domestic_lynx

Вчера побывала в прошлом – в своём личном. Хотя как посмотреть – отчасти и в общем нашем прошлом. Попросту говоря – съездила в Егорьевск, где жила в детстве, где пошла в школу. Родилась-то я в Коломне, но там ничего не помню, хотя и бывала впоследствии. А вот в Егорьевске не была ни разу.

Долго собиралась и вот – собралась. Странное дело: до Егорьевска 80 с чем-то км, но кажется необычайно далеко. А до Западной Европы – всё-таки побольше – и вроде близко, почти рядом. До того же Ростова 1000 км, а от Ростова до нашего хозяйства ещё км 120 – и пара пустяков доехать. А Егорьевск – такая даль… Не только время, но и пространство имеет мощную психологическую составляющую. Далеко-близко – это не географическое, а скорее психологическое явление. Помню, когда-то шведы, мои поставщики, впервые попав в Россию, удивлялись: думалось, даль несусветная, а оказалось – два часа лёту. И это не зависит от транспорта: какой особый транспорт в Егорьевск – машина, Егорьевское шоссе. Кстати, нам и от дома довольно удобно. А вот ощущение такое, что совершила какое-то необычайное путешествие. Ну, по порядку.

ЗАРАСТАЕМ
Общее ощущение такое, что Егорьевск зарастает. Чем? Мелколесьем, кустарником, лопухами. В нашем климате вообще всё покрывается лесом, если с ним не бороться, не рубить. Недаром наша зона называется лесной. При прекращении человеческой деятельности – восстанавливается естественный ландшафт. Как в Сальском районе восстанавливается степь, а вот деревья нужно сажать, выхаживать – сами не растут.

Как знать, может, будущий археолог будет находить остатки древних городов и поселений в лесах. И будет писать в своих отчётах: обнаружены остатки завода и посёлка при нём, относящихся к середине ХХ века. Что именно производил завод – установить не удалось. Лес покрыл склон Оки в деревне, где я когда-то жила в детстве. Он же наступил на пространство перед моим бывшим домом в Егорьевске, но о доме чуть позже.

Как-то года два назад слышала я лекцию в Политехническом музее каких-то двух географов, обследовавших Костромскую область с точки зрения сельского хозяйства. Впечатлило вот что: они постоянно находят в лесах свидетельства хозяйственной деятельности людей с XVI до начала ХХ века. А потом всё было брошено и заросло. Сейчас принято во всём винить российский климат. Некоторые радикальные мыслители домыслились до того, что В России вообще никакая хозяйственная деятельность невозможна, потому что полгода зима. А наши прадеды этого не знали, не видали земель с лучшим климатом – вот они и возделывали ту землю, что Бог послал, лошки старорежимные. Всё зависит от энергетики народа, от его духа. Если дух наступательный, дух экспансии, роста, расширения – никакой климат не помеха. А пенсионеру – вон давление атмосферы изменилось – он и лежит-охает.

Сегодня мы живём в пору пенсионерской энергетики, нам всё трудно. И постепенно зарастаем. Это рядом с Москвой или даже в самой Москве, где дорогая земля, где строят дома не продажу, - вот тут постоянно случаются экологические скандалы: вырубили рощицу под строительство, деревья валят – гаражи строят. А отъедешь чуть – сразу чаща. Притом посреди города. Как-то в дочкиной «Родной речи» прочитала стихотворение Валерия Брюсова. Оно там проходило под рубрикой «осень», а оно вовсе не об осени. Оно об осени жизни и предчувствии какой-то будущей катастрофы. Смены цивилизаций. Вот оно:

ДАЧИ ОСЕНЬЮ

Люблю в осенний день несмелый
Листвы сквозящей слушать плач,
Вступая в мир осиротелый
Пустынных и закрытых дач.

Забиты досками террасы,
И взор оконных стекол слеп,
В садах разломаны прикрасы,
Лишь погреб приоткрыт, как склеп.

Смотрю я в парки дач соседних,
Вот листья ветром взметены,
И трепеты стрекоз последних,
Как смерть вещающие сны.

Я верю: в дни, когда всецело
Наш мир приветит свой конец,
Так в сон столицы опустелой
Войдет неведомый пришлец.


Вот с таким примерно ощущением я ходила по Егорьевску. Он не разрушен, не разбомблен, местами даже благообразен, но это благообразие угасания. Странным образом, в дымящихся развалинах может быть больше жизни, чем в благообразной старости угасания. Конечно, маленькому человеку благообразное угасание однозначно предпочтительнее дымящихся руин. Но это всё присказка – теперь сказка.

СОВЕТСКАЯ УЛИЦА, ВЕДУЩАЯ В ПРОШЛОЕ

Через весь город тянется центральная улица – разумеется, Советская. Она и тогда была Советской, и теперь Советская. Забавно, что в некоторых местах Советские улицы в начале 90-х переименовали в Демократические (как у нас в посёлке, где я теперь живу); Егорьевск эта участь миновала.

Я жила на этой самой Советской под номером 37. Номенклатурный дом, директорская квартира. Дом четырёхэтажный, сталинский, с парадным и чёрным ходом. Дом заводской (тогда был) – теперь ничейный. По фасаду кое-где маленькие балкончики с пухленькими столбиками ограждения. Их каждый сезон красили в белый цвет, вероятно извёсткой, как деревья белят. Перед парадным – стояли два каменных вазона, в которые высаживались настурции. Я нашла уголки асфальта, где они стояли. У нас на балконе был наискось перекинут деревянный ящик, куда мама тоже высаживала настурции. Получалась целая шапка рыженьких цветочков.

Перед домом был разбит красивый сквер, не лишённый усилий ландшафтного дизайна (правда слова такого тогда не знали; как называлось? – наверное, «планировка сквера»). Было там две большие клумбы с цветами. Точный состав цветов не помню, но точно было много разноцветных ромашек с листьями наподобие морковной ботвы. Ближе к осени, до самого снега цвели бархотки. Что-то ещё было, но не помню. По периметру сквера были насажены деревья. Много было «американского клёна», как это называлось в наших кругах: дерево со сложными листьями и семенами-самолётиками. Наверное, в те времена это дерево было модным и необычным: не какая-то там тебе тривиальная берёза, которых в лесу полно. Это дерево в наших лесах не растёт. А посадишь – растёт за милую душу. Вокруг клумб вились посыпаемые жёлтым песком дорожки. Значит, кто-то посыпал… Командовал всем управдом, он сидел прямо в нашем подъезде, в полуподвале, детей им пугали: вот придёт управдом… Там и сейчас какая-то контора по управлению домом, но до эффективности управдома им далеко. Вдоль тротуара улицы Советской – деревья. И ещё вдоль улицы – газончик и тоже то ли кусты, то ли тоже деревья. То есть вдоль улицы была симпатичная такая аллейка, отгороженная литой чугунной низкой оградкой. И я её нашла! Почти совсем вросшую в землю – но нашла. И такая была радость, словно я археолог, откопавший особо ценный черепок.

КАК МЫ ПРЫГАЛИ

Сегодня этого сквера нет и в помине. Нет, не вырубили – совсем наоборот: оставили всё, как есть. И природа образовала на этом месте форменную чащобу. Может, они и лучше – биомасса вырабатывает кислород. Бывший асфальт существует скорее в виде воспоминаний, хотя дорожка, по которой моя приятельница Люся М. гоняла на велосипеде, осталась, но сегодня ей пришлось бы гонять в сплошном зелёном коридоре. На этой же дорожке мы резались в классики и прыгали через верёвку. У всех были резиновые прыгалки. Игр было в основном две: в «школу» и «нагонялы». Нагонялы были просты. Сначала одна девочка прыгает покуда на зацепится и не прекратит. Все считают прыжки. Дальше следующая должна пропрыгать столько же – это называется «согнать» - и тут же «нагнать» на следующую участницу. Счёт шёл на сотни. Представляете, какой подвижный образ жизни мы вели, и это просто так, нуль отсчёта, помимо всяких кружков-секций, куда многие ходили в школьном возрасте. А «школа» – это было потруднее. Там девчонки показывают друг другу сложные, можно сказать, фигурные, прыжки, а те должны повторить и «задать» следующей какое-нибудь заковыристое задание. Помню, у меня долго не получалось прыгать со скрещенными руками – в петлю. Когда снова распрямляла руки – верёвка за что-то зацеплялась, и я останавливалась. Потом научилась – и вперёд и назад. Как-то раз, будучи уж более чем зрелой тёткой, увидела у нас в посёлке девчонок со скакалкой. Попросила попробовать – и смогла. И вперёд, и назад. Даже не особо запыхалась. Девчонки удивлялись: они не умеют, а старушка сумела – чудеса. Но тогда мы достигали в этом деле необыкновенных вершин. Про это поветрие хорошо написала Барто в стихотворении под названием, кажется, «Верёвочка». Именно так всё и было. Отдельный пункт программы: двое крутят, одна прыгает. Очень ценились крепкие и тяжёлые верёвки-канаты. Особое мастерство – «влетать с волны», т.е. запрыгивать в крутящуюся верёвку, когда она крутится не в твою сторону, а наоборот. Осваивали, гордились достижениями.
Отдельная песня – классики. Чуть просохнет асфальт – и пошло. Не простое дело, требующее глазомера и координации. Высоко ценились хорошие биточки – гуталиновые банки, набитые землёй. У жительниц нашего подъезда были и специальные «зимние» классики. В нашем парадном пол был украшен орнаментом – квадратами; не помню, сколько их было. Зимой парадый вход заколачивали, чтоб не выпускать лишнее тепло, люди ходили через двор. И вот в подъезде, рядом с парадной дверью, образовывалась маленькая площадка, где можно было невозбранно прыгать. Биточку, конечно, не бросали, а просто каждому квадрату присваивался номер, и надо было, не передвигая ног внутри квадрата, пропрыгать по всем номерам. Эти классики существуют, по-моему и сейчас. Там девять клеток 3х3 плюс одна дополнительная десятая, выступающая вперёд. У нас было их, кажется восемь, но всё равно интересно.

Мне очень хотелось увидеть парадное и эти клетки, но – не удалось. Парадное забито навсегда, жильцы ходят только через чёрный ход, а то пространство, где мы когда-то прыгали, отгорожено и там свален какой-то хлам. Сараев им мало… Кстати, о сараях.

«А У НАС ВО ДВОРЕ»

С задней стороны дома был, как полагается, двор с хозяйственными постройками. Конкретно – с сараями. Они и сегодня стоят. Потемнели от старости, но – стоят. В моё детство там хранились дрова. Отапливался дом котельной в подвале, котельная была на угле. Куча угля всегда лежала на дворе. А может, это был шлак. Упасть «на угле» было очень больно, к тому же он въедался в разбитые коленки. Но помимо центрального отопления была печка-плита на кухнях и дровяная колонка в ванной. Молодёжь, наверное, не представляет себе, что это такое. Это такая маленькая чугунная печурочка (как сегодня модно в дизайне), которая нагревает воду в большой ёмкости – и вот тебе горячая вода для душа или для ванны. Мытьё, конечно, было неким действом, но ничего, справлялись, грязными не ходили. А на кухне была плита размером со стол, сверху конфорки, внутри горят дрова. Верхняя чугунная поверхность нагревается, можно готовить. С газом, конечно не сравнить: нельзя регулировать нагрев. Такие печки в прежние времена были во всех странах, были и полностью чугунные. Такую видела в Голландии. Впоследствии к ней был подведён газ, а сама оболочка – осталась. Запало в детской памяти, как в егорьевской печке после новогодних праздников сжигали скелетик новогодней ёлки.

Дрова хранились в сараях, у каждой квартиры – свой отсек. Между сараями зимой заливались горки – там было повышение местности. Мы катались на фанерках. Моя фанерка была от ящиков, в которых приходили посылки от бабы Саши из Тулы. Она, учительница начальных классов, всё старалась как-то поддержать свою дочку (мою маму), которая была вообще-то женой директора завода, да и сама работала инженером. Но бабушка непрерывно слала то яблоки из своего сада, то вязаные самоделки (очень красивые), то дефицитную гречку ( у нас её почему-то не было, а у неё была; не знаю, почему), то полезные для моего развития книжки. Иногда среди дров в сараях попадались гладко обструганные штуковины дивных фасонов – модели с завода, по которым лили заготовки. Мы, дети, их собирали и использовали в качестве кукольной мебели. Авангардная получалась мебель. Я даже обклеивала эти штуковины цветной бумагой.

В тёплое время между сараями в укромных местах закапывали так называемые «секретики» - красивые штучки (цветы, конфетные фантики) покрывались осколком стекла и закапывались, а место замечалось. Можно было откопать и полюбоваться, и показать любимой подруге, и ни в коем случае не показать той, с которой в данной момент «не водишься»: на то и «секретики». Мальчишки лазили по крышам сараев, но лично я не лазила. Так что сараи играли роль далеко не только вместилища дров.

А потом стали проводить газ. Первым делом велели разобрать печку; ходили мужики и рушили печи. Бабушка, за долгую жизнь наслышавшаяся всяких начальственных обещаний, объявила, что она разбирать печь не даст, а обязуется сама это сделать при необходимости за одни сутки. Мужики отстали. Соседи, радостно возмечтавшие о газе, печь порушили при первых разговорах о газе и долго ещё стряпали на керосинках, потому что газификация затянулась. А бабушка сдержанно гордилась своей прозорливостью. Наконец установили плиту и газовую колонку в ванной: мойся – не хочу.

Ванная у нас была огромная по тем временам – с окном и со столом, на котором мы с папой печатали карточки. Занавешивали окно байковым одеялом, включали красную лампу (она не засвечивает плёнку). Помню, я собственноручно окунала карточку в проявитель-закрепитель, а дальше в ванну, наполненную водой. Они там плавали, а потом сушились на верёвке на прищепках. Печатать карточки было счастьем. Вот проступает картинка летнего дня на берегу реки, вот я, вот баба Саша, вот мы на лодке плывём «на ту сторону» - на пологий песчаный берег Оки, где хорошо загорать, играть в песок… Многие из этих фотографий сохранились, но, к сожалению, они потускнели и расплылись. Не понятно, почему совсем старинные фотографии сохраняются, а более поздние, лет сорока-пятидесяти – расплываются и в сущности гибнут.

«ДИРЕКТОРСКАЯ» КВАРТИРА

Мне повезло: удалось проникнуть в свою старую квартиру. Я заговорила с первой попавшейся тёткой во дворе, она оказалась старожилом дома и одновременно дочерью бывшей секретарши моего отца. Бывшая секретарша, кстати сказать, жива и, по словам тётки, помнит о моём отце как о «самом умном директоре», как она выразилась. Она, естественно, знала теперешнюю обитательницу бывшей моей квартиры, позвонила в квартиру по домофону и составила мне некоторую протекцию. Так я попала в свою старую квартиру. Кстати, в нашей профессиональной подготовке продавцов есть такой артикул – как заговорить с незнакомцем. Мне, конечно, далеко до мастерства наших продавцов, но и я вот – смогла.

Бывшая моя квартира производит и сегодня очень достойное впечатление. Напоминает квартиру моих свёкров возле ВДНХ, тоже сталинской архитектуры, 53-го года постройки. Всё-таки высокие потолки придают ощущение какой-то торжественности и аристократизма помещению. Высота там, видимо, 3-20 в чистоте. Со времён, что я там жила, особо ничего не изменилось, только дощатый пол покрыли уродским линолеумом, да ещё разным в разных комнатах. Сохранилась лепнина карнизов, белые филёнчатые толстенные двери с ручками-скобочками, каких теперь уж не бывает. Двери свежепокрашенные, как и перепончатые окна. Удивительно, что сохранились окна. Вот делали!

Квартира очень солнечная. Как это ей удаётся быть солнечной, выходя на две противоположные стороны – не поняла. Большая комната (так сказать, «зала») и бывшая моя с бабушкой выходят на Советскую. Вышла на балкон из большой комнаты: внизу лес, что разросся на месте сквера (это второй высокий этаж). А дальше – горсад и опять какая-то зелень. Спальня (у нас тоже эта комната была родительской спальней), ванная, кухня – выходят во двор. Но если не смотреть вниз на не слишком презентабельный двор – то на Кремль. Да, у нас там есть самый настоящий кремль – краснокирпичный старинный монастырь с башенками под стать кремлёвским, очень красивый и очень запущенный. Теперь его ремонтируют, восстанавливают. Раньше в монастыре помещалось училище ГВФ (гражданского воздушного флота), готовили лётчиков, техников. Учились там и негры из Африки – красивые, лоснящиеся, белозубые, уважительные «гуталины». Горожане относились к ним с симпатией, тогда было принято симпатизировать Африке, сбросившей с себя цепи колониализма. Даже были куклы- негритята с кусочком натурального каракуля вместо волос. Некоторые девушки выходили за негров замуж. Никто их не обижал – ни негров, ни девушек. Однажды, помню, мы с бабушкой гуляли в горсаду. Мне было лет шесть. К нам подошёл громадный негр и попросил у бабушки разрешения сфотографировать меня, как типичную русскую девочку. Я и впрямь была типичная: упитанная, белобрысая, с толстой светлой косой. Бабушка разрешила и даже задала негру несколько светских вопросов о его стране и будущей специальности. Потом негр спросил наш адрес и через несколько дней в почтовом ящике я нашла свою фотографию, прилично сделанную. Такие вот были идиллические времена. Потом, когда читала про арапа Петра Великого – представляла того негра.

Часть монастырской территории возвращено монастырю, а часть ( и бОльшую) занимает всё то же училище под именем колледж гражданской авиации. Стоит памятник Чкалову, который, кажется, родился в Егорьевске и учился в бывшей моей школе. Когда-то мы ходили в училище на ёлку, потом ещё приезжал кукольный театр и показывали «Волшебника Изумрудного города».

Квартира моя бывшая - словно оттуда, из 60-х годов. А эстетика даже и из 50-х, наверное. Единственное заметное изменение – стены оклеены цветастыми обоями. А тогда были крашеные. Посреди стены шла узенькая горизонтальная полоска. Что выше полоски - было окрашено в более светлый тон, а что ниже – потемнее. Моя комната была в жёлтых тонах, родительская спальня – в зелёных, а вот «зала» - не помню.

В квартире одиноко живёт старушка Елена Николаевна, вдова одного из директоров того самого завода, которым в незапамятные времена руководил мой отец. Её сыновья уехали работать в Коломну, на подобный завод, который ещё жив. Квартира эта была – директорская. Вероятно, самая лучшая в доме, но, с другой стороны – выше и ниже были точно такие же. В моё время многие квартиры были коммуналками. В 90-е квартиру, понятно, приватизировали, а дом перестал быть заводским, а стал – как все. Что значит «директорская квартира» - я, по правде сказать, не понимаю. А если человек переставал быть директором – его что, выселяли? Вероятно. В знаменитом производственном романе Галины Николаевой «Битва в пути» уволенный директор освобождает директорскую квартиру; вероятно, так и было. В сущности, это был единственный способ создать, с одной стороны, приличные бытовые условия для руководителей, а с другой – не дарить по квартире каждому, кто сподобился порулить чем-нибудь хоть недолго. В современные гуманные времена именно так, похоже, и происходит: чиновник, приезжающий из провинции, министр какой-нибудь, получает казённую квартиру в столице и в ней же и остаётся навсегда, прекратив быть министром хоть на следующий день.

Я ещё при советской власти наблюдала бывшие номенклатурные дома. Они поддерживаются в приличном состоянии лет 15, пока начальники, которые были в них заселены, работают на своих начальственных местах. А дальше они становятся пенсионерами или вовсе умирают. И становится этот прежде авантажный дом домом престарелых, «бывших» людей вперемешку с их почти поголовно никчёмными потомками. Советская номенклатура порождала изумительно слабое и абсолютно несамоходное потомство. Почему уж так – не знаю. Винер Зомбарт писал, что аристократия выродилась за 10 веков, буржуазия – за три века. А вот советская номенклатура, добавлю я, вырождалась прямо в следующем поколении. Исключения есть, но они не отменяют общий тренд. В потомках номенклатуры с юности заложен дух пенсионерства. Такие дома я видела и на Кутузовском проспекте, и в Центре Москвы. В них есть что-то жалкое и унылое.

Этот же дух покинутости – и в бывшем моём доме в Егорьевске. Никому до него дела нет, а у жильцов нет денег ни на какие ремонты, разве что на домофон. Домофоны, по моему делает какой-то военный завод: они настолько крепки, что запросто можно десантировать без парашюта. Наверное, так и надо. Необычайная крепость всего позволяет дому не развалиться. Всё крепкое: ступени, плитка пола, загибающиеся от этажа к этажу сплошные перила… В подъезде всё те же крючки, на которых когда-то висела, видимо, батарея. Мы их звали «казакрючки» - помесь «крючков» и «закарючек». Проводка неопрятно змеится по поверхности. Наверняка тех ещё времён. Того и гляди – что-нибудь замкнёт и загорится.

Елена Николаевна радушно приглашала остаться на чай и хоть на ночь – скучно старушке. Договорились, что я когда-нибудь ещё приеду. А вдруг?

Вышла из квартиры и спустилась во двор.
Двор вытоптан, а при мне, кажется, был покрыт травой. Впрочем, понятно: тогда не было машин. Прошла по соседним дворам. Там много разросшихся деревьев, но так же неопрятно и неприютно. Никто даже помыслить не может о благоустройстве, о порядке, о красоте. Наш народ всё это ценит, но это может прийти только сверху, от начальства. Самоорганизации нет и в помине. В 60-е годы жильцов организованно выводили на воскресники по уборке территории. И я, помню, ходила. Даже однажды доверили красить вазон. Такое вполне возможно. Но чтоб сами – это утопия.

Прошла к соседнему, розовому, дому. Его так и звали – розовый. Он и сегодня розовый. Свиноватый слегка, но, безусловно, розовый. В него я бегала за хлебам, покупала вкуснейшие сайки и серый «кирпич», похожий на срезе на губку. Ещё там продавали кукурузные хлопья в сахаре (такие сейчас продаёт Нестле в больших коробках). А те, давние, были в маленьких коробочках. А на коробочке была изображена девочка, которая поднимает эту самую коробочку, а Буратино тянется за нею. Стоило 7 копеек, было вкусно. Бабушка неохотно давала деньги на хлопья: аппетит перебивать. Тогда как раз была вакханалия кукурузы: на плоском берегу Оки, где мы загорали летом, было кукурузное поле. Початки были маленькие, но на силос, наверное, годилось. Мы изготовляли из них кукол: плели косы (на каком-то этапе кукуруза выпускает что-то вроде волос). Даже леденцы на палочке делали в то время в форме кукурузного початка.

Любопытно, что в «Розовом» по-прежнему расположен продовольственный магазин и принадлежит он какой-то хлебопекарной организации, что явствует из вывески. Внутрь я не заходила, а вот крыльцо меня поразило. Наверное, когда-то это и было одним из тех самых «архитектурных излишеств», о котором говорилось в знаменитом постановлении ЦК, с чего начались хрущёвские пятиэтажки. Крыльцо было красивое, очень импозантное, как в сталинских высотках, но пропорционально меньше, конечно. Это был торжественный вход в дом. И что же? Этим крыльцом перестали пользоваться, оно, понятно, обветшало своими вертикальными конструкциями, а горизонтальные – просто исчезли, превратившись в землю. Они покрылись нанесённой землёй, на них выросла трава и крыльцо перестало существовать. «Всё в землю ляжет, всё прахом будет». Дом вполне жилой, но парадный вход людям не нужен, они ходят через чёрный ход, со двора. И торжественное крыльцо – умерло. Во всём окружающем сквозит: «Чай не баре, сойдёт и так». Нет даже тени мысли, что можно жить элегантно, красиво, что можно, например, не лепить свои объявления на стенку, как попало, а завести, страх сказать, доску объявлений.

Не могу принять возражения, что это-де старые дома. В Италии, в Германии я видела вполне исправные дома 18 века, и это не предел. Живут люди и в доме, где якобы жил легендарный Ромео во Флоренции, цел дом Данте. В Амстердаме, на болоте, в тумане, под вечно моросящим дождём целы и исправны дома 16-го века, и там живут люди.
А у нас в приличном сухом климате всё разваливается через 50 лет.


Есть в Егорьевске и новые дома, есть и коттеджи, в том числе и в центре города, по другую сторону Горсада. Близко я с ними не познакомилась. Пора уже было уезжать, чтобы добраться засветло, а то вдруг пробка какая. Завтра допишу про школу и выложу фотографии.

ГОРСАД

Я вышла со двора, пройдя там, где когда-то были металлические ворота. Теперь ворот нет. У этих ворот меня ждал мой враг Андрюшка С., чтобы обозвать «пышненькой девочкой» или ещё оскорбительнее – «атомной бомбой». СССР в те годы активно боролся за мир, и я неоднократно видела в газетах карикатуру на атомную бомбу. Неужели я такая гадкая? Андрюшка – не просто враг, а хуже: с ним полагается дружить, потому что он сын родительских друзей. Его отец приехал из Коломны вместе с моим и стал его заместителем – главным инженером. У Андрюшки брат – Сашка, старше, чуть не в шестом классе, совсем большой. И Андрюшка старше меня на пару лет. Родители дружили с этой семьёй всю жизнь, они тоже переехали в Москву, братья закончили Станкин, ездили за границу налаживать продаваемые туда станки. Встретилась я с ними в новой жизни при таких обствятельствах: его мама попросила мою, чтобы я куда-нибудь его пристроила. Я тогда работала на итальянской фирме и кое-как пристроила возить итальянских специалистов из аэропорта в Тулу, где у нас шёл проект. Отцы наши умерли, и на дворе была совсем другая жизнь. И вот этот Андрюшка, уже почти пожилой дяденька, как-то сказал мне: «А ведь мать моя так мечтала кого-нибудь из нас женить на тебе, да вот – не вышло». «А ты помнишь, как обзывал меня атомной бомбой?» - спросила я. Он ничего не помнил. Атомная бомба какая-то…

Возле несуществующих ворот – боковая стена дома, где на первом этаже нет окон. У этой стенки мы играли в мячик. Затейливая игра: надо было кинуть об стенку. Что-то сказать и проделать какое-то движение: повернуться на 360 гр.. отбить сложенными лодочкой ладонями, пропустить под поднятой ногой… Начинаешь и выполняешь всю программу, пока не ошибёшься. Последовательность движений все помнили наизусть. Ошиблась - отдаёшь очередь следующей. Задача – быстрее выполнить всю программу. Магазин, когда-то книжный и писчебумажный. Там я покупала тетрадки и перья – в первом классе для почерка заставляли писать макательными перьями. Почерк у меня заурядный, но я до сих пор могу написать весь алфавит идеальный прописным почерком. Даже с подобием волосяной линии. Равным образом помню и чертёжный почерк. Почерк – это что-то вроде шагистики в армии: само по себе бесполезно (уже сто лет официальные бумаги от руки не пишут), но учит дисциплине. Сегодня каллиграфии в школе внимания не уделяют. Вообще. Дочка пишет так, словно никогда не училась писать. (Сын ещё так-сяк, не зря его сестра обзывает «прошлый век»). Там же были книжки. Помню, счастье покупки новой книжки. Они не были такими красивыми, как сегодня, но, помнится, были общедоступные, по 5-10 копеек массовые серии: «Мои первые книжки» и, кажется, «Книга за книгой». Эти были всегда. Там купили книжку Виталия Бианки о животных. На обложке картинка была покрыта светящейся краской, изображавшей искрящийся снег, казалось, дивно красиво. Эта книжка осталась до сих пор, читала её своим детям. Сейчас на месте книжного что-то другое. А вот ограждения витрин трубами – сохранились. Мои подружки на этих ограждениях висели и даже ухитрялись перекувырнуться. А у меня это не получалось никогда: я была крупная, толстоватая и чересчур рослая для такого экзерсиса. Потом похудела, но никогда не умела выделывать многое из того, что легко давалось подружкам. Правда прыгучая была – до ужаса. Мы исступлённо прыгали – и в классики, и через верёвку. С волны. Сейчас это утрачено. Почему-то в середине 70-х перестали прыгать через верёвку. Она сначала заменилась резинкой, а потом исчезла вовсе. И в классики больше не играют.

А по ту сторону Советской – т.н. Горсад. Он и сейчас там же. Небольшой, но в детстве страшно привлекательный – хотя бы тем, что туда запрещали ходить без взрослых, но мы всё равно ходили. Там и «зелёный театр», где летом крутили кино, и танцплощадка, и детская площадка, и мороженое. И скульптуры. Я очень любила скульптуру оленя. Я с нею дружила и считала, что олень настоящий, только заколдованный. По ночам он оживает и щиплет травку на окраине парка. Теперь оленя нет. И слова «горсад» тоже нет – называется просто «парк».
Вход в горсад – тяжёлый, помпезный, ЦПКИО в миниатюре, а ограда лёгкая, прозрачная. Всё это так и осталось. Съела мороженое, сделанное в Вологде, напоминающее вафельный стаканчик за 19 коп., очень вкусное, и посетила туалет за 10 руб., оказавшийся очень чистым, возможно, ввиду редкости посетителей.

Побывала я и возле своей школы. И ещё немного в Гжели – это на полпути из Москвы в Егорьевск. Об этом постараюсь написать завтра.

Наше путешествие продолжается. Народ – в восторге. И то сказать – многие вообще впервые за границей. Есть две женщины из закрытого посёлка Лесной. Раньше им, наверное, нельзя было выезжать, а даже теперь к ним нужен специальный пропуск или приглашение что ли… И они ухитряются там активно торговать!

Позавчера по приглашению одного из поставщиков бытовой техники съездили на экскурсию по островам Венецианской лагуны. Сначала ехали на двухэтажном автобусе, куда впритык, но всё-таки все влезли. Я ехала в машине с нашим поставщиком – улыбчивым, всегда весёлым плейбоем лет около пятидесяти с довольно длинными седыми кудрями. Он – владелец производственной компании бытовой техники, но при этом превосходный продавец. Делает потрясающие презентации – нечто феерическое, настоящий спектакль. Оказалось, что в молодости он, собственно, и был продавцом прямых продаж и первые большие деньги сколотил именно на этом, а уж потом открыл свою фабричонку.

Таких персонажей особенно много в области Венето, где промышленность очень развита, но предприятия мелко-средние, больших корпораций нет. Если и есть, то разрослись они опять-таки из мелких семейных. Например, тот же Бенеттон, магазины которого есть везде, и в Москве их несколько. Он разросся до большой корпорации, даже владеет частными дорогами (платными). Занятно, что указатели на его дорогах в таких же цветах, как ценники в магазинах. А когда-то, после войны, начал с вязания свитеров для лыжников, приезжавших в горы кататься. Когда-то, двадцать лет назад, мне рассказывали, что он якобы делал их белыми (белые нитки стоили, якобы, дешевле), а потом красил в яркие цвета, каждый сезон в новые, и это было интересно. Отсюда и его слоган «United colors of Benetton». Впрочем, допускаю, что это просто байка, как и трогательная история о мальчике-сиротке, который ради прокорма мобилизовал на вязание свитеров своих сестрёнок – и так выросла огромная компания. Но такие истории о героях капиталистического труда – нужны, они очень мотивируют. И люди такие – есть, и двадцать лет назад я знала многих из них. Они большие выдумщики, изобретатели, новаторы. При этом очень консервативны в бытовом отношении: хотят жить в родной деревне, говорят на родных диалектах, едят свою народную еду. Собственно, когда-то именно такой тип независимого низового предпринимателя, своими силами создавшего своё дело, завораживал меня и превратил в завзятую либералку и поборницу свободы предпринимательства, фритрейдерства и всех прочих с этим связанных материй.

Мне тогда по наивности казалось: вот наступит капитализм – тогда и у нас появятся тысячи и тысячи таких же бодрых, бойких, независимых и активных. Мне, ввиду ограниченности кругозора и интеллигентских штампов сознания, казалось, что это гады-коммуняки не пускают наш народ к свободному предпринимательству, а пустили бы – мы б тогда… Всего-то и нужно – дать народу вожделенную свободу, - мыслила я, - и всё возникнет само собой. Верно говорят: осторожнее с мечтами – они могут исполниться. Они и исполнились: свобода есть, а приняться за дело и работать так же весело, с выдумкой, с верой, изобретать, пробовать, крепить партнёрские связи – вот этого нет. Почему Джузеппе (так зовут нашего поставщика) это может, а Иван – нет – этот великий секрет «разгадке жизни равносилен». На этом месте кто-нибудь, наверняка, занудит про «нет условий», «нет уверенности, что кто-то не придёт и не отберёт». Это всё чепуха на постном (может быть, даже оливковом) масле! Для того, чтобы человек занялся творческим, созидательным трудом – никаких внешних условий не надо. Это идёт изнутри. Если внутренний движок силён – он сметёт преграды и сам себе создаст условия. Вот мой Джузеппе находится в совсем не привилегированных условиях, по-нашему просто в аховых: с одной стороны – давит дешёвый Китай, с другой – кризис и понижение покупательной способности населения. Но – работает! В большие супермаркеты и магазины бытовой техники ему не пробиться никакими силами: непосильна плата за вход, и требуются предельно дешёвые (китайские) товары. Тогда он сам себе создал рынок прямых продаж: в Италии его пылесосы продаются «от двери к двери», как они выражаются, т.е. на дому. И люди покупают – отчасти потому что товар, в самом деле, лучше, чем то, что продаётся в обычных магазинах, а отчасти потому, что персональная продажа всегда эффективнее.

По дороге Джузеппе развлекал меня рассказами о проезжаемых окрестностях. Многое я знала и раньше, но всё равно приятно. К тому же мне нравится звучание итальянской речи, которое доносится ко мне словно бы из прошлого, как будто из подёрнутой дымкой дали времени.

Говорил, что сейчас происходит активный процесс укрупнения сельских хозяйств. В этой местности, в Венецианской лагуне, ещё в начале 20 века было гнилое малярийное болото. Вспышки эпидемий малярии происходили тут с незапамятных времён. При Муссолини (у-у-у фашист проклятый!) начались активные работы по мелиорации, попросту, по осушению болот. Тогдашние авторитарные режимы, хоть коммунистический, хоть фашистский, были проникнуты пафосом преобразования природы. Помните: «Человек сказал Днепру: / «Я стеной тебя запру./ Ты с вершины будешь прыгать,/ Ты машину будешь двигать». Это из тех времён. Вообще, на крупные работы такого рода способно только государство. Частник этого делать не может и не будет, т.к. прямой прибыли эти работы не дают, да и сконцентрировать потребные ресурсы частник не может. Эти работы дают прибыль, и большую, но – не скоро, в следующих поколениях. Так вот в Италии в те времена, прозванные «чёрным двадцатилетием», в болотах прорыли дренажные каналы, куда ушла вода, и местность осушилась. Ил, который остался от прежних водоёмов, придал почве плодородие. Земли раздавались крестьянам, наделы были маленькие. Там вообще малюсенькие наделы, я когда-то встречала надел в 1 га, на котором хозяин выращивал сахарную свёклу и продавал её соседнему сахарному заводу. (Это было не тут, а в средней Италии). Сегодня маленькие хозяйства нерентабельны. В сельском хозяйстве вообще маленькая добавленная стоимость, так что заработать всерьёз можно только на эффекте масштаба. Поэтому и происходит концентрация хозяйств, оттого и стоят заброшенными старые крестьянские дома. Это результат укрупнения. А снести здание – на это тоже нужны средства, а их всегда в обрез. Некоторые развалины очень живописны: обвиты плющом, проросли деревьями. А вокруг – старательно и аккуратно возделанные поля. Ряды винограда, во главе каждого ряда – розовый куст для привлечения пчёл. Красиво.

А мы – вечно невпопад. Были ведь у нас большие хозяйства! УЖЕ были. Вот и надо было их усовершенствовать. Но тогда все прониклись убеждением, что надо уничтожить колхозы-совхозы, прозванные в передовой перестроечной публицистике «агрогулагом», раздать клочки земли вольным хлебопашцам – и дело пойдёт. Как пойдёт, с каких фигов пойдёт, хочет ли этот самый пахарь оросить пОтом свой клочок земли – никто таких вопросов не задавал. Почему-то укоренилось убеждение, что селянин спит и видит трудиться на своей земле, на себя, передать её детям и внукам и прочие милые интеллигентскому сердцу сентиментальности. Помните: «По-о-оле, русское поле, пусть я давно человек городской…» Во-во, городской. Потому никто даже не поинтересовался мнением самого селянина, его мечтами, стремлениями, трудовой мотивацией. Никто в упор не хотел замечать, что и на Западе при всех его гигантских дотациях сельскому хозяйству дети фермеров в большинстве случаев предпочитают не продолжать отцовский промысел. И понять их можно: любая городская работа – от сих до сих. А крестьянская – без конца и краю, без выходных и проходных. И доходов особых не жди. И сдалась среднему человеку такая жизнь! Тем более, что значительная часть «агрогулага» составляли совхозы, работники которых были исходно наёмными рабочими. Так что ожидать от них порыва к фермерству - чистейшая интеллигентская фантазия. Но тем не менее – разделили. Сейчас эти клочки у нас в Сальской степи снова собираются в крупные хозяйства – иногда арендуются у владельцев, иногда выкупаются. Владельцы их охотно продают. Это обусловлено не идеологией, не философией, а существом дела, хозяйственной пользой. Так происходит и на брегах Дона, и на брегах Адидже, что струится с альпийских ледников.

Ехали мы ехали и доехали до небольшой гавани, а там погрузились на якобы пиратский корабль, с мачтой, правда, без паруса и, естественно, с мотором. На мачте пиратский флаг. Пираты почему-то страшно модны. Пару лет назад мы устраивали поездку по каналу имени Москвы (для всё тех же продавцов) – так там разыгрывали пиратское шоу. А ещё как-то плыли с Кипра в Израиль (это мы своей семьёй) – и там шутейные пираты. Может, заигрывание с пиратами и вызвало из небытия явление пиратства – уже реального? Как знать… В пиратском корабле, на котором мы плыли на этот раз, вся внутренняя и внешняя отделка под старину, довольно элегантно. В ходе путешествия нас непрерывно кормили итальянской едой и развлекали. Тётушки ели непрерывно: фрукты, нарезка ананаса, твёрдый сыр, пармская вяленая ветчина, тоже пармская и тоже вяленая (именно вяленая - не копчёная) колбаса. Вообще, их способность работать челюстями меня потрясала всегда: тут просто нет преград, даже естественных. И выпить они не прочь. Имело колоссальный успех т.н. vino prosecco, местное. Потом неизменные спагетти с вкусной подливкой – всё, как полагается.

Пришвартовались на острове Мурано – в центре стекольного производства. Когда-то, ещё в Средние века, производство стекла было перенесено из Венеции на этот остров, потому что всё время происходили пожары. В самой Венеции осталась одна мастерская, в которой мы уже побывали накануне. В Мурано мастерская побольше, нам прочитали целую лекцию по производстве стекла. Промысел этот, как и все кустарные промыслы в глобализированном мире – загибается. Ровно то же самое происходит и у нас в Гжели или в Гусе Хрустальном, то же в немецком Золингене, и вот в Венеции тоже. В прошлом веке – боже, какая даль времени! – на Мурано было около сотни мастерских, а осталось около тридцати. Выдувать не такие же, но похожие стеклянные изделия настрополились китайцы. У них это выходит хуже, но неподготовленному потребителю – сойдёт. Я-то немножко имею на это глаз, т.к. когда-то давно пыталась продавать у нас изделия из муранского стекла в компании со своей родственницей, но дело не пошло. Не потому, что товар плох, а просто компаньонка моя радикально не хотела работать. Она считала, что быть капиталисткой очень просто: зарегистрируй фирму и ввези товар, а том само пойдёт. Не пошло… Чтоб пошло – толкать нужно.

Рассказали нам, что за все века существования промысла никакого ПТУ или чего-то вроде для подготовки стеклодувов так и не было создано: мастерство передавалось и передаётся строго по наследству. Мальчишек начинают учить отцы в 11 лет (это чисто мужской промысел), а с 14-ти он уже работает. Мастер, который показывал нам свою работу, работает с 14-ти лет. Я отметила, что он какой-то заторможенный, делает всё машинально, словно робот. Совсем не похоже на итальянца. Причину узнал Джузеппе. Он поговорил с ним, пока наши тётушки азартно «скуплялись», как говорят на Украине. Оказывается, через три недели наш мастер лишается работы: мастерская то ли закрывается, то ли радикально сокращается. А это – дело всей жизни. Ему лет 45, значит, проработал он лет тридцать, изучил все тонкости, и вот – всё это никому вроде как не нужно. Это нечто гораздо более драматичное, чем лишиться конторского места. Вообще, я плохо представляю себе, что чувствует человек, увольняемый с единственной в жизни работы, где он проработал тридцать лет. Помню, моя тульская приятельница, досрочно отправленная на пенсию ввиду закрытия военного училища, где она преподавала лет тридцать, сказал фразу, которая меня удивила: «Значит, я тридцать лет работала в месте, которого нет. Вроде как и не работала». Да и практически рассуждая – что он умеет делать, этот муранский мастер? Повсюду в Италии - сплошные увольнения. Есть отчего печалиться. Такие вот дела.

Это – глобализация, интеграция, международное разделение труда, идеальная конкуренция и достижение предельной эффективности, т.е. всё то, чему учат в «Вышке», за честь и достоинство которой недавно вступился в своём «комменте» один из моих читателей. В результате побеждает серая массовая дешёвка. Горы, монбланы дряни. Она действительно побеждает! На всех купленных мною сувенирах (я привожу из каждого места, где бываю, настенную тарелку) стоит надпись: made in P.R.С. Я не сразу врубилась, но быстро сообразила: Китайская Народная Республика. Чтоб не писать одиозное made in China, авось не все сразу сообразят.

А ведь в Италии единственное богатство – творческий дух её народа, его врождённый эстетизм, умение творить красоту. Во всём: в дизайне, в архитектуре, в тех же промыслах. У них чудная керамика. Неужто и она загнётся? А мебель? Многие мебельные производства уже перенесены в Китай. В России уже предлагают экскурсии за итальянской мебелью … в Китай. А качество меж тем падает. А ведь качественная вещь, сработанная с любовью и фантазией, – это объективная ценность. Культурная ценность. И этой ценности становится всё меньше.

После Мурано мы побывали ещё на одном острове - называется остров Св.Франциска в пустыне. Островок совсем маленький, а там небольшой монастырь, где всего 6 человек насельников, францисканцев. Нас встретил монах фра (значит, брат) Роберто. Он напоминал какую-то виденную мною картину монаха-францисканца. Территория монастыря очень ухожена и красива. Это как раз напротив городка Бурано. Фра Роберто рассказал нам о жизни св. Франциска, об истории острова, о чудесах, которые там происходили. Переводить пришлось мне, т.к. привезённый Джузеппе русский, работающий с ним, вероятно, прилично переводит по технике, но на Франциске «сломался».

Потом мы погрузились снова на нашу пиратскую шхуну и отбыли назад. На обратном пути Джузеппе провёл зажигательную презентацию своего нового агрегата и вручил от себя медали лучшим продавцам его товара. Все были в восторге, чокались, фотографировались в обнимку с ним.

Это было позавчера. А вчера была длиннейшая поездка в Верону и на озеро Гарда. Катали на моторной лодочке по озеру, показывали виллы знаменитостей вроде Шумахера и Патрисии Каас. Говорят, что множество вилл принадлежит русским.

По дороге домой я то и дело видела надписи: «Венето – государство» и даже «Венето – нация». Действительно, область Венето – одна из трёх самых богатых областей Италии, её вклад в национальный бюджет – самый большой. И, естественно, возникает желание отделиться, чтобы не кормить южную нищету. Ровно как у нас, когда Солженицын писал, что надо избавиться от «южного подбрюшья». В Италии сепаратистские разговоры тянутся очень давно, ещё в 90-е годы это было, и сейчас всё идёт вполне активно. Вообще, итальянцы всегда ощущали себя довольно сильно ломбардийцами или венецианцами, а уж во вторую очередь итальянцами. Но всё-таки мне кажется, что всерьёз никто отделяться не хочет, хотят просто припугнуть властей предержащих, обратить внимание на проблемы. Но такие игры – очень опасны. Мечта и фантазия может сбыться, как сбылась она у нас. Кто думал в 70-е и даже в 80-е годы, что СССР распадётся? То-то и оно…

Сегодня наиболее культурно озабоченные из нашей делегации поехали за собственные деньги во Флоренцию, а кто попроще – на шопинг. Народ покупает кучу вещей. Они, действительно, дешевле, чем в Москве и вообще в России. Активный шопинг тому же свидетельствует о том, что денежки у наших тётенек водятся. Они и впрямь водятся.

Кстати, мы с дочкой нынешней ночью проспали самое интересное – землетрясение. Эпицентр был довольно далеко, но и у нас, говорят, люстры качались. Впрочем, в номере у нас потолочный светильник, так что при всём желании мы не смогли бы наблюдать качание люстры. Поутру сообщили о четырёх погибших: какой-то навес упал и придавил людей. Потом ещё бомбу взорвали в школе, погибла девочка. Неладно в мире… Пора домой, дома и стены помогают.

Продолжаю о своих путешествиях. Прилетела из Амстердама и прямо на следующий день – в Венецию с огромной по нашим понятиям группой лучших продавцов компании – победителей соревнования. Их больше 80 человек (конкретно 81). Общительный служащий Аэрофлота на сдаче багажа похвалил нашу фирму, что посылаем сотрудников в Венецию: он такое видит впервые за свою трудовую жизнь (впрочем, недолгую). Наша поездка так и называется - «Венеция весной». Всё это, конечно стОит бешеных денег, но, как показывает практика, дело это необходимое: в результате они ощущают себя а) значительными и ценными (раз компания оценила их работу и послала в шикарную поездку) и б) членами коллектива. Я всевозможно стараюсь культивировать в них эти «советские» чувства, т.к. это привязывает их к компании и мотивирует на трудовые подвиги. Именно поэтому мы выделяем специальный бюджет на эти поездки. Действительно, многие из них умеют продать, что называется, «снег зимой». При этом продают наши дорогие товары в депрессивных регионах. Впрочем, в регионах любой степени депрессивности имеются граждане со средствами.

Они необыкновенно активны, эти мои продавцы. Я порой просто диву даюсь: я бы так не смогла. Одна «тётушка», к примеру, прилетела из Новосибирска в Москву ранним утром, тут же на аэропортовской электричке отправилась на Белорусский вокзал и дальше на Красную площадь. А вечером – в Венецию. И всё это в 60 лет. В прошлой жизни она долгое время работала в Норильске, после окончания института связи в Новосибирске. Потом, после развала своей организации, прибилась к нашей компании, выучилась продавать и сделала что-то вроде второй карьеры в пенсионном возрасте. И эта карьера ей нравится больше первой: больше общения с людьми, которого ей не хватало в прошлой работе. И таких тётушек огромное количество. Приехала женщина из Махачкалы – одна из наших звёзд. Она имеет медицинское образование (не помню, среднее или высшее). Необычайно увлечена нынешней своей работой, участвует в экологическом движении и даже пишет заметки о чистоте и экологии в местной прессе. Однажды организовала уборку своей улицы. Так что в Махачкале не только стреляют и взрывают.

Сегодня в Венеции за столом на обеде сидели напротив меня она – кумычка и ещё одна женщина из Владикавказа, осетинка. Обе продают наш товар в своих городах, и хорошо продают. У владикавказки сын учится в «вышке» - Высшей школе экономики в Москве; она воспитывала его одна и вот сумела-таки заработать на «вышку». Я за эту женщину рада, хотя к «вышке» отношусь юмористически. Её научный руководитель г-н Ясин иногда несёт по Эху Москвы такую чушь, что оторопь берёт. Воображаю, каковы там рядовые препы, ежели научный руководитель таков. Впрочем, экономическое образование – это вообще нечто юмористическое. Но я, естественно, об этом помалкиваю и почтительно киваю на рассказы о «вышке». Впрочем, если человек склонен к знанию, он и там, вероятно, может чему-то полезному научиться. Вот наша соседка напротив, выпускница той самой «Вышки», успешно работает в чайной торговле, зарабатывает прилично. А моя продавщица-осетинка мечтает купить сыну какое-нибудь жильё в Москве, об этом мы и говорили. Добрая, душевная атмосфера, безо всяких изысков тим-билдинга. Нашим людям ведь немного надо: чтобы их не кидали, чего мы не делаем; всё обещанное выполняем.

Позавчера коллективно съездили в т.н. аутлет. Это торговая деревушка за городом. Точно такую же, один в один, я видела под Барселоной. Там продают товары «высоких» одёжных марок, но подешевле, чем в бутиках. Вероятно, продают нераспроданное или что не надеются продать. По правде сказать, я не до конца понимаю резон такого формата торговли, хотя, как давний работник торговли, довольно чувствительна к вопросам маркетинга, продвижения, форматов продаж и т.п. К брендам и маркам я отношусь не менее иронически, чем к экономическому образованию: то и другое - узаконенная разводка лохов. Но мало ли вредных и нелепых вещей узаконено: курение, игра на бирже, юмористические передачи по ТВ, да сколько ещё всего. Вообще, современная жизнь в самом своём фундаменте, в основе содержит некую нелепость и нечестность. Отчасти именно этот факт не позволяет многим т.н. «успешным» людям чувствовать себя совершенно счастливыми от своих достижений.

Когда-то давно, около двадцати лет назад был у меня начальник, итальянец. Занятный человек с большим деловым опытом и кругозором; жаль только мне не слишком много довелось с ним общаться: я в России, а он в Италии. Так вот помню, он как-то, разговаривая с молодыми сотрудниками о том-о сём, сказал, что он-де совершенно разочарован в современной западной цивилизации. Я тогда подумала: «Эк хватил! Да кто ты такой, чтобы разочаровываться в целой цивилизации? Тоже мне – лорд Байрон выискался!» Эти слова, собственно, и запомнились-то мне своей, по тогдашнему моему восприятию жизни, нелепостью. Я их приписала свойственному всем латинским народам позёрству. Но вот прошло много лет, мой возраст примерно сравнялся с его тогдашним, и мне кажется почти что то же самое. Интегральное жизненное ощущение моё – разочарование. Не в чём-то конкретном, а в целом: в жизни, в порядке вещей. Ну, и в себе заодно в контексте этого порядка вещей. И многие испытывают что-то подобное. Но выбирать не приходится: хочешь успеха – действуй по законам жанра.

Собственно, философствование о порядке вещей – дело стариков, во всяком случае, это дело второй половины жизни. Ведь в первой половине человек не оценивает жизнь и порядок вещей, а старается утвердиться и преуспеть в том порядке, который есть. А преуспев – начинает оценивать этот порядок. И приходит к неутешительным выводам. Капитализм, свободное предпринимательство, да вообще просто – свобода, ну и плюс к тому – демократия, т.е. всё, что так манило наше поколение в молодости, так вот всё это совершенно разочаровало. Нет, не то, что лично я тут не преуспела – то-то и штука, что вполне даже преуспела. Разочаровал меня именно тот порядок вещей, в котором я вполне освоилась и преуспела. Этот самый рынок, к которому, помнится, с таким восторгом стремились в 80-е годы. И вот достигли – нечего сказать!

Кстати, тот самый начальник снабдил меня ценной мыслью: «Чтобы критиковать капитализм, надо вести буржуазный образ жизни, - говорил он, - иначе получается, что критикуют из зависти». Я – сегодняшняя – не из зависти. А вот критикам капитализма, которые не успешны в деловой жизни, я не верю. Наверное, я несправедлива, но чувствую я именно так.

Дело осложняется ещё м тем, что у меня нет ровно никакой ностальгии по советскому социализму. Недавно прочитала последнюю книжечку Максима Калашникова. Этот занятный, хотя и поверхностный, автор непримирим к капитализму, но у него есть идеал в прошлом – Советский Союз, который он немного захватил в детстве и юности. Что-то вроде романтизма 19 в., идеализировавшего средневековье и отвергавшего современную буржуазную действительность. Везёт Максиму Калашникову – у него есть идеал! Про себя такого сказать не могу. Советская жизнь меня совершенно не манит. Это была серая, душная жизнь. Хотя, наверное, кто-то в ней находил своё место… Вообще мне кажется, что оптимально для нашего народа всё-таки социализм с элементами рынка в потребительском секторе.

К чему я об этом пишу? Собственно, эти мысли в очередной раз вызвало во мне посещение аутлета со всеми его брендами. Сегодняшний капитализм заточен на эксплуатацию тщеславия. Покупая брендовый товар, человек приобретает не какие-то потребительские качества, а толику престижа. В этом суть бренда. Когда-то я написала статью «Цена как мера прироста самооценки». Именно так и есть. Покупая нечто брендовое, маленький, растерянный человечек, офисный сиделец, социальная пыль, гонимая ветром, ощущает себя хоть капельку значительнее. Он таким образом приобщается к большому и значительному. Человеку необходимо ощущение причастности к большому и значительному – будь то строительство коммунизма или сообщество избранных счастливцев, носящих марку Х. Когда-то некие марки и стали столь знаменитыми, потому что их товары были лучше других. Сегодня ничего такого нет. Моя сумка Воss, купленная накануне в аэропорту Амстердама за примерно 500 евро, после попадания под дождь в Венеции приобрела потрёпанный вид. Впрочем поклонники сумочных брендов скажут мне, что приличные сумки стОят тысячи долларов. Но мне кажется каким-то неприличным тратить на сумку больше зарплаты своих служащих, да и не сказать, что какая-то сумка меня безумно привлекает. Я выбираю по принципу цвета и удобства пользования. Я ношу ноутбук, книжки, мелкие покупки, журналы, так что сумка должна быть слегка портфельного вида и хорошо застёгиваться. Мне всё равно, какой она марки, меня устроила бы и no name, но как-то не попадается.

Наши тётушки кое-что себе купили. Поражались дороговизне брендовых товаров сравнительно с небрендовыми: а вроде то же самое! И никто не заметил, что они сами тоже продают брендовые товары значительно дороже аналогичных небрендовых. Они тоже продают кому-то прирост самооценки – по законам современного рынка.

А вчера была экскурсия в Венецию. И эдакая невезуха: с утра холод и сильнейший дождь. Но «уплОчено» - надо ехать. Из всей толпы только два или три человека остались дома. Ехали среди полей и ферм, каких-то поселений. Обращает внимание множество покинутых, полуразвалившихся кирпичных строений среди полей. Видимо, фермеры бросают своё занятие, уходят в города. Впрочем, поля засеяны. Это, заметьте, один из богатейших районов Италии, плодородная Паданская низменность. Вечером посмотрела телевизор, всё о кризисе, увольнениях, безработице. Увольнения воспринимают уже как что-то неизбежное, вроде хронической болезни. Обсуждаются не увольнения, а спорят насчёт делёжки денег на пособия.

Но итальянцы не теряют своего южного оптимизма. Работают они хорошо, как песню поют. В нашей гостинице отлично кормят. Все блюда приготовлены с любовью. Вот этой любви к делу у нас в массовом порядке нет и близко. Говорят, у нас мало платят. Платили бы больше – работали бы лучше. В Москве зарплаты уже европейские, а работают всё так же плохо. А итальяшки стараются, сбивают сметану, как лягушка из старинной притчи. Наши поставщики бытовой техники устраивают нам две экскурсии. Один сегодня – в Милан, с заездом к себе на производство. А другой завтра – по островам Венецианской лагуны. Любопытно, что мы у них закупаем не гигантские количества, но они стараются, вкладываются в наших продавцов, надеясь на будущее. Производителю вообще труднее живётся, чем продавцу. Это везде так. БОльшая часть прибавочной стоимости создаётся в торговле, к тому же торговец, если дело не пошло, может попробовать другой товар, третий, пятый, может, на худой конец, закрыться без особых потерь, а производитель накрепко привязан к своему производству. Если кому государство и должно помогать, то реальному производству. Но тут – ничего не попишешь! – нужен протекционизм. Итальянцы свой рынок с радостью бы обеспечили всеми необходимыми в быту товарами, но их очень давит Китай. Собственно, все компоненты для бытовой техники – китайские. Других просто не существует в природе. А работают на производстве пакистанцы. А итальянцы, готовые и ещё не вполне отвыкшие работать на производстве, - заняты перманентной распрей о доступе к пособиям. Вот реальные плоды глобализации и идеальной конкуренции.

В Венеции мы героически претерпели пешую экскурсию под дождём: пьяцца Сан Марко, мост Вздохов, улочки, мостики. Там больше нет знаменитых голубей – потравили. Экскурсоводша говорила, что будто бы им подсыпали какое-то вещество, препятствующее размножению, и они постепенно выродились. Прямо как люди. Их (голубей) в самом деле считанные единицы, двадцать лет назад были тучи. Впервые обратила внимание, что знаменитая библиотека на площади Сан Марко похожа на нашу Ленинскую. Вернее, конечно, наоборот. Такой же силуэт, ритм фигур на крыше. Только наша Ленинка строже, без барочных виньеток. Наверное, Жолтовский (или кто там) старательно «осваивал классическое наследие», как учил тов. Сталин.

Тётушки спросили, сколько стоит жилплощадь в Венеции. Экскурсоводша, которая отсюда, и муж её венецианец, оказалась в курсе: от 10 до 30 тыс. Евро за метр. Собственно, у нас в Москве в Центре то же самое. И развалюхи похожие. Жить в Венеции, конечно, не подарок, да и живёт там тысяч 60 всего. Но, как во всех исторических городах, есть удивительные фанаты проживания на родных руинах. Но реально живут там только состоятельные люди: дорого. Каждый год надо что-то чинить, подкрашивать. Остальные, не богатые, продают и уезжают на материк. Некоторые потом десятилетиями лелеют мечту: накопить денег и вернуться. Но я не слышала о «возвращенцах». И никто не вякает о социальной несправедливости, что бабушка-старушка не может на свою пенсию прожить в родной Венеции. Не можешь – уезжай, где тебе по карману. У нас такая незатейливая мысль вызвала бы бурю негодования.

Экскурсоводша сказала, что к 2028 г. Венеция уйдёт под воду. Тётушки мои сначала заволновались, озаботились судьбой культурного наследия, а потом обрадовались (вот сила позитивного мышления!), что вот-де она уйдёт, а они останутся и будут рассказывать внукам, что видели эту Атлантиду. А ведь мы все видели Атлантиду – Советский Союз. Это почище Венеции.

Побывали в стекольной мастерской, где цены в полтора раза выше, чем в соседних магазинах. Но финт в том, что туристов сразу же, прямо с катера, ведут в эту мастерскую, пока они не знают цен в соседних магазинах. В мастерской нам показали, как выдувают изделия. Прямо при нас мужик выдул лошадку. Моя дочка не могла её не купить. На это, наверное, всё и рассчитано. Помню, двадцать лет назад мне ужасно понравился стеклянный петух, но показалось дорого, и я не купила. И вот – удивительное дело – встретила опять этого петуха. И опять не купила. Просто он перестал мне нравиться. Таково течение жизни…

Пообедали в ресторане старинного стиля с меню на русском языке. Вероятно, у них уже заведено, чтобы русских туристов вели туда. Русские тут считаются ценными и богатыми клиентами. Действительно, покупают русские много. Это наш подход к жизни: есть деньги – гуляем, нет – лапу сосём. Так, чтоб рассчитывать, - нет этого у нас. Поразительное дело, как изменилась жизнь. В советское время у наших командированных и туристов денег не было. Экономили копейки из скудных командировочных, чтоб что-то купить. В Минвнешторге ходили россказни, как какие-то сотрудники за границей из экономии ели собачьи консервы и жарили блины на утюге. Вряд ли это было на самом деле, но общий подход к делу эти истории отражают. «Ты и убогая, ты и обильная, ты и могучая, ты и бессильная – матушка Русь» - это очень верно схвачено.

После обеда распогодилось, даже тротуар высох. Мы погуляли по окрестным магазинам, покатались на гондолах, потом загрузились на катер и отбыли восвояси. Я впервые каталась на гондоле, в молодости не хотелось тратить на это деньги. Оценила мастерство гондольера. Вот уж миллиметровщик! Развернуться, ни во что не врезаться, разъехаться с себе подобными – не простое искусство. Притом ведь там не затормозишь, как на машине. На причале купили невесть зачем нужные ракушки и погрузились в автобусы. И вот мы в родном Lido di Jesola. Удивительное дело – поживёшь день в гостинице – и идёшь туда, словно домой. Путешествие удивительно удлиняет жизнь. Кажется, живёшь тут две недели, ан – два дня.

Я опять в Амстердаме, и опять ради нашей отраслевой выставки. Вообще-то я тут четвёртый раз, и всегда приезжала на выставку. По существу город видела очень мало, всегда хотелось увидеть больше. Но так получилось, что на последних двух выставках я не была: в 2008 неожиданно умерла владелица турбюро, которая мне делала визу, а в 2010 я в это самое время была в Китае. А в этот раз привезла с собой дочку – мне захотелось показать ей Голландию. Ради этого она прогуливает школу (мои читатели, критикующие меня за несоответствие слова и дела непременно отметят: сама говорит, что учиться надо, а девчонке разрешает прогуливать; заранее согласна, так именно и есть). Но кто его знает – может, не придётся в будущем так вот легко и вольготно разъезжать по миру. Может, границы закроют, а может, денег не будет – как знать? Вспомните: сто лет назад состоятельная публика могла ехать куда угодно, были бы деньги. И трудно было вообразить, что может быть по-другому. А, положим, 50 лет назад никто никуда не ездил, и в свою очередь невозможно было представить, что может быть по-другому. Помню, бабушка мне говорила: «Учи языки – пригодится. Побываешь в разных странах – будешь говорить». Мама, не помнившая никакой «дореволюции», относилась к такой перспективе крайне недоверчиво: какие такие страны? В нашем тогдашнем окружении никто ни в какие заграницы не ездил. А бабушка, помнится, отвечала, что-де когда-то это было, значит и в будущем может стать. Вдруг раз – и случится, а иностранный язык в два счёта, не выучишь. И бабушка оказалась права: вдруг дивным образом открылась границы, возможность путешествовать. Молодёжь даже не представляет, что когда-то любая поездка за границу была грандиозным событием. А я, вспоминая бабушкино пророчество, иногда думаю, что как открылась – так и закрыться может эта удивительная лафа. Потому и хочется показать девчонке разные страны.

Кстати, о языках. Что меня неизменно удивляет: в северной Европе практически все говорят по-английски, и хорошо, очень хорошо. А в романских странах, в той же Италии, - нет. То есть говорят, как и у нас, те, кому это необходимо, а вот так, чтобы все подряд – этого нет. Чем это объясняется – не понимаю. Может, какой-то генетической предрасположенностью… Вот мы, славяне, вроде способные к языкам, а всё-таки даже молодёжь по-английски массово не говорит. Та же история в Италии. А тут – все подряд. И в Швеции такая же история, и в Германии. В Италии даже, мне рассказывали, ввели специальный экзамен, для заканчивающих вузы – по английскому языку. Ты его можешь учить, где хочешь, но обязан сдать, иначе не дадут диплома. Не знаю, уж к какому результату это приведёт…

Голландия за прошедшие три года визуально ничем не изменилась, разве что, по-моему, прибавилось темнокожих лиц. Даже так: как-то поубавилось блондинов. Голландские блондины очень заметны: с первым солнцем они непременно начинают обгорать. Так вот теперь их как-то меньше. Зато на каждом углу (в центре, во всяком случае) – точка изготовлению шаурмы. И никто с нею не борется, как наш Лужков. Кстати, в прошлые заезды бросались в глаза киоски, где продают бутерброды с селёдкой, а теперь вот – шаурма. Впрочем, возможно, это чисто поверхностное впечатление.

Из аэропорта нас вёз таксист-индонезиец. Узнала, что индонезиец так. Он спросил, откуда я, ну а я, ответив, тут же спросила, откуда он. Тут же при выезде в него впаялась машина с негрессой за рулём. Они довольно быстро оформили дтп, написав какие-то бумажки на крыше автомобиля. Дальше – дело страховки.

Гостиница наша - в самом центре, возле того самого громадного музея, где картины Рембрандта. Я, собственно, так и выбирала. Гостинца приличная, но не шикарная, дом конца 19 в., сколь я могу судить.

Прогулялись слегка по окрестности гостиницы. Странное дело, Амстердам кажется мне родным городом, хотя видела я много разных городов. Италия, в которой я бывала множество раз и на языке которой говорю, всё равно заграница, а Голландия, которой почти не знаю, - какая-то родная. Может, моя душа в одном из давних воплощений жила тут? Меня просто завораживает старинный кирпич, отделанный белым. Мне это кажется безумно красивым. Эти небольшие, этажа в 3-4, островерхие дома, микроскопические садики… Люди не должны жить в домах свыше четырёх этажей, большие дома давят, расплющивают человека, а в старину строили, как выражаются итальянцы, «по мерке человека». Любопытно, что и современные дома тут строят (в центре, во всяком случае) из кирпича «под старину» - по крайней мере, верхний слой из такого кирпича. У нас он очень дорогой, чуть ли не импортный. Но вообще-то оно того стОит: красный кирпич – материал вечный, он со временем только улучшается, приобретая старинный, заслуженный вид. А вот белый и бежевый кирпич таким свойством не обладает. Штукатурка вообще требует огромных усилий для поддержания. Так что кто хочет строить на века – надо строить из красного кирпича. Как Кремль.

Мы свою огромную землю не ценим. А голландцы свою микроскопическую, отвоёванную у моря – очень даже ценят. Возле стены дома из тротуара выгорожен микро-садик: квадратный метр максимум, а на нём – розовый куст плетистой розы. Это помимо отличных парков. В городе поют птицы, в самом центре. Вот сейчас стрекочет какая-то птица. А, помню, в один из прошлых приездов прямо в городе встретила цаплю. Но когда идёшь вдоль большой улицы, ощущается гадкий сладковатый запах выхлопа дизельного двигателя. Это, кстати, признак приличного в целом воздуха: у нас в посёлке, когда проезжает машина, за нею стелется облачко вони; в Москве этого специального запаха не ощущается, т.к. весь воздух в целом насыщен выхлопными газами.

Амстердам славится велосипедистами: их тут целые стада. Есть и довольно сложные конструкции, вроде велорикши. Возят младенцев, товары, даже есть велосипедные точки торговли гамбургерами. Повсюду велосипедные дорожки. Если бы не это, то город просто заткнулся бы автомобильными пробками похуже, чем в Москве. Улицы-то узкие, старинные. Я читала любопытную вещь. Есть такая медицинская проблема – остеопороз, вымывание кальция из костей. Говорят, это начинается лет с 35. Борются с этим приёмом препаратов кальция, что не помогает, т.к. он не усваивается, а женщинам назначают даже гормоны. Но, что интересно, подобное происходит только в развитых странах, а в третьем мире, где люди много ходят, таскают тяжести и вообще живут более природной жизнью, этого нет. И ещё есть одна страна, где этого нет, - Голландия. По-видимому, благодаря велосипеду. Важно ведь не просто заниматься аэробикой, а именно нагружаться. Это я вычитала в журнале «Будь здоров». Можно ли у нас это устроить? Думаю, вряд ли. Люди у нас не умеют свободно и сознательно подчиняться некоему порядку. «А я не хочу! А почему это я должен?» - это типично наш подход к жизни. А ведь не меньше полугода могли бы ездить на велосипедах!
Вообще, в странах, где нас восхищает чистота, удобство и красота – за всем этим стоИт твёрдый порядок и массовое подчинение правилам. В Перестройку нам надо было учиться не действиям по принципу «что хочет моя левая нога», а ровно обратному – подчинению правилам и порядку. А у нас правила – любые – тогда ощущались как наследие тоталитаризма. В результате строят как попало, окна и заборы – разномастные (разве можно навязывать людям фасон и цвет окна или забора – это ж сталинизм и концлагерь!). А чтобы было красиво и приятно глазу – нужны правила и ограничения. И всеобщая готовность следовать этим правилам и ограничениям.

Вот здесь сильно теснят курильщиков – и люди подчиняются. Вряд ли с восторгом – но подчиняются. Например, запрещается курить в гостинице. Вообще. Везде. Курильщиков выгоняют на улицу, и они, словно школьники толкутся на лестнице при входе, где для них оборудована ОДНА пожаробезопасная пепельница. Такая же история на выставке: там курильщики толкутся на заднем дворе. И никто, похоже, за их права не вступается. Хотя, может, и вступается – я не знаю.

Сходили в т.н. Рейсмузеум – главный музей, где Рембрандт. Он частично закрыт на ремонт, но и того, что осталось - вполне достаточно, чтобы устать от обилия художественных впечатлений. Как же они умели рисовать! Это в 17-то веке! Свет, рисунок – всё. Мне, бесконечно далёкой от искусства, кажется, что современные, с позволения сказать, живописцы, должны после посещения такого музея «убить себя об стену», выражаясь интернетовским стильком. А они ничего, выставляются, продаются… Правильно, правильно, велел им Сталин «осваивать классическое наследие» и не выдумывать. Буквально напротив – здание в конструктивистском стиле, где музей Ван Гога с его дурацкими подсолнухами. Здание на фоне старинных теремов смотрится так же нелепо-уродливо, как «подсолнухи» на фоне фламандских натюрмортов. Вообще, с живописью случилась странная вещь: в конце 19 века она – кончилась. Это видно, когда ходишь по любой большой галерее. Вместо живописи возникла претенциозная мазня. И люди восхищаются этой мазнёй, боясь прослыть ретроградами и невеждами. Жулики от искусства пользуются этой фундаментальной фобией обывателя – страхом оказаться несовременным. Сегодня никто просто не владеет реалистической живописью. Чтобы вот так взять и нарисовать жанровую картину или вообще многофигурную композицию – да ни в жисть! Пейзажик по фотографии – это максимум.

Во второй половине дня сходили (тут всё рядом) на знаменитый цветочный рынок – закупились луковицами тюльпанов и бегоний. Тюльпаны купили разные, в т.ч. и чёрные, синие. Любопытно, что они у меня через несколько лет в моём саду превращаются в обычные – рыжие. В овощном магазинчике купили клубники, она не особо вкусная, но очень душистая.

Меня попросили прокомментировать такое занятное предсказание. Может, и вам покажется занятным?
Рязанский провидец Валерий Розанов считает, что в скором времени Россию ожидают великие потрясения: "Народ выведут на улицы накануне выборов или после них, спровоцируют многотысячные акции протеста. Потом с помощью маргинальной части толпы ввергнут страну в хаос. Начнутся беспорядки на улицах, полиция будет деморализованна и самоустранится под предлогом того, что "неизвестно кому подчиняться" и что якобы "с собственным народом не воюем"... Перестанут работать связь, магазины, электричество, канализация. В городах уже на третьи сутки начнутся грабежи, насилие, разруха, голод. Скажите, кто из населения к этому готов? Люди будут готовы на все, лишь бы вернуться к тому, что было раньше.
Но торопиться наводить порядок никто не будет, не для этого все затевалось. Далее на основании ратифицированных еще при Ельцине соглашений, в целях обеспечения безопасности ядерных объектов в страну будут введены силы НАТО и ООН. Они с остатками нашей армии будут заниматься охраной ключевых объектов. Беспредел на улицах будет продолжаться.
Кто станет правопреемником власти? Дума и президент в глазах мирового сообщества и народа нелегитимны, остается только председатель Федерального Собрания - госпожа Матвиенко. И она "отзовется" на стенания народа, примет "тяжкое" бремя управления страной, но уже фактически под юрисдикцией Америки. Как и при "югославском варианте", страну раздробят на отдельные автономии".
По мнению В. Розанова, период хаоса в России продлится не менее трех лет, поскольку "за меньшее время "миротворцы" просто не в состоянии будут успеть демонтировать и вывезти ядерное оружие и оборудование для его производства".



Почти сто лет назад Николай Бердяев написал эссе «Новое Средневековье», где предсказывал, что новая историческая эпоха преодолеет наивный рационализм Новой истории, возродится интерес к мистике, к оккультным учениям, наука сместится со своего почётного места, потеснённая религией. Свершилось! Ясновидящие и астрологи сегодня такое же обыденное явление общественной жизни, как финансовые аналитики или политологи, а эзотерике обучают, словно бухгалтерии или прямым продажам. В школе по предмету «народная культура» моя дочка изучает такие вещи, за которые в моё детство директора бы немедленно уволили с выговором по партийной линии: русалки, лешие, колдовские обряды. Поэтому к предсказанию рязанского ясновидящего следует подходить совершенно серьёзно.

Возможно ли то будущее, которое ему привиделось?

Чтобы ответить на этот вопрос, надо прежде ответить на другой: а что такое будущее? Очевидно: когда люди говорят «прозрел будущее», подразумевается, что это самое будущее – существует уже сегодня. Словно город, в котором мы никогда не были, но сам-то он есть, существует. Вот так и будущее: мы там пока не были, но оно есть. В каком виде существует будущее, на каком носителе записано – неважно, но оно существует.

Тогда что получается? Любые наши поступки бессмысленны и безрезультатны: будущее-то уже есть. Если рассуждать логически – получается так. Однако на практике мы постоянно убеждаемся, что на будущее повлиять всё-таки можно. Ежедневно и ежечасно мы совершаем действия, направленные на изменение нашего маленького будущего: подготовился к экзамену – сдал хорошо, не подготовился – провалил экзамен и пошёл в армию. Люди, которые держат в руках штурвалы покруче наших с вами, - влияют на более крупные обстоятельства. Провели индустриализацию – выиграли войну; создали атомную бомбу – предотвратили третью мировую… Дело не в размере – дело в принципе. Рекламная фраза «Будущее зависит от тебя» - в сущности, очень правильная фраза.

А коли так – что можно увидеть в будущем? Как всё это устроено?

Мне кажется наиболее правдоподобной такая модель. Каждый день и каждую минуту мы совершаем какие-то поступки. Тем самым делаем выбор. Оно и понятно: пошёл налево – тем самым не пошёл направо. Поступил в МГУ, тем самым не поступил в ПТУ (может, и лучше б было!). Каждый наш поступок приводит к огромному количеству разных следствий. Их количество столь огромно, что учесть даже малую часть следствий одного самого заурядного поступка – чрезвычайно трудно.

В каждой точке жизненного полотна имеется возможность огромного, неисчислимого количества разветвлений. Поэтому известная сентенция: «История не имеет сослагательного наклонения» - не верна. Ещё как имеет! В каждый момент она, история, как личная, так и народная, могла пойти по неисчислимому количеству путей. И результат был бы другой. Положим, генерал КГБ, находившийся в Беловежской пуще во время исторического соглашения о развале СССР, не струсил бы, а взял бы да арестовал «подписантов» как изменников Родины – и история пошла бы по другому пути. А он струсил, и она пошла так, как мы это видели.


По всей вероятности, у Высшего Разума есть какая-то глобальная база данных, где записаны линии судьбы. Очевидно, что они так и пребывают в «спящем» состоянии – ведь реализуется-то только одна! Но вот какая именно линия судьбы реализуется на практике – это зависит от нашей собственной активности. А активность в свою очередь зависит от наших мыслей: как мыслим, так и живём, так и поступаем. Наши мысли, наши жизненные установки – всё это приводит нас на ту линию бытия, которую мы и реализуем, проживаем.


Какое всё это имеет отношение к предсказаниям ясновидящих?

Они способны увидеть разные линии бытия. Совсем не обязательно те, которые осуществятся. Показывают, впрочем, с большей вероятностью те линии, которые осуществятся, но, повторюсь, не обязательно именно эти. Могут показать и такую линию, от которой вам нужно поскорее отвернуть руль вашей жизни. Показ разных неприятностей может служить предупреждением: будь осторожен, усиль бдительность.

Похожую точку зрения развивает известный эзотерик Вадим Зеланд, создатель ставшего чрезвычайно популярныым «транссерфинга реальности» - оригинальной и очень действенной методики работы над собой для достижения личных целей. Вадим Зеланд говорит, что в ходе сновидений душа путешествует в пространстве вариантов. Собственно, ясновидение – это своего способность видеть сны наяву. Под «пространством вариантов» Зеланд разумеет всё многообразие возможных комбинаций обстоятельств и возможностей развития событий.

Теперь по существу прогноза. Ясновидящий видит толпы людей, которых ВЫВЕДУТ на улицы. А кто их выведет и зачем они пойдут? Вот сейчас, когда я это пишу, как раз происходит давно обещанный «марш миллионов». Погожий день, выходной, а миллионов – и десяти тысяч не набралось. Для того, чтобы люди двинулись всерьёз свергать власть – они должны быть всерьёз же недовольны существующим порядком вещей. А у нас, да ещё в Москве, - по сути дела все довольны. Глобально – не по мелочам, по мелочам-то всем чего-то не хватает. Надо признать: нынешняя власть рулит весьма умело, то и дело подбрасывая подачки из нефтяных денег то старикам, то матерям, то военным. Путин умеет маневрировать, он не Николай II, не Хрущёв: по-дурацки палить в толпу не будет. Что страна не развивается, а деиндустриализируется и деградирует – так этого простой обыватель не видит и не понимает, это вне круга его понятий. Напротив, он наблюдает сплошной прогресс: отец в совке мечтал о жигулях, а я вон рулю на форд-фокусе. Что касается провинции, то она – за стабильность и предсказуемость, и вообще она в эту пору на огородах – сужу по моей исторической родине Туле.

Хуже будет, если упадёт цена на нефть. Тогда наш собес не сможет осуществить раздачу хлеба и зрелищ в привычных объёмах. Тогда может возникнуть ПОЧВА для беспорядков. Только лишь почва. А уж что на ней вырастет – это зависит от множества обстоятельств. Сумеют ли и захотят ли наши американские друзья устраивать у нас цветную революцию, когда у самих забот полон рот – трудно сказать. Управляемый хаос в стране с ядерным оружием… Пока его демонтируешь, как прозревает ясновидящий, – оно, глядишь, взорвётся.

Верно и правдоподобно в прогнозе ясновидящего вот что. При маломальском кризисе власти повышается вероятность разлада и без того хлипкой технической инфраструктуры. Вероятно и обратное: серия техногенных катастроф может спровоцировать кризис власти, а дальше эти два кризиса могут пойти в самоподдерживающемся режиме. У нас примерно ¾ населения живёт в многоэтажных домах, где погас свет – и погасла жизнь. Ну а дальше «Запирайте этажи, завтра будут грабежи». В России вся жизнь зависит от власти, навыков самоорганизации почти нет, недаром пресловутое ЖКХ у нас превратилось во вселенскую трагедию. Поэтому при всём отвращении к чиновникам надо помнить: они так-сяк (криво, косо, крайне неэффективно, воровато) поддерживают жизнь городов и сёл. Так что прежде, чем махать флагами любого цвета, надо помнить об очень ценных и очень хрупких благах, которые мы имеем: вода в кране, тёплая батарея, лампочка под потолком…

Призовёт ли народ «на царство» Валентину Матвиенко? Вполне вероятно, что в кризисной ситуации найдётся решительная и энергичная женщина, которая наконец по-хозяйски наведёт порядок в трагически запущенном ЖКХ. Мужчинам, возможно, это кажется мелким, они это кому-то перепоручают, а те – спускают на тормозах. В это я верю. Матвиенко или другая – трудно сказать.

Что именно Матвиенко будет сдавать имущество по описи американским, по сути дела, оккупантам – это мне кажется неправдоподобным. Почему она противопоставляется нынешней действующей власти? Она – её часть.

В любом случае приходить в ужас от прогноза ясновидящего – не надо. А что надо? Спокойно и трезво работать. И помнить: у нас есть геополитические противники, которые охотно воспользуются любой нашей слабостью и промашкой. И предсказание ясновидящего нам об этом напоминает.

Сегодня, в день советской печати (впрочем отменённый) хочется написать что-нибудь тематическое. Мало того – сегодня 100-летие газеты «Правда». А позавчера, 3 мая, был день свободы прессы. Вот о свободе слова мне и хочется поговорить.

Она, свобода слова, бушует и завихряется у нас уже двадцать лет, и даже больше. Любой текст может быть так или иначе опубликован. Будет ли он кем-то воспринят - это другой вопрос. Свобода слова не предполагает чьей-то обязанности это слово слушать. Не зря народ говорит: не любо - не слушай, а врать не мешай.

Свобода слова – священная корова современной западной цивилизации. Никто не подвергает сомнению её благодетельность. Она идёт в сцепке с гражданским обществом: считается, что благодаря свободе слова осуществляется гражданский контроль над властью. Вот раньше, в совке, власть критиковать не позволялось, безобразия – замалчивались, а все печатное и говоримое – выражало заскорузлое мнение совкового агитпропа, а вовсе не свободное гражданскую позицию пишущего. При свободе слова, считается, власти будут бояться разоблачения и воздержаться от дурных поступков.

На самом деле всё обстоит с точностью до наоборот.


СВОБОДНАЯ ПРЕССА НА СТРАЖЕ БЕЗОБРАЗИЙ

Принято считать, что гласность, свобода слова, «прозрачность» или, выражаясь по-западному, «транcпарентность» способны уберечь общество от воров и лихоимцев или, по крайней мере, существенно сдержать их деятельность. Подобный оборот мысли настолько укоренён, что считается очевидным и не обсуждается. Обсуждается разве что недостаток свободы слова.

На самом деле cвобода слова – это прочнейшая ограда воров и лихоимцев.

Почему? Да потому, что она узаконивает воровство. Каждый руководитель знает простую вещь. О безобразиях в своей организации нельзя просто говорить. Либо надо говорить и решительно действовать, либо – если не можешь, не хочешь, не имеешь сил действовать – надо помалкивать. Это вроде как в криминальной среде (известной мне, впрочем, по не слишком надёжным источникам): вынул пистолет – стреляй. Вообразите, первое лицо компании на совещании прямо и открыто, в духе гласности и транспарентности, заявляет: «У нас на складе воруют». И что? А ничего. Факт такой имеет место – я о нём оповещаю. В духе гласности и открытости. Ну и какой сигнал получают сотрудники? Однозначно: воровать – можно, айда, ребята!

Именно это сегодня происходит в обществе. Как должен реагировать простой обыватель на идущие плотным потоком сообщения: такой-то чиновник украл, такой-то получил такую-то взятку, такие-то менты крышуют таких-то бандитов, да и сами сходны со своими клиентами до полной неразличимости. И это всё идёт в режиме нон стоп по государственным каналам. Что это означает? По-видимому, то, что государство (владелец канала) считает такое положение нормальным. Ну а раз это нормально – значит и нам не грех поучаствовать. «Ко всему подлец-человек привыкает», - говорил старик Мармеладов, и это верно: привыкает. Каждое новое разоблачение превращает лихоимство в нору, в быт.
Забавно: когда подневольная пресса жила с кляпом во рту, сообщения о безобразиях производили впечатление на публику и способны были действительно возыметь действие. Сегодня, когда свободные СМИ бубнят обо всём на свете – никакого действия всё это возыметь не может. Начальство иногда по инерции что-то воспрещает говорит-писать, но это излишняя предосторожность, наследие совка. В условиях свободы слова – ничего не страшно.

Гласность могла бы в принципе иметь действие, если бы в обществе присутствовал такой социальный регулятор, как честь. Когда-то он был, и от бесчестья стрелялись. Честь Монтескьё считал несущей конструкцией, материалом (он говорил «элементом») монархии. Похоже, что с уходом настоящих монархий и дворянства с исторической сцены честь ушла вместе с ними. Сегодня это что-то вроде шпаги или юбки с кринолинами – красиво, но несвоевременно. Лозунг дня: «Плюнь в глаза – божья роса». Поэтому разоблачений никто не боится.

Впрочем, любопытный факт: в начале 90-х лидер итальянской социалистической партии застрелился, будучи не в силах доказать, что брал деньги от бизнеса не для себя, а для нужд своей партии. Ему не угрожала посадка, и застрелился он подлинно от бесчестья. Вообразите что-то подобное в нашем эстеблишменте. Впрочем, и на Западе все эти отрыжки рыцарских времён в настоящее время успешно преодолеваются.

Наши страдальцы-диссиденты, народные заступники разъяснили нам, тупым совкам: свобода слова нужна, чтобы открыто изобличать все мерзости жизни, чтобы правители, храни, Господи, не могли никакой антинародной гадости исподтишка сделать, чтобы каждый мог поделиться цветами и плодами своей духовной жизни с соотечественниками. А потому долой проклятую цензуру! За свободу слова томились в узилищах, гнили в психушках. Помните: "За нашу и вашу свободу!" Высокая трагедия, слёзы на глаза наворачиваются.

И вот свершилось.

Уж двадцать лет как нет цензуры - прямо стихами хочется говорить. Цензуры, в самом деле нет. А потому всяк может бубнить, орать и болботать всё, что душе угодно. Контролируется, пожалуй, только политическая информация на центральных каналах ТВ, а в остальном - ори, сколько хочешь. Оборись.

Ну и что?

Кто свободнее - совки замороченные или граждане свободной России? У кого больше возможностей восстановить право и справедливость, в том числе и с помощью прессы? В мерзком совке в сервильных подцензурных изданиях неизменно была рубрика: "Газета выступила. Что сделано?" (Называться это могло по-разному, но суть - одна). На письма трудящихся - отвечали. И во многих случаях - реагировали. Это в условиях угнетённой, подцензурной прессы с кляпом во рту.

Сегодня свободные и независимые СМИ прямо и правдиво пишут/бубнят обо всём подряд: о воровстве в верхах, о разложении милиции, о виллах чиновниках, о заграничных загулах золотой молодёжи. И - что? И ничего. А что вы ожидаете? Реакции? Да вы что - с дуба упали? У нас же свобода. Половина из этого - выдумка? Ну и что? Зато прикольно. Повышает тираж. Кто нам такую чушь сказал? "Источник в мэрии". У вас другой "источник"? Ну и публикуйте в другом издании.

Разоблачения безобразий в режиме нон-стоп, за которыми не следует ничего, никакой реакции - постепенно приучает подведомственное население к единственно логичной в такой обстановке мысли: это - нормально. Чиновник должен воровать, мент - насильничать, учитель - тянуть взятки с родителей. Ну если об этом постоянно пишут и ничего не делают - значит, так и должно быть. Так оно и есть.

Свобода слова, заведённая вроде как для борьбы с безобразиями, этим самые безобразия сама же и легализовала. Сделала привычными и безальтернативными.
А тут ещё детективщики с сериальщиками подключились на подтанцовку - воры, убийцы и казнокрады сделались в каждой семье почти что друзьями дома, родственниками почти что.
Такая вот вышла ирония истории.

СВОБОДА СЛОВА – ОРУДИЕ ОБОЛВАНИВАНИЯ НАСЕЛЕНИЯ


Пресса и литература теперь не средство коммунистического воспитания трудящихся, как это было в глухие и замшелые советские времена. Гнусный в своём моральном уродстве совковый агитпроп приказал долго жить. Теперь сами читатели определяют, что им читать (слушать, смотреть). И что же они предпочитают?

А вы спросите у воды, куда ей желательно течь. Вниз, вниз, - пробулькает водица. Точно так и массовый читатель - течёт вниз. К детективу, к дамскому роману, к триллеру. Почитывают гламурную прессу, повествующую о жизни звёзд и криминальных авторитетов.

В совке его, читателя, за шиворот тащили вверх - иногда по-дурацки, но - тащили. Сегодня ему помогают комфортабельно и занимательно скатиться вниз.

Массовый человек никогда не был семи пядей во лбу - теперь он обращается в полного дебила. Дебил нужен, дебил ценен, его холят и лелеют. Он - идеальный потребитель, ему можно впендюрить всё - от памперсов до политических уток. Воспитание идеального дебила немыслимо без свободы слова. Слов должно быть много, очень много, ещё больше, они должны быть разнообразны, разнонаправлены и безответственны. Тогда сознание у человека отключается. Или не включается вовсе.

Прямое.
Непрерывная, безответственная, не имеющая никаких последствий болтовня, несущаяся из мириад источников - всё это совершенно обесценивает слово. Разговоров настолько много, что человек не способен запомнить, отследить говоримое. Кто помнит, что говорилось в новостях, положим, полгода назад? Ну, ладно: неделю. Никто не помнит. Ну, взорвали что-то, звёзды делят детей.
Слово превращается просто в информационный шум, ошмётки которого плещутся по ветру.
СМИ (во всём мире) устроены так: набрасываются на какую-то новость, мусолят её несколько дней в самых микроскопических подробностях, потом напрочь забывают. Всё. Теперь мусолят другое. Что сталось, например, с оборотнями в погонах? С детишками, которые ушли в лес и не вернулись? Тишина. Сейчас орут о другом.
Итак, первый эффект свободы слова: укорочение памяти. Никто ничего не помнит, потому что не в силах воспринять весь этот мутный поток.

СВОБОДА СЛОВА И ЭРИКСОНОВСКИЙ ГИПНОЗ

Есть такая психотехника - эриксоновский гипноз. Это мощная система воздействия на людей без их ведома. Овладеть эриксоновским гипнозом не просто, но оно того стОит. Это гипноз без погружения в сон. Человек и окружающие могут и не понимать, что тут происходит. Гипнотизёр говорит, говорит, говорит, много говорит. Трудно понять, о чём он и к чему клонит. Объект внушения заморачивается и не замечает, что внутрь нудной и с виду бессвязной речи встроены внушения, вроде: "Покупай! Покупай! покупай!" Чем-то подобным являются для всех нас наши свободные СМИ.

Девятый вал болтовни, который обрушивается на не слишком крепкие головы обывателей, заморачивает их необратимым образом и лишает даже следов критического сознания.
Фактически свободные СМИ обеспечивают нахождение подведомственного населения постоянно «под кайфом» эриксоновского гипноза. В мозги этим людям можно закачать всё. Это в реальности и происходит.

СВОБОДА СЛОВА – И КАЧЕСТВО СЛОВА

Каждый земледелец знает: чем урожайнее сорт, тем хуже качество. Из пшеницы, дающей по 70 ц с га, хлеб не вкусный. В ещё большей степени это относится к хлебу духовному. Современная печатная продукция поставлена на поток. К её изготовлению привлекаются люди, которые в прежние времена не пробились бы на страницы многотиражки.

В.О. Ключевский когда-то разделил авторов на писателей и сочинителей. Писатель пишет, потому что у него есть мысль, которой он хочет поделиться с ближними и дальними. А сочинитель выдумывает мысль, для того, чтобы что-нибудь написать.

99% читаемого сегодня (и не только в интернете) написано сочинителями. Люди пишут, чтоб не забыли о тебе, потому что все так делают, потому что есть издание и его надо заполнять. Люди заметные, с положением, пишут (или за них пишут), потому что это солидно, пиарно издать что-нибудь на нестареющую тему "Как нам обустроить Россию". Народишко помельче почасту пишет по идиотски простой причине - потому, что это технически очень легко сегодня: шаловливые ручонки так и бегают по клавиатуре. По себе знаю: начав писать,остановиться трудно, а если ноутбук к тому же новый и симпатичный... ух!

Раньше ведь как было? (И не сто лет назад, а прямо вчера - по исторической мерке). Чтобы стать каким-никаким автором, надо было написать от руки, потом потратиться на машинистку, отнести в какую-нибудь редакцию... - хлопоты-то какие. Высокий был барьер! Может, ну его нафиг - сочинительство. Писали уж кому совсем неймётся.

А теперь - кругом прогресс. Раз-два - и сляпал.
Мне кажется, возникновение персонального компьютера по своим последствиям для словесности сравнимо с изобретением книгопечатания. Словесной продукции в обороте стало на много порядков больше. Когда книги были рукописные, люди писали только о важном: о Боге, о праведной жизни. Когда выдумали "Гуттенбергов пресс" - стали кропать в числе прочего и романы. Грамотность ширилась и распространялась - появились романы и для горничных. Теперь, когда у всех под рукой ноутбук, уже и сами горничные приладились строчить романы. Я даже не о гламурных рублёвских домработницах - они все, эти оксаны робские, кажутся мне какой-то обобщённой Дуняшей. И мысли у них дуняшины, и склад речей. Я очень хорошо её, Дуняшу, представляю: голубоглазая блондиночка с беленькой кружевной наколочкой в волосах, в маленьком изящном кружевном фартучке с розовеньким ноутбуком на коленках.

Много, много стало букв на свете... Качеством никто не заморачивается: всё равно никто в это дело не вчитывается. Главное - быстро и много. А то выпадешь из обоймы, из тусовки, из рейтинга, не знаю уж, из чего.

Я сейчас читаю хорошую биографию Чуковского в ЖЗЛ. Господи! Сколько же он работал! Какие-то критические статьи по сорок раз переделывал для каждого переиздания. Книжку о переводе по сколко раз преписывал-переделывал. Ну, поэтому, наверное, его и помнят. Классик. А сегодня - надёргал из компьютера - вот тебе и увесистый том. Делов-то...

Но природу не обманешь - получается вяло, скучно. Жвачка получается, вроде быстрорастворимой лапши. Вроде даже вкус какой-то есть, а вообще-то дрянь. И все понимают, что дрянь. Но все привыкли. Да и торопиться надо, чтобы ещё больше букв стало.

В той же книге о Чуковском подробно рассказано, как советские идеологические власти "держали и не пущали" советских писателей: запрещали что-то там печатать, Солженицына обижали, подтексты какие-то выискивали даже в самых невинных сочинениях, вроде книжки Чуковского о культурке речи. Тогда это требовалось: каждое издание было на виду, заметно, кто-то его читал.

Теперь, когда "много букв" - ничего не запрещают. Пищи-не пиши - всё равно никто прочитать не в состоянии, осмыслить не силах, да и отделить что-то минимально путное от пустой болтовни и информационного шума - не в человеческой возможности. Всё по той же причине: слишком много букв. Всеобщая болтовня, неумолчный информационный шум - вот лучшая цензура. Да не лучшая цензура - это штука посильнее всякой цензуры.

Когда-то паршивенькая дессидентская газетёнка - потрясала основы. Сегодня - пищи, что хочешь: хоть мат, хоть диамат - никто и не почешется. Потому что просто не прочитает, не то что внимания обратит.

Слово абсолютно свободно и ровно ничего не стоит.

ТАК ЧТО ЖЕ – ЦЕНЗУРА? ВОВСЕ НЕТ!

Что же надо? Цензуру?
В современном либеральном обществе цензура - не пройдёт.
В современном либеральном обществе и государстве пройдёт только брехня, и по-другому быть не может. Свобода слова не просто нужна, она необходима. Она - неотъемлемая часть государственного механизма, не случайно прозванная "четвёртой властью". Так оно и есть. Её функции: заморочить население, лишив его критического сознания; легализовать безобразия путём открытого и постоянного сообщения о них; незаметно внушить населению что угодно, используя технологии, близкие к эриксоновскому гипнозу.

Если нам как народу суждено будет начать выбираться из той ямы, в которой мы находимся, под руководством национально ориентированного правительства, то первое, что потребуется сделать - это отменить свободу слова. Слов должно стать мало. Очень мало. Но они должны быть веские. И только полезные. С полной ответственностью авторов "за базар". Речь не о цензуре, нет. Цензура - это очень мало. Речь о рукводстве всеми сторонами духовной жизни.

Если человек хочет сделать жизненный рывок - он не может себе позволить думать что попало, читать что попало, говорить что попало. Он в первую очердь должен поставить под строжайший контроль свои мысли и слова. Он должен думать только правильные мысли - которые помогают в его деле. И уметь отстроиться от тех, которые мешают. Это на уровне отдельной судьбы. То же самое - народ. Коллективная личность. Болтовня - ослабляет. Болтовня усыпляет и гипнотизирует. Болтовня и успех - несовместимы.
Как-то в Южной Африке я была в музее переселения буров. Поход - потрясающий по тягости и опасности. У них был один источник печатного слова - Библия. Они собирались по вечерам и читали её вслух. Как боевой листок. И дошли.
А наша сила - уходит в свисток. Ну уж зато свистят - на все лады...

Так что же - вы за цензуру? Нет, я против цензуры. При Сталине, кстати, цензуры не было. Цензура была при царе: пиши, что хочешь, но не смей против монархии и святой церкви. При Сталине была не цензура, было руководство всеми сторонами духовной жизни общества. Руководство страны определяло те - правильные - мысли, которые следовало думать народу. И большинство народа - думало. В унисон. Именно в этом был источник той необычайной силы, которая позволила с малыми средствами создать вторую сверхдержаву мира.

Вы возмущены и шокированы? "И кто же, по-вашему, будет определять, какие мысли вредные, а какие полезные? Какие мысли МНЕ думать?" Ответ прост: вожди и пастыри. По-другому не получается. Если мы хотим идти вперёд - со свободой слова нам не по дороге.

Один из моих читателей обратил моё внимание на такое явление -
THANKS JOURNALISM - БЛАГОДАРСТВЕННАЯ ЖУРНАЛИСТИКА

http: // smitrich.livejournal.com/1273200.html.-smitrich:THANKS JOURNALISM.Мой эксперимент

Известный журналист Дмитрий Соколов-Митрич считает, что в будущем труд журналиста будут непосредственно оплачивать читатели, которым понравилась данная публикация.

Автор пишет: « На мой взгляд, это очень важный вектор развития, который со временем может помочь журналистике стать по-настоящему независимой. Thanks Journalism интересная технология гласности, и если она приживется, то это кардинально изменит облик не только журналистики, но и всего общества и даже политического строя. Чем больше будет таких "бременских журналистов", тем больше будет невозможности контролировать СМИ. В сущности, уже сейчас печатные издания - что электронные, что бумажные - расслаиваются на "информационный поток" и авторскую журналистику. Многих авторов мы читаем, не задумываясь, где опубликован их очередной репортаж, расследование, колонка. И дальше это расслоение будет лишь усиливаться. Востребованным авторам останется лишь к каждому своему тексту поставить шляпу для благодарственных платежей и забыть слово "редакция".
Я, конечно, понимаю, что пока все это проходит по разряду "занимательная футурология". Но много ли из сегодняшних реалий мы могли себе представить еще пятнадцать лет назад? Немного.

Автор около года назад начал эксперимент, опубликовав реквизиты своего электронного кошелька. За статью о страданиях покинутого мужа он получил 23.000 руб.

В школе нам рассказывали, будто Тургенев за свои писания денег не брал: оберегал идейную независимость. Не знаю, ото всех ли не брал и всегда ли, да это для нашей темы и не особо важно: помещиков среди современных gens de lettres – «буквенных людей», как называли их во времена Пушкина - явно мало. Остальным надо зарабатывать. Кто платит за статьи и иные тексты? Шире: кто содержит пишущего человека? Вариантов два (ровно два): 1) денежный мешок; 2) публика.

В Средние века и позднее сочинители кормились при дворах правителей и воспевали их мудрость и благодеяния. До сих пор читаем мы куртуазные посвящения знатным и денежным, предпосланные сочинениям, ставшим впоследствии классическими. «Слог мой невыделанный и всякой приятности лишённый способен разве досадить и произвести скуку», - кокетничает автор, посылая рукопись благодетелю. Наверное, отношения их складывались по-разному, но мне думается, что, воспев благодетельное правление своего патрона, автор во всём прочем имел значительную творческую свободу. Главная свобода состояла в том, что, имея «стол и дом», он мог без суеты наблюдать, размышлять, писать.

В подобном положении находился автор и в Советском Союзе. Он состоял на содержании у «Большого Брата», чего, как правило, не ценил, как не ценят дети кров и пропитание, получаемое от родителей. Ценить начинают, когда необратимо лишаются. Советский автор мало зависел от публики и много – от благосклонности власти, которая объединяла в себе политическую и экономическую силу. Надо сказать, что «заказчик» часто был вполне квалифицированный. Под эгидой этого заказчика и одновременно в борьбе с ним сложилась вполне качественная литература и журналистика.

Вернёмся, впрочем, в 18-й век. Когда сформировалась так называемая читающая публика и соответственно рынок печатной продукции (в Европе это случилось примерно в 18-ом веке, у нас – в 19-ом), автор стал всё больше зависеть от публики и меньше - от конкретных покровителей. Положение его изменилось. Раньше ему нужно было заискивать перед одним и конкретным, теперь – перед мириадами неизвестных, которые могут купить, а могут не купить. Да, вкусы их небезупречны, но их много, и с ходом времени, по мере роста грамотности, становилось всё больше. И этим вкусам надо было так или иначе потрафлять.

Этот процесс обострённо чувствовал Пушкин. В одной из статей он защитил Ломоносова от упрёков в подобострастии перед властными особами (оды писал, стихи посвящал). Сами-то вы, - обращался он к литераторам-современникам, - точно так же пригибаетесь перед публикой, как в старину автор «сгибался вперегиб» перед властной особой. Деньги, «отчеканенная свобода», как называл их Пушкин, могут прийти к литератору только из одного из этих двух источников. Третьего не дано.

Прямой взгляд на вещи лапидарно выразил В.И. Ленин в статье «Партийная организация и партийная литература»: «Свобода буржуазного писателя, художника, актрисы есть лишь замаскированная (или лицемерно маскируемая) зависимость от денежного мешка, от подкупа, от содержания». Как всякая правда, эта статья производит очень раздражающее впечатление: что же, выходит дело, все вокруг продажны? А как же я, свободный и независимый, неподкупный, как Робеспьер, значит, и я, выходит, дело такой же? Кстати, очень раздражался на статью Ленина Бунин.
Сегодня homme de lettres зависит одновременно и от «властной особы», и от рынка. Непосредственно он зависит от своей редакции, где получает деньги. А редакция, в свою очередь, зависит от денежного мешка, который её содержит. Как правило, за ним стоит государственная власть, потому что большую собственность (а только большой собственник содержит настоящие СМИ) у нас получают из рук власти. В нашей стране вообще традиционно первична власть, а не собственность, особенно если речь идёт о большой собственности.

Одновременно СМИ зависит от публики – через рекламу. Очевидно, что рекламодатель старается дать рекламу в потребляемое издание. Соответственно и наш homme de lettres обязан нравиться тем, кто является целевой аудиторией рекламы. Этим людям должно быть приятно, интересно, занимательно, развлекательно. В общем, они должны это читать и откликаться на рекламу, которая там печатается.

Пропорция этих двух зависимостей – разная. Очевидно: некоторые СМИ и соответственно «писатели газет» больше зависят от публики, некоторые (так называемые – серьёзные) – от денежно-властного хозяина: в таких и рекламы может не быть. Но зависят все. Мне, человеку далёкому от профессиональной журналистики, забавно слышать, как люди, чьё СМИ может быть закрыто в любой момент просто потому, что содержать его накладно или надоело, с искренним убеждением называют себя независимыми.

Что же предлагает Соколов-Митрич? Предлагаем он в точности то, что на каком-то этапе приходит в голову каждому мелкому товаропроизводителю, - исключить посредника. «Почему бы мне, - говорит производитель, положим, редиски, - не сдавать её жадному посреднику, а напрямую продавать на рынке конечному едоку?» Некоторым это удаётся. Но когда до потребителя доводятся физические объекты – тут исключить посредника трудно и почти невозможно. А когда виртуальные – тексты? Тут дело обстоит иначе. Кто для журналиста посредник между ним и благодарным читателем? Ясное дело – редакция. Так вот она больше не нужна! – считает Соколов-Митрич. Особенно журналисту читаемому, заметному, яркому. Прочитал читатель – отправил малую денежку, сказал тем самым «браво», «пеши исчо».

Современная техника – попросту говоря, интернет – позволяет каждому самовыражаться как он того пожелает. Собственно, миллионы уже самовыражаются в ЖЖ, иные заводят свои сайты. Неприятность лишь в том, что им за это денег не платят. А могли бы платить! – размышляет Соколов-Митрич. Сколько хочешь: хоть рубль, хоть десять. Для отдельного человека – не накладно, даже и незаметно вовсе, а всё вместе – вполне может выйти приличная сумма.

Реально ли это? По-моему, реально. Важно только, чтобы платёж был технически очень простым, идеально: нажал-заплатил. Если нужно бесконечно где-то регистрироваться, что-то там такое вводить – очевидно, большинство париться не станет. Нужно, чтобы после каждого текста стояла виртуальная «шляпа», кинуть монетку в которую – проще пареной репы. Система «Яндекс-деньги» позволяет это делать, но далеко не все ею пользуются. В будущем, думаю, охват будет гораздо шире. Так что перспектива есть.

Вполне возможно, что востребованные авторы будут выкладывать для бесплатного прочтения только какую-то «завлекалочку» из своего текста, а хочешь читать весь – гони монету. Жадничать только не надо, уважаемый автор, а то плюнут на твой текст, раз ты такой корыстный. Уже делают подобным образом авторы научный статей и монографий: публикуется предисловие и оглавление – остальное за деньги. ПредставИм и сборник статей (рассказов): какие-то в бесплатном доступе, а хочешь ещё – плати.

Теперь самый интересный вопрос: станет ли журналист независимым?

Наполовину – да. Он не зависит от владельца СМИ. Он – вольный кустарь-одиночка. Но от публики-то он зависит по-прежнему и ничуть не меньше! Притом самым непосредственным образом зависит. Он обязан ей нравиться, иначе шляпа его не наполнится монетками. Уличный музыкант должен играть то, что нравится улице. Что это практически значит? Значит, ты должен находиться на уровне этой публики. Бойчее всего пойдёт дело, если ты приладишься формулировать те мысли, которые носятся в воздухе, только простой человек не может их гладко и занятно изложить. Герой Оруэлла очень проницательно говорил, что самое приятное - это видеть напечатанными твои собственные мысли. Нащупав тему, нельзя с неё слезать, потому что твоё амплуа – это «Долой Путина!» или «все мужики – сво…». Самые популярные авторы – это те кто пишет простое, и притом занятно.

Самая жуткая зависимость - это зависимость от мириад мелкотравчатых людишек, – говорил философ и певец свободы Николай Бердяев. Это, по его мнению, похуже зависимости от какого-то конкретно диктатора, потому что диктатор – это всё-таки человек умный и масштабный, иначе не стать ему диктатором. Под такого не так обидно прогибаться.

Так что со свободой опять облом. Ускользающая это категория – свобода, не даётся в руки. Единственный способ быть свободным – иметь твёрдый внелитературный заработок: «Наш век – торгаш, в сей век железный / Без денег и свободы нет». Зарабатывая своим пером, нельзя рассчитывать на то, что оно будет свободным.

Но всё-таки идея Соколова-Митрича кажется мне продуктивной и перспективной. Дело может зайти даже и дальше, чем он предполагает, – будет размываться контуры журналистской профессии. Многие люди, склонные к письму, будут понемногу заниматься журналистикой. То есть будет нивелироваться противоположность между читателями и писателями. Технически это просто уже сегодня: ноутбук – цифровая камера - интернет. Близка к реализации давнишняя мечта Горького: чтобы «бывалые люди», а не только профессиональные писатели, рассказывали о себе и своей жизни.


Давно замечено, что самые интересные писатели и журналисты – это люди, знающие что-то в жизни, а не только умеющие писать; недаром советские газеты привечали самодеятельных авторов. Хотя, к сожалению, редкие из знатоков жизни умеют писать.
Когда-то В.Вересаев призывал молодых литераторов «жить в жизни» и не делать писательство исключительным средством заработка. Тексты, созданные не ради заработка, - качественнее, интереснее, - считал он. О том же говорил историк Ключевский, который насмешливо делил пишущую публику на писателей и сочинителей: первые пишут, когда имеют мысли и хотят ими поделиться, а вторые выдумывают мысли, когда имеют необходимость что-то написать.


Упрощение технической стороны дела приведёт к возникновению большого числа «писателей выходного дня», часть из которых может стать вполне востребованными и популярными. Отомрёт ли журналистика как профессия – случилось же это, например, с машинистками, когда возник компьютер? Мне думается, нет, но определённая «перегруппировка сил» - произойдёт. Как произошла она, например, в водительской профессии. Сегодня практически все умеют водить машины, но остаются и профессиональные «водилы» и «вымирать» не собираются.

Распространится тип журналиста-дилетанта. Сегодня слово «дилетант» принято употреблять неправильно – как синоним неумехи и недоучки. На самом деле это просто человек, занимающийся чем-то ради удовольствия; итальянское слово “diletto” и означает «удовольствие». Так что конкурентность журналистской среды повысится.

Я спросила у сына-строителя: «Скажи, сколько бы ты заплатил за прочтение моей статьи?» Он добросовестно задумался и ответил: «До десяти рублей». Это вселяет социальный оптимизм.

Вот что пишет журнал The Economist

“Первая промышленная революция произошла в Англии в конце 18 в, когда на смену ремесленной мастерской пришла фабрика. Вторая – в начале 20-го века – когда конвейер, изобретённый Генри Фордом открыл эру массового производства типовых товаров. Обе революции сделали людей богаче, и способствовали росту городов. Теперь на подходе третья промышленная революция. Производство всё больше переводится в цифровой формат. И это может изменить не только бизнес, но и многое другое.
Соединилось множество факторов: умные компьютерные программы, инновационные материалы, умные роботы, новые технологические процессы (в особенности трёхмерная печать), а также целый ряд информационных технологий и услуг. Будет производиться более широкий спектр товаров, чем сейчас, но малыми партиями, они будут индивидуализированы под каждого клиента, а себестоимость производства станет ниже. Фабрика будущего – это массовое индивидуальное производство. Вполне возможно, она будет больше походить на доиндустриальные мастерские, чем на фордовский конвейер.
Старое производство требовало огромного количество комплектующих. Новое изделие может быть спроектировано на компьютере и «напечатано» на 3D принтере, который сделает его единым куском из инновационных материалов. /…/ В будущем эти удивительные машины, возможно, смогут сделать почти всё и везде – от вашего гаража до африканской деревни. /…/ Это изменит цепочки поставок . Инженеру, работающему посреди пустыни, не потребуется ждать, когда ему из ближайшего города доставят инструмент. Он просто загружает чертёж и печатает его. /…/
Грядущая революция не пройдёт гладко, как и предыдущие. Многие останутся без работы, традиционные фабрики будут закрываться, как когда-то ремесленные мастерские. Информационные технологии уже радикально изменили ритейл и СМИ.
Людям будет непросто приспособиться к новой технологии. Правительства тоже по привычке поддерживают традиционную промышленность. Но жизнь идёт вперёд, интернет позволяет технологам совместно изобретать всё новые и новые технологии». Конец цитаты, как говорят по радио и телевизору.
Наконец я поняла! Что именно? Сейчас объясню!
Поняла я, какими животворными ключами питается наша инновационная мысль и вдохновляется сколковская нано-маниловщина.

А было так. В гостиничном номере в Grand Hyatt в Гонконге лежит масса всякой печатной продукции, которую я обычно не читаю по причине естественного отвращения к чтению на иностранных языках. Но тут меня привлекла картинка на обложке журнала «The Economist»: сидит мужик за столом перед компьютером, печатает что-то, а из принтера ползут заводы, машины какие-то и множество иного всякого добра. Такая забавная к, что я взялась за чтение.


Читаю и чувствую: что-то она мне напоминает - давнее, полузабытое. Что-то даже умилительное. Наконец сообразила: детство. Моё раннешкольное детство пришлось на 60-е годы, когда жива и сильна была могучая вера в научно-технический прогресс, когда всё человечество и мы, дети, вместе с человечеством устремлялись в Космос, мечтали о создании новых материалов с новыми дивными свойствами, которые заменят и превзойдут, которые оставят далеко позади… Эти материалы тогда объединялись словом – «синтетика». Синтетика – символ дивной нови. На свежеотстроенном проспекте Калинина самый большой одёжный магазин так и назывался – «Синтетика» (впоследствии его переименовали в «Весну», а проспект Калинина – в Новый Арбат). Мы читали научную фантастику и вполне серьёзно верили, что, когда вырастим, полетим в Космос, потому что это станет привычным делом. «Мчимся в мечтах мы на Марс и Луну, / Космос ракеты сверлят,/ Но мы не забудем планету одну/ Со скромным названьем Земля», - пели мы хором классе в 4-ом.

Таким же духом проникнута статья в The Economist. Забавен её технический восторг. Своего рода нео-футуризм.

Сто лет назад человечество тоже было в неописуемом восторге от своей технической мощи, особенно от успехов воздухоплавания. Этот дух породил футуризм. Основоположник футуризма итальянский поэт Маринетти даже сочинил роман, где вождь какого-то племени (кажется, так) родил аэроплан. Сегодня даже вождь не потребуется: всё вокруг будет делать 3D принтер из инновационных материалов.

Человечество впадает в технический энтузиазм пару раз за век. Обычно это происходит тогда, когда только приоткрываются какие-то новые возможности. Люди заглядывают в эту узенькую щёлочку и приходят в детский восторг. А потом новые возможности осваиваются, обнаруживают свои теневые стороны, становясь при этом бытовой повседневностью, и былой восторг сменяется устало-трезвым взглядом продвинутого юзера.

Так что же с третьей промышленной революцией – грядёт она в самом деле или нет? Будем мы наконец делать вещи не на дымящих фабриках, а на чистеньких 3D принтерах?
Возможно это или нет?

В ограниченных пределах - возможно. Почему в ограниченных? А вот почему. Автор принимает во внимание только самый конец глобальной технологической цепи. Да, какой-то предмет может со временем вылезти из трёхмерного принтера. Это более, чем вероятно. Но вот кто изготовит тот великий материал, из которого будет сделано это самое – трёхмерное? Да и сам принтер. Металл, например, откуда возьмётся? Кто-то всё равно должен выкопать руду, выплавить металл. Ну ладно, не металл – дивный углеродный пластик, такое и сякое волокно – превосходно. Но его-то должен кто-то сделать. Кто, как и где? Вряд ли в гараже или дома на коленке. Это, неизбежно, большое, серьёзное производство. Но вот рядом с ним – согласна – вырастет масса маленьких производств, которые используют плоды этого большого. Оно и сейчас так происходит. Огромный немецкий концерн выпускает антипригарное покрытие, которое используется широчайшим образом: им покрывают детали машин, даже, кажется, подшипники. А рядом (не обязательно физически рядом) – микроскопическая семейная фирма, которая делает «антипригарные коврики» на сковородку и противень. Они размышляют, как их лучше нарезать, как продвинуть на рынок. Обо всём об этом большому концерну думать недосуг. То самое широкое распространение малого бизнеса на Западе, о чём у нас любят вздыхать, питается из этого источника.

Авторы умиляются: изделия будут одновременно массовые и сделанные по мерке заказчика. Вполне верю, даже на себе испытала. Было это в Китае. Там огромный магазин шёлка, рассчитанный преимущественно на иностранцев. Можно купить готовое, а можно сшить на заказ. Я захотела на заказ. Делается так. С тебя снимают кучу мерок, заносят их в компьютер, ты выбираешь фасон из огромного альбома фасонов (их несколько сотен, нормальный человек, даже перелистать ленится). Дальше компьютер распечатывает твою индивидуальную выкройку, вступают в дело передовые швейные машинки, которые, говорят, сами делают, например, карман, разные чудо-утюги – и в течение суток костюм доставляется в гостинцу. Никаких примерок, свойственных индпошиву. Результат – вполне достойный, хотя и не потрясающий. Это яркий пример соединения промышленных технологий с индивидуализированным изделием. Мне кажется, в будущем такой подход к кройке и шитью заменит нынешние горы бессмысленного конфекциона.

В любом случае, все нано – и инно- стоят на прочном фундаменте. На фундаменте индустриальном. В какой-то мере третья революция – это преодоление классического индустриализма. Преодоление, но не отказ от него, не забвение. Так человек, научившийся писать, вроде бы преодолевает орфографию, он о ней не думает, правил вроде и не помнит, но он пишет по правилам, он её не забыл – она просто стала частью его натуры, его автоматических навыков. Индустриализм включён в постиндустриализм.

Этого совершенно не понимают наши провозвестники нано-технологий.

Есть тут и ещё один слой проблемы – человеческий. Индустрия – это не заводы и фабрики, не машинное производство, как принято думать. Индустрия - это в первую очередь люди с их навыками. Если имеется критическая масса таких людей – страну можно считать индустриальной. Нет – значит, нельзя. Фабрику можно построить в отсталой африканской деревне – от этого не произойдёт никакой индустриализации. С другой стороны, фабрики можно разбомбить и построить заново, если есть люди – носители индустриальных навыков. В этом случае индустрия сохранится.

Industria в сочинениях средневековых моралистов означало «трудолюбие». Это потом это слово стали использовать для обозначения фаборичной промышленности. Индустриальное сознание – это определённые навыки труда: дисциплина (технологическая и просто дисциплина), тщательность проработки деталей. Именно эти навыки народов традиционного индустриализма и создают то исключительное качество продукции, которое крайне трудно воспроизводится на иной почве. В советское время я участвовала в закупках оборудования, целых производственных комплексов на Западе, приезжали технологи, объясняли, налаживали, консультировали, но продукция всё равно получалась «с русским акцентом». Как ни бились.

Кто-то из заметных американцев сказал, что главное сокровище Америки – это рабочий-протестант. Заметьте, не изобретатель, не предприниматель (этого можно было бы ожидать от американца) – рабочий. Просто честный, добросовестный, трудолюбивый рабочий. Индустриальный. Потому что без него изобретай-не изобретай – всё равно ничего не выйдет.

Это между прочим понимали большевики. Непрерывная «борьба за качество» (в самом деле ведь борьба!), все эти памятные старшему поколению «пятилетки качества», «рабочие гарантии» - всё это было стремлением сформировать индустриальные навыки. Не Васи и Пети – всего народа. О борьбе за культуру производства писали даже романы. Культовый роман 50-х годов «Битва в пути» - это по сути дела технологическая драма. В основе конфликта – нарушение технологии. Не успели… Сегодня наш народ растерял и те скромные умения, которые были.

Вы думаете, все эти драмы в прошлом? Как бы не так!

Буквально перед праздниками я два дня провела в бесплодных словопрениях с нашими ирландскими поставщиками ковриков. Они перенесли производство в Литву – и всё немедленно пошло в раскоряку. Почему? А вот почему. Тамошнему трудящемуся недостаточно сказать, как полагается делать, как это мнилось ирландцам, - нужно ещё и стоять у него над душой, чтобы он сделал именно так, как сказали. В противном случае он немедленно начинает гнать брак. Там у них вроде есть контроль качества на выходе, но огромная партия дряни успешно проскочила этот контроль и в свой час прибыла к нам. Мы заплатили кучу денег на таможне, за транспорт… Увидев, что получили сплошной брак, вызвали ирландско-литовских менеджеров для разборки. Они поспешно прискакали, каялись, посыпали голову пеплом, всё как положено. Но нам-то надо продавать товар, а не слушать объяснения. Да, ирландский хозяин бизнеса - недоумок, надо было сидеть дома, а не соваться в воду, не зная броду, и не переносить производство невесть куда. Но, знаете, задним умом все крепки. А как же другие переносят производства в третий мир? – наверняка размышлял он. Ответ: не знаю. Наверное, они смотрят на тамошний персонал более реалистично и организуют работу в соответствии с навыками тамошних трудящихся. Наверное, у них есть навык организации работы супервайзеров – надсмотрщиков по-нашему. А ирландец наш лоханулся.

Кстати, в менее драматических формах это происходит со всеми, кто переносит производство (а переносят его практически все). Не случайно качество товаров заметно и неуклонно падает. Ставка сделана на товары-однодневки, даже философия образовалась: жизнь-де идёт вперёд, всё меняется, новые бренды-бренды, поносил-выкинул…

И дело не в том, что кто-то что-то умеет или не умеет. Научиться делать какую-то операцию или работать на таком-то станке – может каждый. Дело в общей жизненной философии, в общем подходе к делу. Тебе сказали: «Делай так» - и ты делаешь именно так, вплоть до отмены указания. Это индустриальный подход. Тебе сказали: «Делай так» - и ты делаешь так, покуда мастер или иной какой начальник не вышел за дверь. Дальше начинаешь импровизировать, упрощать, усовершенствовать, в результате чего получается дрянь. Это неиндустриальный подход. Забавно, что на несуществующей ныне ирландской ковёрной фабрике когда-то не было ни одного штатного технолога. Технологию им ставил человек из фирмы – поставщика оборудования. Сказал, как делать, - и они делали. Приезжал он раз в полгода на несколько дней, чтобы проверить, всё ли в порядке. Обычно и было всё в порядке. У них не было фигуры «мастера», обязательного на каждом российском производстве, который бы доводил предначертания технолога до каждого рабочего места.

Но так или иначе у народов «старого» индустриализма индустриальные качества сознания сохранились, и на них надстраиваются постиндустриальные технологии. В таком формате постиндустриализм – мыслим и возможен. Ожидать же постиндустриализма там, где двадцать лет с маниакальным упорством уничтожаются – не заводы и фабрики! – индустриальные навыки народа – это сущая маниловщина. Нано-маниловщина. Я где-то писала, что ожидать нано-технологий в стране, где уничтожена и нормальная промышленность, – это всё равно, что пытаться овладеть высшей математикой, не овладев арифметикой. Это всё равно, что ожидать, что кто-то, сроду не написавший заметки в стенгазету, – вдруг сочинит роман-эпопею в четырёх томах.

А что же мы?

Мы опять готовые преклониться перед западной мыслью, как когда-то перед марксизмом. Только сегодня наш «марксизм» носит имя «постиндустриальная экономика» и «нано-технологии». Опять мы думаем о своей жизни на иностранных языках, как когда-то прозорливо заметил Ключевский. Опять готовы «претворять в жизнь» то, что к нам не относится. Опять готовы забыть о своей жизни, которая настолько противна и уродлива, что хочется закрыть на неё глаза и предаться полёту безудержной фантазии.

Сто лет назад передовые люди России уверовали, что капитализм в России – загнивающий, умирающий, «канун социалистической революции». Уверовали тогда, когда капитализм был молод и ещё далеко не раскрыл своего созидательного потенциала. Точно то же происходит сегодня. Индустрия объявлена отжившей – даёшь нано- и инно-! На самом деле мы как народ находимся на индустриальном этапе развития. Таков наш исторический возраст. Перед нами стоят ещё типично индустриальные задачи: наладить транспорт, построить дороги, воспитать предпринимательское сословие. Его у нас нет. Кому кажется, что есть, - глубоко не в теме.

У нас ещё не произошла та самая «революция управляющих», ИТОГ который был подведён одноимённой книгой в 1940 г. А в сегодняшней России ещё далеко не сформировалась фигура наёмного управляющего бизнесом, обычная в странах развитого индустриализма. Наш «манагер» либо не умеет управлять, либо, с грехом пополам «наблатыкавшись», очень скоро начинает «менеджировать» в свой карман. У нас ещё не разошлась функция владения и управления бизнесом. Всё это переплетено в какой-то неопрятный клубок, где концов не найдёшь. Результаты соответственные. Владелец у нас обязан управлять сам – иначе бизнес вскоре либо развалится, либо уйдёт из рук.

Нам надо не подражать новейшим заграничным веяниям, а жить своим умом и своими средствами. И вовсе не потому, что веяния плохи, а просто потому, что веют они – из другой жизни, из другого исторического возраста, они относятся к другим людям. Многие обижаются: что мы – другие люди что ли? Да, другие. Вас не удивляет, что у кого-то что-то получается, а у вас, сколько ни старайся, - не выходит? Это нормально и естественно? Тогда почему же мы удивляемся, что вот у немцев это работает, а у нас – никак? А что-то лучше удаётся у нас. Наши доблестные обществоведы, коим несть числа, именно и должны доставлять знания такого рода, а не выдумывать муру о постиндустриальной экономике.

Не вокруг нового шума вращается мир, - говорил Ницше. Он вращается тихо и незаметно. И вращают его люди с их твёрдыми трудовыми навыками (это уже не Ницше). С навыками простого, рядового труда. А то у меня опять после ливня невесть почему натекло в подвале. Наверное, нано-изоляцию надо было использовать.

Вчера я впервые летала на вертолёте. Было так. Решили мы посетить цитадель порока Макао. Это тоже, как и Гонконг, город-государство. Но, в отличие от Гонконга, это бывшая португальская колония, а не английская. Поэтому там надписи на трёх языках: китайском, английском и португальском. Но при этом я ни разу не слышала, чтобы кто-то говорил по-португальски. Когда-то я учила португальский и даже хотела что-нибудь на пробу вякнуть, но случай не представился.

Купили мы билеты (примерно по $200), прошли пограничный контроль, нам наставили печатей, отобрали пограничные анкеты, которые мы заполняли по прибытии в Гоконг, но зато потом выдали другие, точно такие же. Мне было ужасно жалко, что они используют целую страницу паспорта. У меня паспорт десятилетний, а не прослужит и пяти – кончится. И опять эта канитель c получением паспорта.

Вертолёт маленький, летел низко, шумел. Дали затычки в уши, но большого толку в них нет. «Под крылом самолёта», вернее, под брюхом вертолёта, - зелёное море (почему-то не синее) и островки с какими-то строениями. Наверное, гостиницы какие-нибудь. Прилетели в Макао, приземлились на крышу здания. Места тут мало, используется каждый метр. Общее впечатление – точно такое же как в Гонконге, Сингапуре – сплошные небоскрёбы. Народ живёт в небоскрёбах. Есть небоскрёбы шикарные, есть небоскрёбы-хрущёвки…

Тут же бесплатный автобус везёт в злачные места. Народу (вероятно, по причине воскресенья) – тьма. Всё азиатские лица, европейцев крайне мало. Говорят, это место больше Лас Вегаса, и ориентировано оно на Азию. В Азии немало богатых и готовых гульнуть в тех или иных формах. Преуспевшим китайцам свойствен жадный, молодой консумизм (как и нам). Помню, в прошлом году в Гонконге поразило меня: громадные магазины, посвящённые ОДНОМУ косметическому бренду. При этом престижным считается европейское. Как знать, может, в будущем, европейские народы вымрут, а память об их культуре запечатлеется таким манером в сознании новых варваров, как римская культура переработалась и стала частью культуры новых народов…

Приехали в колоссальному зданию, оформленному в том интернациональном стиле, который любит большинство «скоробогатых»: помесь барокко с ампиром, при этом нечто необозримо-огромное. В наших интерьерных журналах этот дивный стиль именуется «современной классикой». В нём построен знаменитый замок Галкина-Пугачёвой, который недавно показали по телевизору.

В здании (огромного размера) оборудовано внутри целая Венеция – с каналами, кривыми мостами и даже китайцами-гондольерами. А в домах обочь каналов – сплошные магазины. Дорогие, надо сказать. Хотела ради прикола купить сыну трусы с крокодилами, перевела на рубли – оказалось 8 тыс. При этом не было уверенности в размере. Потому не стала покупать. Купила дочке майку со стразами якобы от Сваровски – тоже немало. Себе хотела купить сумку, но ничего приличного не нашла.

Мы разделились: мужчины пошли предаваться пороку, т.е. играть, а женщины – пороку иного рода – магазинному. Походили туда-сюда, ничего не обнаружили. Может быть, всё предлагаемое и очень стильно и модно, но мне лично всё это не подходит. А может, я не подхожу этому празднику жизни. Может, я устарела. Впрочем, и моя спутница, значительно моложе меня, ничего не нашла.

Ещё вот такая глупость. Я коллекционирую настенные тарелки. Из каждой поездки привожу одну-две тарелки с изображением места, где была. А тут тарелок мало, они уродливо сделаны и к тому же не имеют сзади дырки для подвески. Я когда-то пробовала приклеивать петлю клеем, но через некоторое время клей рассыхается и тарелка с грохотом падает со стены, обычно это происходит ночью. Так что бездырочные тарелки я брать не стала. Вот тебе и туристическая Мекка.

Я слегка опасалась, что мужчины проиграются дотла (мои представления о предмете – из русской классики), но они не проигрались, и мой муж даже выиграл около $300. Но выиграть (вернее, остановиться в момент выигрыша), вероятно, могут только не азартные люди. Азартные – всё в конечном итоге спускают. А их много, азартных, иначе эти хоромы просто не могли бы существовать. Я видела, как пожилая китаянка с внешностью работницы разом спустила около $ 10 000. Кто она? Владелица фабричонки, клепающей ширпотреб для российского рынка?

На потолке в центре игрового зала (сам зал просто необозрим – что тебе вокзал или аэропорт!) нарисовано нечто ренессансное. Вероятно, это какая-то очень известная итальянская фреска, но я по малой культурности и отчасти по близорукости не опознала, какая именно.

Потом погуляли по городу. Зашли в старую португальскую крепость, сфотографировались на фоне пушек. За столиком, вкопанным в землю, сидели четыре пожилых китаянки и красиво пели, держа перед собой тетрадки, вероятно, нотные. Мне показалось, что это что-то религиозное.

Темнеет здесь раньше, чем у нас. В темноте прогулялись в плотной толпе по центру, сфотографировали затейливо освещённые здания злачных мест. Странное дело, ресторанов тут не много. Потом взяли такси и поехали в порт. Такси тут довольно дешёвое. Любопытно, таксист блокирует со своего места двери и не выпускает пассажиров, пока не заплатят. Просто и удобно.

Назад плыли на корабле. Оказалось, что на ближайшем рейсе остались только самые дорогие билеты. Ну, что ж, пришлось купить их, следующий через три часа. Езды было около часа. Нам дали отдельную кабинку, вроде купе и принесли ужин наподобие самолётного; я, впрочем, его не ела.

Сегодня последний день выставки.
Впечатления? Хуже, чем в прошлом году. В прошлом году было как-то изобильнее, на одну тему было представлено больше вещей. Но и в этом кое-что нашли. Очень неудобна повсеместно распространённая манера: не давать образцы (хотя бы и за деньги), а высылать их потом. Это потом иногда растягивается на несколько месяцев, да и дорого это, т.к. обычно сам предмет они дают бесплатно, а шлют за твой счёт. То ли дело – купить со стенда! Но так случается крайне редко. Сегодня только с одним потенциальным поставщиком так случилось.

Почему выставка в этом году беднее и как-то серее - не понимаю, вроде везде трубят, что кризис кончился, начался подъём. Но тут я подъёма не вижу.

На некоторых стендах устраивают распродажи. Продают главным образом ножи и мангалы. Почему – не знаю. Остальное пакуют и увозят восвояси. Почему? Может, есть какое-то правило, возбраняющее розничную торговлю на стендах или как-то её ограничивающее. Ведь разумно же увезти к себе не свёртки и коробки, а – деньги. Но вот почему-то так не выходит. Я купила с десяток керамических ножей на маленькие сувениры.

Кажется, мы что-то нашли, что можно будет в дальнейшем продавать, но пока не рассмотрим и не испытаем – говорить рано. Вообще, найти что-то по-настоящему новое и интересное крайне трудно. В сущности, всё, что нужно «для дома для семьи» - уже изобретено. Дальнейшее наращивание количества предметов домашнего обихода – не упрощает, а затрудняет, захламляет быт. Но процесс продолжается, появляются всё новые и новые нелепые гаджеты, вроде ложки с загнутой под 90 градусов ручкой, чтобы кормить сидящего радом ребёнка.

Сегодня вот ещё появился тренд – кухонные принадлежности подверженные моде. Положим, в этом сезоне в моде яркие, весенние тона – значит, и полотенца, и прихватки, и даже тряпки, которыми стирают со стола, – должны быть в модных в данном сезоне цветах. Это перспективно: сегодня надо не только выбрасывать прошлогодние шмотки, но и кухонные тряпки, миски и сковородки. Или, по крайней мере, мечтать об этом и тягостно ощущать себя отсталой. Чтобы при первой возможности стать современным, передовым человеком, обладающим правильной сковородкой.

Кстати о сковородках. Бесконечное экспериментирование с покрытиями для сковород. Тефлон, вроде, себя скомпрометировал: что-то такое из него выделяется. Причём выделяется даже не в пищу, в пище-то как раз ничего не обнаружено, а в воздух. Особенно вредно, если одновременно жарить котлеты и курить. Курить вообще-то и так вредно, даже и без тефлона, не говоря уж о котлетах, но с тефлоном – просто убийственно. По-моему, человек получает, единожды постояв на пере через Садовое кольцо или иную подобную магистраль, заметно превышающую ту, что содержится в целом морском контейнере тефлоновых сковородок, но на это никто не обращает внимания. Современный человек вообще поразительным образом не соизмеряет масштаба явлений и относительного размера тех самых вредностей, с которыми исступлённо борется. Борются, конечно, главным образом, маркетологи, пытающиеся втиснуть на рынок новый продукт, для чего необходимо скомпрометировать продукт предыдущий. Впрочем, об этом я когда-то обстоятельно писала в серии постов «Невежество и мракобесие – мотор современного развития». Короче говоря, сегодня в моде керамика – как покрытие для сковород и даже материал для ножей. Кстати, нелепая вещь: они хрупкие и очень скоро отбивается острый кончик, а потом появляются зазубрины. Но, считается, они не окисляются и материал абсолютно инертен. К тому же они ярких, весёленьких расцветочек, как и положено в этом сезоне.

Сейчас сидим в номере и пьем жасминовый чай. Тут это дело хорошо организовано: стоит чайник, который постоянно греется. Надо чаю – накачала кипятку и заварила в фарфоровом чайничке. Очень удобно. Неправильно, что в наших гостиницах нет оборудования, чтобы выпить вечером чая.

В принципе собирались с нашими друзьями на пик Виктория, что высится над городом. Оттуда открывается интересный вид. Но скорее всего не поедем, т.к. туман и накрапывает дождь. Завтра в Москву. Путешествие удивительно удлиняет жизнь: отсутствовали неделю, а кажется – полгода. Ведь жизнь измеряется не физическим временем, а психологическим – впечатлениями. Счастлив тот, кто способен переработать впечатления во что-то объективное – в картины, рассказы и т.п.

В Гонконге почти все девушки и не слишком старые женщины – блондинки.

Не в том, конечно, смысле, как мы привыкли, а в своём – азиатском. Азиатские блондинки – черновато-рыжеватые. Если воздействовать перекисью водорода (а все высокотехнологические снадобья для превращения в блондинок содержат это пошлое вещество, известное со времён Мерлин Монро и продававшееся в совковых аптеках по цене 2 коп.), так вот если воздействовать на чёрные азиатские волосы перекисью водорода, то получается – морковка. Наши мужчины так и называют азиатских уличных чаровниц – «морковки». И правильно – очень похоже. Гладкие волосы тоже не удовлетворяют своих хозяек – они хотят кудри. А поскольку «химия», используемая для завивки, их тоже не особо берёт – получается вместо кудрей неопрятная пакля.

По уму-то им нужно носить только геометрические стрижки разного фасона, но – хочется несбыточного. Такова человеческая натура. В молодости я одно время носила стрижку «каре» - у меня даже свадебная фотография с «каре». Мои волосы не вполне прямые, хотя и не кудрявые, а так – кривые, потому и «каре» получалось не ахти какое. Так вот я, помнится, завидовала азиатским ровным и прямым волосам – на них каре так каре! Вот о какой давней давности вспомнила я , глядя на здешних «морковок».

Летели мы Аэрофлотом, раскошелившись на бизнес-класс. Это дорого, но всё-таки на длительных рейсах – оправданно: можно так-сяк вытянуться и поспать. Еда, напитки – всё это мура, можно обойтись, а вот вытянуться – здорово. Нажимаешь кнопочки и - ж-ж-ж - кресло превращается в лежанку. Я реально поспала.

Приехали в прошлогоднюю гостинцу Grand Hyatt – из неё прямой переход в выставочный центр. Живём на 18-м этаже в видом на залив. Постоянно идут работы – намывается берег, чтобы что-то строить и строить. То, что намывали год назад, когда мы были на той же выставке, - уже освоено, проложена дорога. Гостиница не дешёвая примерно $ 500 в сутки, это не Корея, где за то же самое платили в два раза дешевле. Но всё шикарно и пятизвёздно. Гораздо шикарнее, чем всё, что я видела в Москве, но в Москве – дороже раза в два. В 2008 мы проводили 10-летие компании в Ритц Карлтон на Тверской, он тогда только что открылся на месте разрушенного «Интуриста» - так там сарай по сравнению с гонконгским отелем.

Вчера поболтались по городу. Крайне влажно; кажется, что дождь возникает из сгущения влаги, которая не может больше удерживаться в воздухе. Проехались в метро. Тут удобная система оплаты: покупаешь специальную карточку и кладёшь на неё сколько-то денег, при каждом проходе и при переходе с одной линии на другую у тебя списывается определённая сумма, которая, сколь я понимаю, зависит от расстояния. Можно добавить денег, а можно получить назад неистраченное.

В торговом центре, где мы были, совершенно нет товаров местных марок – только международные бренды. Сделаны-то они, понятно, в Китае. Судя по цене, быть европейцем у них престижно. Но европейских лиц мало. Встретили, правда, в одном из магазинов продавщицу с Украины. Они с мужем приехали год назад работать. То есть работу получил муж, а она пристроилась потом. Говорит, здесь можно прожить и без китайского, с одним английским. В настоящем Китае без китайского не обойтись.

Муж купил какой-то новый вышедший ipad и кое-какую электронику на подарки. Но нельзя сказать, чтобы это было ошеломляюще дёшево, процентов на 10-15 дешевле, чем в Москве.

Сегодня удивительная погода. Утром слегка накрапывало, потом вдруг пришла чернейшая туча, стало темно, словно наступил вечер. Просто реально темно. Гремел гром (впрочем, не особо сильно). Всё это на фоне такого тумана, что не виден соседний небоскрёб. Сейчас туча ушла, но без света читать всё равно нельзя. Туман. В прошлом году даже солнце светило. Сейчас спустимся в выставочный центр, который, слава Богу, прямо у нас внизу.