит? Государство должно наметить план, назначить ответственных, распределить ресурсы, увязать с другими планами… Кстати, об этом же говорили в прошедший вторник на конференции в Финансовой Академии, куда я, как говорится, имела честь быть приглашённой и даже сделала доклад. Хоть я и была там самая невежественная (там все практически без исключения – доктора экономических наук, а я не то, что не доктор – я даже и не экономист), мне даже похлопали, что на подобных мероприятиях не принято. Ну хватит обо мне – ещё пару слов о деле. В научном сообществе эта мысль, давно угнездившаяся в моих ненаучных мозгах, набирает силу. А ведь это сообщество обслуживает правительство: Академия-то не много-не мало – при правительстве. Так что некое брожение есть. Это ещё очень дальние подступы, очень дальние, но какой-то подземный гул слышится.

Многое зависит от общего разворота событий в мире. Но вряд ли можно надеяться, что кризис рассосётся и можно в очередной раз дёшево отделаться. Не получится. И оно, знаете, к лучшему!

Только вот не поможет нам Запад. Помяните моё слово – не поможет. А то как бы здорово: международная изоляция, автаркия, опора на собственные силы, «не спи, вставай, кудрявая»… Нет, не поможет…

ПЛАН МАРШАЛЛА ДЛЯ УКРАИНЫ?
рысь
domestic_lynx
Революция – дело разрушительное. Это вовсе не заря новой жизни, как принято думать – это закат старой. Это своего рода подведение итога. Чего итога? Гниения и разложения старой жизни. Все революции рано или поздно кончаются. И начинается строительство новой жизни. Собственно, то, что происходит после революции, т.е. переформатирование жизни на новых началах, строительство на пустыре, расчищенном революцией, это и есть революция подлинная – новая жизнь. Какая она будет на Украине?

Несколько дней назад создатель сети благотворительных организаций Джордж Сорос для выведения Украины из кризиса предложил Евросоюзу под руководством Германии претворить в жизнь эквивалент «плана Маршалла», с помощью которого США помогли восстановить послевоенную Европу. Интервью с миллиардером приводится на страницах «The Guardian». Приверженность европейским ценностям украинцы делом доказали, устроив бучу на улицах и площадях своих городов, так что помощи они заслужили. Вплотную заняться Украиной Сорос предлагает Германии – как стране, занимающей доминирующее положение в Европе. «Сегодня Украина нуждается в современном эквиваленте «плана Маршалла», с помощью которого Соединенные Штаты помогли восстановить Европу после Второй Мировой войны, – считает великий благотворитель. – Германия должна играть ту же роль сегодня, какую США тогда».

Такая вот идея.

Наверняка, идея эта вызвала ликование евроинтеграторов: вот оно, счастье, заграница нас не оставит, поможет, вывезет. Это вообще застарелая болезнь нашего народа (или, скажем, политкорректно – наших народов: русского и украинского) – вера в доброго немца. Немца – в широком смысле (иногда, впрочем, и в узком). Что придёт, разберётся во всём и будет бескорыстно разруливать твои дела, запущенные по самое немогу. В этом – постыдная и прискорбная обломовщина. Спору нет, тому, литературному, Обломову повезло: его друг-немец его искренне любил и всякий раз накануне, прямо за полчаса до полного финансового краха появлялся, словно deus ex machina, и всё трудности отступали. Даже процента не брал за возвращённое имущество. Вот в такого дивного немца и верит наш народ (пардон, наши народы; всё забываю, что нас велено считать разными народами). Вот о таком немце, о некоем коллективном Штольце, и грезит наше коллективное бессознательное. Чтоб он пришёл, дал денег, всё разрулил, может, и работал бы сам, а мы… ну, ели галушки и кричали «Любо!» или «Не любо!». Такая, надо полагать, мечта. Откуда я это взяла – про мечту? Это легко прочитывается в стремлении очень многих, весьма многих, к евроинтеграции. «У нас будет, как в Европе!» С какой стати? Кто это сделает? Да так как-то… Образуется.

Сорос своим выступлением подкинул ещё топлива в этот костёр, чтоб огонёк народной мечты не погас, горел. Он и горит.

Не буду гадать, согласна ли и готова ли Германия к роли, которую ей отводит Сорос. Дело даже не в этом. Я – в принципе – об иностранной помощи Украине. В чём она должна состоять, в чём она может состоять и к чему может привести «новый план Маршалла».

Для начала хочется мне поговорить не о новом плане Маршалла, а о старом, том, послевоенном. Люди как думают? Ах, план Маршалла – это когда богатая Америка деньги кидает. Много денег. Вот и нам дадут. И пойдёт развитие. Какое развитие? Да там видно будет, были б деньги.

Так вот о плане Маршалла.

Редко кто знает, что это был второй план. Был ещё первый план – так называемый план Моргентау. Он применялся в Германии в 1945 году. Когда стало ясно, что союзники выигрывают Вторую мировую войну, встал вопрос: что делать с Германией, за 30 лет дважды развязавшей мировые войны. Генри Моргентау, министр финансов США с 1934 по 1945 год, составил план, позволявший раз и навсегда обезопасить мир от нового немецкого покушения. Он предложил полностью уничтожить промышленность Германии и превратить ее в сельскохозяйственную страну. В дневниках Геббельса, которые он писал перед смертью, он как раз и пишет об этом плане, как видно, ставшим ему известным: союзники хотят превратить Германию в одно гигантское картофельное поле. Действительно, по этому плану предполагалась тотальная деиндустриализация Германии. Планировалось вывезти промышленное оборудование и залить водой или цементом все шахты. Союзники одобрили эту программу на совещании в Канаде в конце 1943 года, и она вступила в силу сразу после капитуляции Германии в мае 1945 года. Речь, повторюсь, шла о тотальной деиндустриализации Германии. И этот план начали осуществлять.
Однако в 1946–1947 годах стало наглядно видно, что план Моргентау до добра не доведёт: деиндустриализация вызвала резкое падение производительности в сельском хозяйстве. Собственно, по-другому и быть не могло: высокопроизводительное сельское хозяйство существует только в тех странах, в которых имеется высокоразвитая промышленность. Исключений из этого правила нет. При падении промышленности автоматически деградирует и примитивизируется и сельское хозяйство. Это мы наблюдаем у нас в России. Я наблюдаю это лично в наших ростовских хозяйствах. Ровно то же самое произошло и в Германии. Собственно, ничего нового и необычного в этом нет, о синергии промышленности и сельского хозяйства говорили ещё экономисты эпохи Просвещения. В послевоенной Германии многие из тех, кто лишился работы в промышленности, вернулись на землю, но прокормить всех земля не могла.
Разобраться, что к чему, послали бывшего президента США Генри Гувера, человека опытного и практичного. 18 марта 1947 года, Гувер в своём отчёте заключил: «Существует заблуждение, что новую Германию, оставшуюся после аннексии территорий, можно превратить в сельскую страну. Это невозможно сделать, не уничтожив или не вывезя из нее 25 млн жителей». Наблюдая мрачные последствия деиндустриализации, Гувер заново открыл меркантилистскую теорию населения: промышленная страна может кормить и содержать большее население, чем сельскохозяйственная такого же размера. Иными словами, промышленность во много раз увеличивает возможность страны прокормить большое население. Достаточно вспомнить, что голод случается только странах, которые специализируются на сельском хозяйстве.
Всего через 3 месяца после того, как Гувер отправил доклад в Вашингтон, План Моргентау был тихо похоронен. Разработан был План Маршалла, имевший противоположную цель — реиндустриализовать Германию и остальную Европу. Немецкая промышленность должна была быть восстановлена до состояния 1936 года, считавшегося последним «нормальным» довоенным годом.

План Маршалла – это план РЕИНДУСТРИАЛИЗАЦИИ ЕВРОПЫ. Может ли сегодня быть принят и осуществлён план индустриализации Украины?

Ни в коем случае! Это Западу нэ трэба.

Украина БЫЛА индустриальной страной. Её промышленность когда-то создавалась всей страной.
Ты в юность входила трудом, Украина,
прямым, опаляющим, как вдохновенье:
была Днепростроевская плотина
эмблемою нашего поколенья.

Я рада, что в молодости вложила
хоть малую каплю в неистовый труд,
когда ленинградская «Электросила»
сдавала машину Большому Днепру.

Гудят штурмовые горящие ночи,—
проходит днепровский заказ по заводу,
и утро встречает прохладой рабочих...
Тридцатые годы, тридцатые годы!, - это из стихотворения Ольги Берггольц “Украина”.

Но даже отвлекаясь от происхождения этой промышленности, она – была. Украина была промышленной страной, сегодня она превращается в страну колониальную. Если она полностью и безоговорочно откроется Европе, её металлургия, химия, авиация и сельское хозяйство – немедленно сгинет. Нет, его никто не будет бомбить и взрывать – фи, какое варварство, прошлый век! – оно просто не выдержит конкуренции и уступит место сильнейшему. Эффективнейшему. Который предложит более конкурентоспособные цены на радость потребителю. А что потреблять будет особо некому – ну, кто останется, тот и потребит. 56 крупных заводов уже приступили к сокращениям персонала - и это в ответ на всего-навсего маленькие и выборочные протекционистские меры со стороны России. Оно и понятно: 80% хозяйственных связей Украины – с Россией. А как газ пойдёт по европейской цене… И подумать страшно. Сильно пощипанная экономика превратится и вовсе в пустыню.

В этом опять-таки нет ничего необычного, оригинального, загадочного. ВСЕГДА, когда соединяются, открываются навстречу друг другу страны или территории, стоящие на разном уровне технического и хозяйственного развития, когда между ними начинается «свободная торговля» происходит ВСЕГДА одно и то же: сильный захватывает рынок, а слабый просто прекращает своё производство. Это явление, наблюдалось, например, при объединении Италии в 19 веке. Любопытно ещё вот что. Первыми в «слабых» странах загибаются именно относительно высокотехнологические производства. Это явление, давно отмеченное, называют иногда эффектов Ванека-Райнерта «гибель лучших». А более простые, примитивные производства, стоящие ближе к сырью, - с большей вероятностью выживают. Что мы наблюдаем и в России, и на Украине.

Собственно, так и задумано. Объединение Украины с Евросоюзом – это ликвидация конкурента, хотя бы потенциального, превращение промышленной страны в колонию, зависимую от поставок из монополии. Собственно, так было всегда. Метрополии не разрешали развивать промышленность в колониях: колонии нужны как источники сырья и рынки сбыта готовой продукции. Существо дела за многие века не изменилось ни на йоту, только обставлять всё это научились элегантно и по-джентльменски.

Надо твёрдо уяснить такую вещь: развитая страна – это страна ИНДУСТРИАЛЬНО развитая. Когда говорят сегодня о выводе промышленности в другие страны – это не меняет дела. Выведенная промышленность остаётся всё-таки их промышленностью, хотя, конечно, само по себе перемещение промышленности несёт в себе большие риски для индустриально развитых стран. Но при всём при том и Германия, и Италия, и Франция остаются промышленно развитыми странами. Никаких иных развитых стран на свете нет. Украина (и Россия тоже) свою промышленность просто теряет. И это – на руку её геополитическим противникам. Им нужна Украина-колония.

Так что никакого плана Маршалла Украине ждать не стОит. Развивать её Запад не заинтересован. Так что судьба Украины – европеизироваться до нитки. Именно в этом ей готов помочь Запад. К плану Маршалла это отношения не имеет.

Результаты сближения с Украиной видны лучше всего на примере судеб простых людей.

Вот Саша Гаенко, киевлянин. Слегка за 50. Когда-то учился с моим мужем на Физтехе. Была у них такая киевская группа. Они сколько-то курсов учились в Долгопрудном, а потом украинцы ехали к себе и там доучивались на местной базе: их готовили по специфически местной проблематике для работы в местных институтах и на предприятиях.
Закончил, тут вскоре грянула незалежность, работать стало негде, денег не платили, ну, надо что-то делать. У Саши тёща оказалась мастером производственного обучения в швейном ПТУ, ну и создали они с Гаенко мастерскую по пошиву купальников из итальянского трикотажа. Ничего себе такие купальнички. Тем и кормились. Сбыт не велик: Гаенко очень опаслив, боится того, боится этого, а в бизнесе нужен здоровый пофигизм.

Помимо купальников пытался участвовать в политике. В некий момент искренне воспламенился идеями незалежности и даже однажды рассказывал мне, как его угнетала Россия. Я с удивлением спросила: «В Долгопрудном что ли угнетали?» Он понял, что сболтнул чушь, вернее, не в той аудитории сболтнул, и, как говорится, съехал с темы.

Потом из политики его выперли: в современной политике даже слегка идейные люди нетерпимы. Гаенко был идейным, действительно, частично: то ли за Батьковщину радел, то ли за киевскую недвижимость, которую мечтал прикарманить, как было принято в их кругах. Но и такая идейность оказалась лишней, и его попёрли.

Сейчас он что-то вроде представителя нашей компании на Украине. Так что он теперь он торгует не только купальниками, но и другими товарами. Такова карьера бывшего физика.

Упаси, Боже, я не считаю, что любой физик лучше любого торговца и производителя купальников. Вовсе нет! Но факт остаётся фактом: изготовить физика гораздо труднее, чем торговца купальниками. И, главное, в передовых странах есть физики (наряду с фабрикантами купальников), а вот в отсталых – фабриканты купальников есть, а вот физиков – нэмае. Откуда и куда движется Украина – показывает эта маленькая человеческая судьба.

А вот бывший квалифицированный рабочий и почти что бывший человек из Запорожья – Колька. В свои 40 лет он ни разу не имел приличной и долгой работы – всё какие-то обрывки. Заводы всё время закрывались, покупались кем-то и тоже закрывались, а он оказывался на каких-то стройках, где его вечно обманывали. Потом он откуда-то упал и сильно повредился… Естественно, пил и пьёт. Мать у него живёт в няньках в России, он при ней. Парень добрый и с руками, но кто ж его возьмёт. Мой сын попробовал, но что-то не заладилось, Колька малосильный, а на стройке надо работать и зимой, и когда надо… Я иногда ему поручаю что-нибудь по саду и дому, но такой работы у нас не много. Мать собирается везти его к какому-то попу-экзорцисту, который умеет изгонять бесов. Эх, кто бы изгнал из нас тех бесов, что попутали нас четверть века назад…

А недавно ещё несчастье: померла колькина сожительница, тоже пьющая, к которой он был сильно привязан. Одно к одному.
Как-то разговаривала с Колькой о его поездке в Запорожье. Он рассказал такую вещь. В его классе было 18 мальчишек, в живых осталось четверо. В 40 лет. Это же чисто военные потери! Вот такова цена прогресса и вхождения в семью европейских народов. Честное слово, лучше б мы оставались азиатами и дикарями.

Колькин отец был высококвалифицированный фрезеровщик, работал на военном заводе, гордился, что имел личное клеймо качества, учил пэтэушников. Благодаря жене ухитрился устроиться дворником. Метлой махал старательно, как привык работать. Несколько месяцев назад он умер, от сердца. Но это всё-таки в рамках нормальных показателей: ему за 65. Говорят, сейчас остро не хватает мастеров производственного обучения. А как по-другому-то может быть, если мастера машут метлой?

Родня мужа, что живёт в Запорожье, все инженеры, заняты малым бизнесом: двоюродный брат его держит парикмахерскую, небольшой бар. Сын его от общей никчёмности существования даже ухитрился съездить в Израиль, объявив себя евреем – такой был курьёзный эпизод. У него, в самом деле, есть бабушка-еврейка. Но там его быстренько поставили под ружьё, и он сбежал назад.

Жизнь, может, и недурная, но какая-то суетливая. Деньги какие-то есть, кое-что из бытовых радостей они могут себе позволить, но нет ощущения достижения, продвижения вперёд, некоего жизненного пути. А ведь это человеку очень надо: оглядываясь назад, сказать: «Мои года – моё богатство». Вот этого-то и нет. Но главное даже не в этом. Вполне возможно, отдельному маленькому человеку живётся вполне уютно и ничто его не гложит, а судьба торговца или бармена – это ему вполне как раз. Главное, что происходит выраженная деградация человеческого капитала, как теперь принято выражаться. Квалифицированные кадры придётся создавать наново.

А один старый конструктор из Запорожья, родственник моей свекрови, взял да и уехал в Германию: его жена вдруг оказалась этнической немкой. Свекровь его навестила. Он живёт в скромной социальной квартирке, ест сосиски, смотрит телевизор, получает пособие. «Ну как тебе тут живётся?» - спросила свекровь. «Хорошо», - был ответ. Потом помолчал и прибавил: «Вот стиральную машину купил».

Да и бывшая няня и крёстная моей дочки – бывший инженер-проектировщик из Запорожья. В «совке» она проектировала заводы, в «постсовке» - побывала и нянькой, и мелкой торговкой, и уборщицей.

В моей компании работает украинец лет пятидесяти, из того же промышленного Запорожья. Он, слава Богу, работает почти по специальности – начальником службы ремонта бытовой техники, которую мы продаём. Пылесосы освоил так хорошо, что даже давал технические советы итальянскому производителю. Не мудрено: в старой жизни был начальником цеха на крупном и сложном заводе.

Вот к такой евроинтеграции стремятся наши украинские братья? Не к такой? Тогда к какой же? Другой евроинтеграции у них для нас нет.

С ДНЁМ КОТА!
рысь
domestic_lynx
Дорогие френды и примкнувшие к ним просто читатели!
Поздравляю всех с Днем Котов и Кошек. Кто не знает – сегодня, 1 марта, отмечается такой день. В первый день весны.

В интернете множество любителей «котэ», как выражаются девушки. Очень у многих на картинке коты и кошечки и киски разных пород, даже рысей я видела несколько.

Я очень люблю кошек, мой тотемный зверь – рысь. Говорят, что сибирским охотникам иногда удавалось приручить рысь – и тогда она становилась лучшим помощником в охоте, чем собака.

У меня всегда были коты, беспородные. Только первый, Васька, имел признаки сиамской породы. Все были умные и боевые, гуляли сами по себе по посёлку, оттого долго не жили. Был один чёрный кот Ночка, он исправно приносил мне дохлых мышей. Когда охота бывала неважная, приносил по-братски половинки. Охотился он на компостной куче, там водятся рыжеватые мышки; в дом они не ходят.

Коты дружат с немецким овчаром Волчком. Если дать собаке понять, что данный котёнок – наш, хозяйский, член семьи - пёс на него не нападает, даже дружит. При этом не забывает преследовать чужих котов. О взаимоотношениях кошек и собак моя дочка написала массу заметок в журнале «Юный натуралист»; там и наш пёс Волчок обрёл бессмертие: о нём, наверное, штук пять было заметок.

А ещё был случай в нашем ростовском хозяйстве. Как-то было такое неудачное лето: развелось необычайное количество мышей, поедающих урожай, да ещё они и перегрызают что попало, провода, например. И вот все коты и кошки посёлка по собственному почину ушли в поля – мышковать. Стали дикие какие-то, взъерошенные, но мышей стало заметно меньше. Так коты, можно сказать, урожай спасли.

В общем, поздравляю ещё раз с днём Кота и желаю всем зверям здоровья и бодрости. Мягкой шёрстки, острых коготков и крепких зубов. И людям того же. Ведь все мы немножко кошки.

You are viewing domestic_lynx