ЛУКАШЕНКО И ОБРАЗОВАНИЕ
рысь
domestic_lynx
В недавнем послании народу и парламенту президент Белоруссии Александр Лукашенко говорил об образовании. «Несмотря на мои неоднократные указания упростить учебные программы, приблизить их к жизни, улучшить качество учебников и пособий, не перегружать школьников излишними заданиями, в полной мере вопросы до сих пор не решены, – возмущался президент. – Усложняя процесс обучения и подбрасывая сложные учебники в школе… мы отталкиваем детей от того, чтобы получать знания. Дети начинают бояться».

Тут же прогрессивные и ироничные принялись дружно стебаться: Лукашенко-де хочет приспособить программу под умственный уровень сына Коли.

На самом деле, забота об учебниках и программах – это государственная забота. Мне уже не раз приходилось писать о наскоро сработанных, бестолковых и малограмотных учебниках по разным предметам. Нужно иметь не кучу «альтернативных» учебников, а единый стабильный, выверенный и долгоживущий учебник по каждому предмету, обязательный для разучивания в начальной и средней школе. Единый учебник формирует единый народ. Сведения, сообщаемые в учебниках, должны быть выверены, разумно-достаточны и согласованы со сведениями, сообщаемыми по другим предметам. У нас этого нет; думаю, нет и в Белоруссии.

В духе современного клипового мышления на школяра вываливают кучу какого-то наукообразного мусора, в котором непонятно, что главное, что второстепенное, а что – просто информационный шум. Дети учат-учат, а в итоге не знают элементарного. Это я тоже наблюдаю на примере своей дочки. И совершенно прав Александр Григорьевич: замороченные дети начинают бояться и ненавидеть всякое знание – как постоянный источник неприятностей и унижений. В современной российской школе поражает сочетание гигантской суеты, доводящей школьников до переутомления, с мизерным результатом обучения. В моём поколении никто не утомлялся, мы играли и гуляли, а знания при этом были твёрже. Мы с Лукашенко примерно из одного поколения и из единой советской школы – думаю, его мысли и впечатления совпадают с моими. Учебники надо упростить, но не в смысле примитивизации, а сделать более толковыми и «отжать» из них всё необязательное. Кстати, хорошо бы сделать едиными наши и белорусские учебники. Это был бы реальный шаг братских народов к интеграции.

Уделил внимание Лукашенко и высшему образованию. В Белоруссии высшему образованию подвергаются практически все: 91% людей соответствующего возраста – студенты. Это даже выше, чем в России. Очевидно: при таком охвате населения высшее образование не может быть никаким иным, нежели плохим. Освоить науки на уровне высших достижений может, по оптимистической прикидке, процентов десять выпускников школ. Когда поставлена задача учить всех – приходится неизбежно снижать планку. В результате найти толкового специалиста – проблема. Председатель Минского столичного союза предпринимателей и работодателей Владимир Карягин констатирует: «Из вузов выпускается молодежь, которая порой не имеет представления о производственном процессе, о трудовом режиме».

Отсюда Лукашенко делает вывод: надо сократить срок обучения и теснее связать учёбу с производством. «Если мы за три года можем подготовить специалиста, то давайте готовить за три года и доучивать четвёртый на производстве, пусть он там проходит специализацию. Надо вернуться ещё раз к этому вопросу. Учёба и производство. Два часа в аудитории, потом поехали в поле, к станку – два или три часа там, интереснее будет учиться».

И это очень правильно! Только президент неправильно назвал это образование высшим. То, о чём он говорит, - это типичная подготовка техника. И их, техников, надо готовить во множестве. На базе восьми классов, в течение трёх-четырёх лет. Когда-то давно на нашей общей с Лукашенко Родине – в Советском Союзе – именно так и обстояло дело. Для большинства производимых в обществе работ именно и требуется среднее специальное образование, где минимум теории, а максимум практики на производстве. Высшее образование нацелено на производство новых знаний, на решение задач, которые пока не имеют стандартного решения. А выполнение работ по известным алгоритмам – это квалификация техника. Мой отец, окончивший вуз в 1950-м году, рассказывал: им говорили на занятиях по предмету «организация производства», что при правильной постановке дела на предприятии на одного инженера должно приходиться три техника. В тот момент, когда он это рассказывал (на рубеже 70-х и 80-х) соотношение уже стало обратным. Инженеры занимались тривиальными работами, техников становилось всё меньше, потому техническая отсталость резво нарастала. Я видела много передовых западных предприятий, где единицы инженеров.

Лукашенко правильно ощущает проблему, но не дерзает покуситься на «святое» - всеобщее высшее образование. Если у него хватит внимания к образованию и политической воли, он непременно примет единственно-верное решение: социальной нормой должно стать среднее специальное образование. А высшее – лучше меньше, да лучше. И не только в Белоруссии.

ЧЕЛОВЕК С ФОНАРИКОМ
рысь
domestic_lynx
Открыла учебник истории, что рекомендовали дочке для подготовке к ЕГЭ, и… и погрузилась в прошлое. Нет, не в эпоху Александра Невского - в перестроечные 80-е, когда на деньги Сороса перестраивали мозги наивных «совков», внушая презрение к «Рашке». А давно известно: сподручнее всего это делать на историческом материале.

Том на 845 страниц на всякий случай назван скромно – «История Отечества. Справочник для школьников и поступающих в вузы, автор Л.А. Кацва, Москва, Аст-пресс, 2016. В школе этот учебник рекомендуют потому, что в нём списком перечислены все даты и имена, которые надлежит знать.

Факты, в самом деле, сообщаются. И прямого вранья там почти нет. Но вот что считать фактом? Что важно, а что не важно? Как ни относись к давнему историку-марксисту Покровскому, но в его хлёсткой формуле, что история – это политика, обращённая в прошлое, - много правды. Дело даже не в отношении к фактам, а просто в их отборе, в формировании, так сказать, исторической «повестки дня». Посмотрите иностранные новостные каналы (даже не вполне понимая язык): они говорят о других новостях. Отбор – вот что важно.

Вот автор пособия повествует о факте культурной жизни СССР - о «бульдозерной» выставке авангардистов. Это надо знать сдающему ЕГЭ. А вот о другой выставке – картин Дрезденской галереи, сохранённых благодаря советской армии, вывезенных в Советский Союз, отреставрированных, показанных москвичам и возвращённых в Германию – вот об этой выставке – школьнику знать не надо.

Историк (любой) напоминает человека, идущего с фонариком по тёмному лесу. Попал свет на трухлявый пень – все кричат: «Там всё прогнило!». Попал на малиновый куст – все орут: «Не жизнь была, а малина!». Вопрос, в чьих руках фонарик.

И он часто в руках того, кто свою страну - презирает. Забавно, что автор, как сообщает интернет, – учитель одной из школ на Юго-Западе Москвы. Ах, Юго-Запад! В одной из тамошних панельных многоэтажек я когда-то в юности услыхала о диссидентах, и они показались мне в каким-то кружком по интересам, до меня не касающимся. А из дочкиного учебника узнаю, что диссиденты – это прямо-таки властители дум, а «молодёжь, совершенно игнорируя официальное искусство, поголовно увлекалась рок-музыкой». А я-то глупая не игнорировала книги и журналы, ходила в кино и театры, а рок-музыкой не увлекались.

Но учитель с Юго-Запада гнёт своё: у него любой автор, не имевший проблем с режимом, а паче того – режимом поощрённый, не существует. Нет его. Твардовский знаменит лишь антисталинской поэмой «По праву памяти» да ещё тем, что был уволен из «Нового мира». А что «Василия Тёркина» сочинил – это пустяк, не достойный упоминания. Точно так же проигнорированы романы Симонова о войне: что можно сказать об обласканном режимом лауреате сталинских премий? Террор, сталинщина, репрессии – вот лейтмотив советской истории. И педагог не забывает это повторять и иллюстрировать многими примерами: сразу видно опытного методиста.

Не забыта и Катынь. Тут много неясного. Но юго-западному учителю всё ясно. Он твёрдо стоит на геббельсовской позиции: польских офицеров расстрелял НКВД. Даже когда судят серийного убийцу, все сомнения толкуются в пользу обвиняемого (ст.14, п.3 УПК РФ). А вот когда педагог судит «кровавый режим» - презумпция невиновности не работает.

А вот итоги перестройки: «…позиции СССР в мире резко ослабли. Страна утратила былых союзников, лишилась прежнего влияния. … В целом мир стал безопаснее, исчезла опасность новой мировой войны». Значит, откуда исходила опасность? Ясен пень: от «совка». Учитель дурному не научит.

Любят цитировать высказывание Бисмарка, что войны выигрывает школьный учитель. Проигрывает тоже он. Особенно если переходит на сторону противника. Не его ли ученики бузили на Тверской?

ЛГ

КИРИЛЛИЦА - НА ВЯЗЬ?
рысь
domestic_lynx
В Киргизии и – ещё раньше – в Казахстане решили перейти с кириллицы на латиницу. Тут требуется подготовительная работа, но направление движения – обозначено.

Ещё раньше на латиницу перешёл Азербайджан – ради унификации с Турцией.

Эксперт «Завтра» Татьяна Миронова считает: «Кириллический алфавит – более совершенный по сравнению с латинским. В нём больше букв для мягких, свистящих, шипящих звуков. Всё это способствует выражению специфики тюркских казахского и киргизского языков». Я не думаю, чтобы кириллица обладала какими-то особыми свойствами и преимуществами. Любую письменность можно приспособить под любой язык: сколько придумано разных надстрочных и подстрочных значков, а не хватит – можно и новые изобрести. Сама кириллица – это приспособленный греческий алфавит. В ходе употребления она обмялась, потеряла ряд чисто греческих букв, пережила орфографическую реформу (даже, можно сказать, две) и приспособилась ещё лучше.

Письменность – лишь одежда языка, а настоящее его «тело» - это речь устная, звучащая. Такова научная точка зрения, в отличие от житейской, согласно которой более важной и авторитетной ощущается речь письменная.

Но и одежда – важная вещь, и она о многом говорит. Не случайно, меняясь, человек непременно меняет и стиль одежды. Ломая через колено русскую жизнь, Пётр I настаивал на новом внешнем облике дворянства. Казалось бы, какая разница, как кто одет: не важно, какого цвета кошка – главное, чтоб ловила мышей. Про кошку, может, и верно, а про одежду – нет. Тут форма активно влияет на содержание. Если женщина никак не может отыскать ту одежду, которая ей подходит, это однозначно свидетельствует о внутреннем неблагополучии, возможно – о кризисе идентичности. Вам это ничего не напоминает в поведении наших среднеазиатских братьев?

А ещё в одежде есть железное правило: одевайся не для той работы, которую имеешь, а для той, которую мечтаешь получить. Вот наши друзья и меняют «прикид» своих языков.

Даже шрифт – и то не безразличная вещь. Пётр ввёл «гражданский шрифт», похожий на латинское начертание. А при Гитлере культивировалось так называемое готическое письмо, докучавшее советским военным переводчикам.

И русский язык когда-то хотели перевести на латиницу – чтобы легче было общаться с западными братьями по классу. Тогда очень культивировался и выдуманный язык эсперанто. Но потом почин наркома Луначарского о переходе на латиницу отложили ввиду того, что и мировая революция тоже отложилась на неопределённый срок. Эта идея запечатлена у Ильфа и Петрова: служащие «Геркулеса» обещают «перевести делопроизводство на латинский алфавит».

Любопытно, что реформа, особенно когда реформаторы оставляют лазейки для старого, не всегда прививается. Перейти на латиницу пробовали под горячую руку и в Татарстане. Но потом не то что отменили, а по факту вернулись к привычному письму на кириллице. В 2005 году в Казани мне показали улицу, где с одной стороны название написано на кириллице, а с другой – на латинице.

Переход на другую графическую систему – дело очень затратное и муторное. Гарантируется неграмотность целого поколения. Дети выучат любую систему, но взрослые будут долгое время читать гораздо медленнее, чем прежде. Им придётся, как малограмотным, снова складывать слова из букв и слогов, а не воспринимать графическую оболочку слова как картинку-иероглиф. Привычность и преемственность – важнейшие свойства письма. Даже орфографическая реформа без перемены графической системы – и то многолетняя травма. Думаю, казахские и киргизские реформаторы это понимают. Понимают, но всё-таки делают. Зачем?

«Письмо – не вешчь, а тень токмо вешчи», - писал Василий Тредиаковский ещё в XVIII веке. Он имел в виду, что первична устная речь, а письмо лишь тень языка звучащего. Но есть в той давней сентенции и иной смысл: письмо – тень важнейших процессов. Смена письма – это тень совсем иных обменов и промен.

Вот об этом бы стоило подумать. Не кириллица, а мы, русские, Россия не интересны другим народам. Мы не несём им никакой вдохновляющей идеи, не говорим «всемогущего слова «вперёд». Мы бормочем жёваную либеральную муру, зовём на задворки капитализма, под знамёна, обветшавшие сто лет назад. Из России уж полвека не исходит ничего нового, яркого, способного привлечь другие народы. Наши идеи заёмны и вторичны. Вот тенью чего является переход наших среднеазиатских братьев на иную систему письма.

Какую новую яркую идею могла бы предложить Россия? Мне кажется, это будет (хочется верить) идея антиглобалистской, традиционалистской революции. Новой, справедливой жизни. Тут бы и кириллица кстати пришлась…

Интересно, что придумают в Таджикистане? Ведь их язык – близкий родственник персидского, понятный без специального изучения. Но персидский пользуется арабской вязью, которую принесли арабы-завоеватели, а таджикский – кириллицей. Как-то видела на рынке таджика-торговца сухофруктами, который учил арабские буквы. Я сказала, что тоже их учу, и мне очень трудно. Он чему-то страшно обрадовался и угостил вкусной курагой.

ПОГОВОРИМ О СТАРИНЕ - часть 3
рысь
domestic_lynx
ЗА ПОКУПКАМИ

Сейчас трудно себе представить, чтобы такой большой район имел всего один продуктовый магазин. Как обходились? Ели что ли меньше? Да нет, все были сыты.

Просто тогда, как мне помнится, небольшие погрешности быта воспринималось ну, не как норма, но как что-то такое, что можно временно пережить. Сосредоточенность на быте считалась чем-то нелепым и смешным: вокруг столько всего интересного! Можно заняться творчеством, участвовать в интересном деле, поговорить с интересными людьми, да книжку, в конце концов почитать! А магазин? Ну, будет тебе и магазин. Ведь строится же он! И он, в самом деле, строился и примерно через год – открылся.

А пока мы покупали молоко из бочки. Ходила обычно сестра Катя с коричневым эмалированный трёхлитровым бидоном. Брала два литра по 28 коп. Любопытно, что цена разливного молока сохранялась десятилетиями. Помню, как-то уже в 80-х годах мне привелось покупать разливное молоко всё за те же 28 коп. Молоко в пакетах стоило на несколько копеек больше. Бочка – это была небольшая цистерна на колёсах, которая прицеплялась к машине. Её привозили, ставили, тётенька разливала молоко гражданам в их бидоны, а потом цистерну увозили.

Кстати, когда ходила в бараки в магазин, увидела ещё один тип домов нашего квартала. Это были кирпичные девятиэтажки с тремя, сколько я помню, подъездами. Они стояли параллельно друг другу, и последний выходил на самый край земли – к каналу. Вернее, это не совсем был канал, а вроде залива канала. Жители этого дома в тёплое время бегали купаться на канал. А за каналом начинался лес и вообще загородная местность. Вика сказала, что эти дома – «кооператив»; я не поняла, что это значит.

УДОБСТВА

Ещё было интересное. Поскольку район новый и много чего не хватало, некоторые удобства разместили в квартирах первых этажей. В соседней пятиэтажке было две библиотеки в квартирах - детская и взрослая. Тогда библиотека была предметом первой необходимости: жили тесно, книги мало у кого были. И люди ходили в библиотеку, брали книгу, потом возвращали – очень удобно. В библиотеку тогда ходили и взрослые, и дети. Тогда вообще очень много читали. Обычный «светский» вопрос был: «Что ты сейчас читаешь?» В самом деле, каждый мало-мальски культурный человек в каждый момент времени что-то читал. Были такие книги, которые прочитывали буквально все. Этому способствовали огромные тиражи литературы. Сегодня каждый читает что-то своё, даже порою не подозревая о существовании другого. Так вот о библиотеке в квартире. Детская библиотека занимала двухкомнатную квартиру. В одной комнате абонемент, в другой – читальня. Некоторые книги не давали домой, а можно было читать только там. Плюс к этому была школьная библиотека.

В квартирах были устроены приёмные пункты химчистки и прачечной. Сдавать постельное бельё в стирку было недорого. Там же делалась мелкая починка, можно было из двух простыней сделать, например, одну. Но мы той услугой не пользовались: мама была сама мастерица. А в химчистку сдавали осенние пальто, папины костюмы. От костюмов перед чисткой отпарывали пуговицы, а потом пришивали назад. Сейчас этого не делается: то ли химикаты стали менее агрессивные, то ли пуговицы крепче. Нас с Катькой (сестрой) заставляли пришивать. Скучнейшее дело! Вышивать мы любили, даже одно время ходили в кружок вышивания при ЖЭКе, а вот пуговицы пришивать – увольте. Но пришивали.

ПЛИССИРОВАННАЯ ЮБКА И МОРОЖЕНОЕ

Примерно через год открыли торговый центр. Это стандартное двухэтажное здание «из стекла и бетона», как тогда выражались. Таких понастроили множество во всех районах Москвы. На первом этаже был большой продовольственный магазин. А на втором (вход с торца) – ателье и всякие починочные мастерские. Ателье было чудесное: там делали плиссировку. Вы, может, и не знаете, что такое плиссированная юбка, а тогда было страшно модно и желанно, особенно среди нас, девчонок. Суть в том, что на ткани делались складки разного размера, иногда чередовались широкие и узкие складки в разном порядке, ткань обрабатывалась каким-то составом, и эти складки так и оставались. Стирать, кажется, было нельзя, только химчистка, но складки держались отлично. В ателье была специальная витринка, где можно было выбрать, какого вида складочки тебе потребны. Нам с Катькой очень хотелось обзавестись плиссированными юбками, хотя бы одной на двоих, но мама решила, что это баловство. И то сказать: на плиссированную юбку нужно ткани три обхвата по бёдрам, да ещё цена плиссировки; пояс-то да молнию пришить можно было ради экономии дома. В общем, мама решила, что нам это дело ни к чему: и так мы одеты очень прилично. А Женьке плиссированную юбку сделали, чёрную, она её очень долго носила; до конца школы – точно.

По соседству с торговым центром построили такое же здание. Помню, там была почта, а что ещё было – не помню. Ещё построили длинный павильон, покрытый волнистой цветной пластмассой – тогда это был модный материал. Там торговали овощами-фруктами в тёплое время. Помню, по осени мы оттуда тащили арбузы и виноград. Это была осенняя радость. Тогда свежие фрукты продавали только в сезон. Яблоки, правда, продавались круглый год, под Новый год были мандарины. Круглый год продавали овощи внутри торгового центра, вход сбоку. Овощи самые простые: картошка, морковь, капуста, лук. В овощном было всегда пыльно и грязно. Картошку насыпали через специальную дырку в прилавке в подставленную покупателем сумку.

А ещё возле торгового центра были киоски. Союзпечать – газетный. Там мы ничего особо не покупали: газеты выписывали на дом. Нам выписывали «Пионерскую правду», а раньше – «Мурзилку», взрослым – «Правду», Женьке – «Комсомольскую правду», маме «Работницу». Родители подписывались на работе, а можно было – на почте. В киоске Союзпечать мы покупали значки и «нахвостники» - пластмассовые заколки для косы или хвоста, цена 10 коп. Тогда выпускалось множество разных значков: Москва, даты красного календаря, Космос, события. Дети часто их коллекционировали, обменивались. Стоил значок 10-15 коп. Мы выкраивали из собственных копеек, т.е. родители на это «баловство» денег не давали. Книга – это серьёзно, а без коллеционирования значков жить можно. Ещё был киоск табачный – это совсем не наш профиль: в семье никто не курил, разве что спички покупали: тогда газовую плиту зажигали спичкой.

А вот следующие два киоска были для нас самыми сладкими – в прямом смысле. В одном продавали мороженое, а в другом – конфеты поштучно. Мороженое ели всегда, оно было страшно вкусное, жирное и сытное. Ассортимент был ограниченным, но, казалось, больше и не требуется. Собственно, сегодня всё это разнообразие сортов сводится к тому же самому. Перечислю к слову тогдашние сорта. 7 коп. в бумажном стаканчике: фруктовое. В стаканчике было, думаю, потому, что тотчас таяло, превращаясь в сладкую жидкость. 9 коп. - похожее на это, но только побольше. 11 коп. – молочное в брикете с вафлями по сторонам, в бумажной обёртке. 11 коп. стОило и эскимо на палочке в шоколаде. Маленькое, но очень вкусное. 13 коп. – молочное в вафлях. 15 коп. два типа: сливочно-шоколадное, моё любимое, и крем-брюле, Катькино любимое. Оба в брикете в вафлях. За 19 пломбир в вафлях. Было за 19 и мороженое в вафельном стаканчике с кремовой розочкой. Дальше шло Ленинградское за 22 коп. в шоколаде – вроде эскимо, только большое и без палочки. Было ещё одно – страшно вкусное – за 28. Это был батончик из мороженого с какими-то очень вкусными добавками, облитый шоколадной глазурью, в которую был вделаны мелкие кусочки ореха. Сказочно вкусно! Потом это мороженое стали делать по-другому, вероятно, более технологично: торцы не были покрыты шоколадом, да и сам шоколад уже стал не шоколад вовсе, хотя слой его утолщился. Но тогда мороженое за 28 – было верхом совершенства. Но мы его покупали редко: за те деньги можно съесть две порции вполне приличного мороженого, так что расчёту нет. А вот Викин папа нас всех иногда угощал мороженым за 28 – ну, тогда конечно, отчего ж не съесть. Да, чуть не забыла: рожок за 15 коп. Сливочное мороженое в витом вафельном конусе. Разматываешь его слой за слоем и постепенно съедаешь – очень вкусно. Но это мороженое было редким. В нашем киоске оно появлялось только в холодное время – в конце зимы, а весной и летом – никогда.

А в соседнем киоске продавали конфеты россыпью. На копейку давали 2 ириски или две тянучки размером с ириску. Правда, они не тянулись, но были очень вкусные. Дорогие конфеты, вроде «Мишек», мы не покупали.

Потом на самом Ленинградском шоссе построили длиннющий универсам «Ленинград». Универсам – это была новость тогдашней жизни. Универсам был разделён на две половины – продуктовая часть и промтоварная. Новость была в том, что было там сплошное самообслуживание. Говорили, что этот магазин самый большой в Европе. Ему, конечно, далеко было до современных Ашанов, но тогда он казался действительно очень большим. Чего там только не было! С открытием этого магазина у нас уже не было никакой причины ездить в центр или в какой-то другой районе: все было рядом. Ну разве что прогуляться, или в театр, или в музей.

МЕТРО И КИНО

Когда мы только начинали жить в том районе, у нас не было двух важнейших вещей – метро и кинотеатра. Но их строили. Мы с девчонками бегали смотреть, как идёт строительство. И оно шло ходко. Невдалеке от нас, через дорогу строили стандартный кинотеатр, их много в разных городах: фойе с буфетом, зал и выход на улицу. Сзади – кассы, где продаются билеты. Однажды в этом фойе была устроена выставка работ нашего учителя рисования; мы очень гордились его успехом.

Кино тогда было главнейшим развлечением, новые фильмы смотрели буквально все. Вскоре после открытия мы, помнится, посмотрели «Кавказскую пленницу». А ещё каждое воскресенье был детские сеансы в 9 часов утра, цена билета была 10 коп. Перед каникулами в школе продавали абонементы на детские сеансы, которые в каникулы происходили через день. Взрослые сеансы стоили от 30 до 50 коп. в зависимости от места. В особо роскошных широкоформатных кинотеатрах, вроде «России» на Пушкинской или «Октября» на Калининском проспекте была цена аж в 70 коп. Кстати, «Октября» тогда ещё не было: до его открытия оставалось пара лет.

Потом открыли и станцию метро. Она были не особо близко от нас, думаю, километра два. Можно пешком дойти, а можно – на автобусе в объезд квартала. Предпочитали на автобусе, хотя в часы пик он был страшно забит. Мы, дети, на метро ездили крайне редко: всё было рядом: школа, при ней кружки, в нашей же школе базировалась и «музыкалка», куда мы с сестрой ходили. Тогда детей, девочек особенно, было принято учить музыке. А вот нервного стремления научить чему-то особенному, чтобы повысить конкурентоспособность – вот этого не было в заводе. Да и не было у родителей лишних денег на репетиторов: жили в обрез, нас же как-никак трое было. Тогда считалось, что достаточно хорошо учиться в школе, чтобы у тебя было в дальнейшем всё в порядке. С нами, собственно, так и случилось. Я, провалившись предварительно на Мехмат МГУ, легко поступила в Ленпед (так назывался в обиходе Педагогический институт им. Ленина; ныне это Педагогический университет, самый главный педагогический вуз России) и всю жизнь преподаю математику в школе. А сёстры окончили МАИ, начинали работать по специальности, но потом…. Сами знаете, что было потом.

С открытием метро и кино наш район перестал быть новым, а стал обычным московским районом. Мы его очень любили и никуда не стремились из него уезжать. Да, я ещё не сказала, что были у нас и поликлиники под боком – детская и взрослая. Но мы редко там бывали. Любопытно, что напротив поликлиники, прямо на дорогу выходил красный кирпичный домик, маленький, как в деревне. Он словно нависал над дорогой. Вокруг домика, как полагается, сад, обнесённый глухим забором. Что это за домик, кто там жил? В этом было что-то таинственное.

НА ЛЫЖАХ

Для нас, детей, в нашем районе было раздолье. Гуляли меж домами, качались на качелях, что были установлены во всех дворах. Зимой перед нашим домом заливали каток, и к нам ходили дети со всей округи. Тогда было страшно в моде фигурное катание, мы смотрели по телевизору чемпионаты. Мы с Катькой даже попытались поступить в школу фигурного катания, которая базировалась в соседней школе. Нас посмотрели и забраковали: стары. А были мы в третьем классе. Так и не стали мы фигуристками. Ну и фиг с ним, не больно-то хотелось.

Ещё было такое развлечение. Дворники сгребали снег с дорожек на край газона. Образовывались целые горы. В них мы прокапывали ходы, строили крепости из этого снега. Для этого дела мы одевались специальным образом: валенки, а поверх валенок – шаровары с резинкой внизу: так снег не попадал внутрь валенок. Потом шаровары были совершенно мокрые, высыхали только к утру. Сейчас снегу выпадает значительно меньше. Никаких реактивов не сыпали, да и не требовалось это: машин было мало. У нас в доме на все восемь подъездов было две машины. Стояли они под окнами. Одна – красивая голубая «Волга», другая – «Победа». А «Жигулей» ещё не было.

Ходили мы на лыжах в лес. Очень просто: переходишь через дорогу, надеваешь лыжи и дуешь через пустырь. Там и лыжня была проложена; тогда все катались на лыжах, и дети, и взрослые. В лесу горки были, по сторонам оврага, можно было скатиться; я любила, а Катька боялась, зато она бегала – не угонишься.

А ещё было развлечение – ходить по бетонному забору, окружавшему детский сад. Забор был высотой суть больше метра. Задача была - пройти как можно дальше и не свалиться. Некоторые достигали в этом деле незаурядного мастерства.

В тёплое время ходили в лес гулять, иногда с родителями, иногда с девчонками. Возле леса была целая улица деревянных бараков, потом их снесли. У нас училась девочка из тех бараков, она говорила, что её родители – смешные люди - очень горевали, переезжая: там, возле бараков, были грядочки, кусты смородины и малины – как в деревне. А в городе этого ничего не будет.

ОГОРОД ПОД ОКНОМ

А вот бабушка нашей подруги Светки ухитрялась развести огород, даже живя в квартире. Жили они на первом этаже в соседнем доме. Так вот бабушка развела под окнами настоящий огород: и лук у неё рос, и даже клубника была в один из годов. Смородина росла, крыжовник, кажется. А уж зелёный лук, петрушка, укроп – про такие пустяки и говорить нечего, этого было всегда в достатке. Она поливала свой огород, выставив шланг в окно. Как не разорили его дети и вообще прохожие? Не знаю. Вообще-то она постоянно за ним следила. Бабушка была хромая, одна нога короче другой, так что далеко ходить не могла и сидела дома. Была она малограмотная, книг не читала, телевизор не смотрела, занималась хозяйством да огородом. А какое хозяйство в двухкомнатной квартире? Бабушка часто угощала нас пирожками с яйцом, смешанным с зелёным луком.

Говорят, балкон изобрели древние римляне вместе со своими многоэтажными домами-инсулами: тогдашние люди не могли себе представить, как можно жить без малого клочка земли, на которой что-то растёт. В нашей пятиэтажке балконов не было. Но зато были предусмотрены ящики за окнами для озеленения. Моя мама сеяла астры. Как раз к первому сентября они вырастали, мы их срезали и шли в школу - очень практично. В такой большой семье, как наша, мама давно научилась экономить каждую копейку. И мы все выросли экономными. Я до сих пор ничего попусту не выбрасываю и покупаю только то, что на самом деле нужно мне, а не тем, кто заказал рекламу. Потому у меня накапливаются деньги на развлечения и даже на путешествия. Живём мы с мужем на пенсию, а что зарабатываю репетиторством – то тратим на удовольствия. Впрочем, я отвлеклась от наших пятиэтажек.

Район у нас был зелёный, а становился год от года зеленей. Клумб, как сейчас, не было: сажали деревья и кустарники. Будь я мэром Москвы, я бы приказала сажать не однолетние цветы, а сирень и жасмин. Раз посадил – и вот тебе красота и прекрасный запах на многие годы.

В первую зиму, что мы жили на новом месте, привезли большие деревья и посадили их прямо среди зимы. Наша учительница объяснила: зимой деревья спят и не замечают пересадки. А проснутся уже на новом месте, оттого они гораздо меньше болеют, и можно пересаживать взрослые деревья. Мы тоже способствовали озеленению: срезали ветки тополя и вербы, ставили в воду, а когда они пускали корни – высаживали в почву. Рядом с подъездом прижилась моя верба. А один житель нашего подъезда привёз откуда-то елочку и высадил у подъезда. Когда ёлочка подросла, мы стали украшать её под новый год.

ЖИЗНЬ, КОТОРОЙ НЕ БЫЛО

Так мы и жили, совершенно не думая, что живём мы плохо или как-то не так. Мы были совершенно довольны и абсолютно не ощущали себя бедными. Когда сегодня говорят о той жизни как о бедной или даже нищей – это абсолютно неверно. Хотелось ли нам иметь модные вещи, которых не было? Не помню. Мне кажется, у нас всё было. Наряды шила нам мама, Женька тоже умела. Питались мы нормально: я и сейчас готовлю те же блюда, что мы ели в детстве. Мы считали, что счастье не в вещах. Когда вещей слишком много и им уделяется слишком много внимания, это отвлекает от главного: от книги, от мысли, от любимой работы. Я и раньше так думала, и теперь так считаю, и ничто меня не убедит в обратном. Может, я такая «правильная», потому что я училка, Марьиванна (я, по комическому совпадению, в самом деле Мария Ивановна). Мне думается, что совсем скоро все поймут, что не в вещах счастье и займутся более важными делами. Мне даже кажется, что и я до этого доживу.

Закончу, впрочем, о пятиэтажках. Прожила я там долго – до самого окончания института. А там вышла замуж и переехала к мужу в коммуналку в Центр. Так моя жизнь описала своеобразный круг. У него осталась от бабушки комната в коммуналке, большая и очень высокая, вроде той, где я когда-то жила в детстве. Потом мы получили квартиру в Медведкове. Сестры тоже вышли замуж. В нашей пятиэтажке осталась с родителями одна из нас – Катя, моя двойняшка. Разумеется, я там бывала. Наши родные пятиэтажки совершенно заросли зеленью и стояли словно в лесу.

Потом случилась перестройка, капитализм, в который удачно вписался катин муж. Сейчас они живут в богатом доме в Подмосковье, на том самом канале, в котором мы купались в детстве. Кожаный диван с валиками и полочкой, на котором спала Женька, стоит у её мужа в кабинете и выглядит шикарно. Видимся мы редко: ездить далеко. Родители наши давно умерли, ещё в прошлом веке.

Недавно я совершенно случайно оказалась в том самом «первом квартале», где так счастливо жила в детстве и юности. Там почти ничего не осталось. Пятиэтажки наши снесли – все, под корень. На месте их выстроили что-то тоже панельное, высокое, хаотично расположенное, ничуть не более красивое. Девятиэтажные «башни» стоят, их даже облицевали какой-то современной плиточкой, они кажутся маленькими. Сохранился кусок давней зелени. Школа стоит, её, правда, огородили, и просто так туда не пройдёшь. Да и чего туда ходить: никого из учителей не осталось, просто школа и школа, каких сотни.

Пустырь, где мы катались на лыжах плотно застроен. А вот поликлиники – сохранились. И кинотеатр тоже. Но у него какой-то умирающий вид. Я пешком дошла до метро. Недалеко от метро разрушали две пятиэтажки. Было похоже на военную хронику.

Зачем их рушат? На мой непрофессиональный взгляд, можно было бы замечательно перестроить. Одно только нельзя изменить – высоту потолка, а остальное можно. Вот представляю себе нашу квартиру. Как её перестроить? Да элементарно! Сделать её не трёх, а двухкомнатной. Санузел перенести на кухню, будет шикарно – с окном. Где был санузел – сделать хорошую гардеробную в прихожей. Кухней становится одна из комнат – наверное, та, что ближе всего к старой кухне. Вот и всё! Ну и фасад украсить, балкончики приделать – красота! Из однушки сделать модную студию, из двушки – однушку.

А то ведь правда получается, что мы всё строим- строим, а потом зачем-то рушим, чтобы построить что-то опять временное. Очень мне было грустно в районе моего детства. Постояла я на том примерно месте, где был мой подъезд и показалось мне, что я жила жизнью, которой не было. Может, приснилась она мне… И вот там я впервые почувствовала себя старой».

ПОГОВОРИМ О СТАРИНЕ часть 2
рысь
domestic_lynx
Продолжение рассказа старой москвички, которая прочитала мои материалы о реконструкции пятиэтажек. начало было вчера. Окончание будет завтра.

НАША НОВАЯ КВАРТИРА

Наконец добрались мы до квартиры. Она была на третьем этаже. Нам повезло: как раз посредине: ни высоко – ни низко. Квартира оказалась замечательная – трёхкомнатная. Устроена она была так: входишь в малюсенькую прихожую. Слева – ванная и туалет, раздельные, тоже очень маленькие. В ванной один кран на ванну и раковину: поворачиваешь его – и хочешь мойся, хочешь умывайся. За ванной-туалетом – кухня, туда попадаешь по малюсенькому, в полтора шага, коридорчику. Совсем малюсенькая, но всё, что надо – поместилось. Справа по коридору – комната. Дальше – ещё одна, слева – третья. Между второй и третьей комнатой – большой чулан. Все комнаты оклеены бумажными обоями, жёлтыми, и оттого, наверное, в квартире словно солнышко, хотя на улице было пасмурно.

Может, ещё оттого так светло, что в квартире не было … подоконников. Вообще. А зачем они, если разобраться? Только хлам разводить. У нас в старой квартире был подоконник из мраморной крошки, со временем он раскрошился, и казалось, что кто-то выгрыз кусок подоконника. В общем, без подоконников гораздо лучше, и светлее. А свои любимые столетники мама разместила , по сторонам окна на специальных подставках, которые крепятся к стене и раскрашены, словно это берёзка. Очень красиво.

А ещё в квартире не было – выключателей. Вместо них с потолка свисали верёвочки с пластмассовыми наконечниками, а между стеной и потолком была беленькая пластмассовая коробочка, из которой и выходила верёвочка. Дёрнешь за верёвочку – свет зажжётся. Нам с сестрой эта конструкция ужасно понравилась, мы тут же принялись дёргать. Мы эту штуку так и называли – дёргалка. Правда, спустя время оказалось, что дёргалка – вещь ненадёжная. Как папа выражался – недоработанная. Она довольно часто ломалась, и в конце концов, папа на самых критических местах поставил старорежимные выключатели, пустив провод прямо по стене. Не очень красиво, зато надёжно.

Ещё в квартире не было привычных чугунных батарей отопления. Вместо них – низенькие гармошки. Взрослые сомневались: будет ли тепло зимой? Но зимой оказалось так тепло, что ходили в ситцевых халатах и с голыми ногами, и совсем было не холодно. Может, это оттого, что в торце нашего дома стоял домик из серого кирпича, мы возле него играли в мячик, кидали его в стену. Этот домик назывался бойлерной, там, говорили, нагревается вода для наших домов. Так вот мы жили рядом с бойлерной, оттого, наверное, было так тепло.

Комнаты мы распределили так. Самая первая от входа, она же ближайшая к кухне – столовая. Мы не привыкли есть в кухне, разве что так, перекусить, а вечерами, все вместе, ели в столовой, за большим столом, прабабушкиным. Туда же поставили старинный кожаный диван с откидными валиками и полочкой. Днём на нём сидели, а ночью спала сестра Таня. В той же комнате стоял старинный комод с двумя красивыми подсвечниками. Ну и стулья. А больше туда ничего не помещалось. Женька делала уроки за большим столом.

Две остальные комнаты распределили между нами с сестрой и родителями. Родители взяли себе комнату поменьше, зато с большим чуланом, теперь такие чуланы зовут гардеробной, а тогда – чулан, и чулан. А нам отдали ту, что побольше. Там стояло пианино, на котором нас учили играть, две узеньких кушеточки и стол, на котором мы занимались. Стол был старый, деревянный, нам разрешалось на нём делать что угодно. Так вот мы на нём выжигали разные штуки специальным приборчиком, сводили через копирку разные узоры из книжек и журналов и выжигали. И постепенно стол стал очень даже красивым, узорчатым.

В родительской спальне было две кровати по сторонам: тогда не принято было делать одну широкую кровать, а полагалось каждому иметь свою. Тогда считалось, что спать вповалку – это по-деревенски, а надо, чтобы у каждого было своё спальное место. Там же стоял столик с маминой швейной машинкой: она много шила, сама нас всех обшивала. В общем, отлично устроились. Лучшего и желать нельзя.

МЫ ЗНАКОМИМСЯ С РАЙОНОМ

Мама сказала, что в квартире напротив, в двухкомнатной, живёт девочка, аккурат нашего возраста, звать Вика; может, мы окажемся с нею в одном классе. (У нас было три квартиры на этаже: трёх, двух и однокомнатная; однокомнатная посредине). Мы пошли знакомиться. Тогда не было телефонов, хочешь поговорить – приходи так. Мы позвонили, сказали, что живём напротив и хотим пригласить нашу соседку гулять. Она «спросилась», как тогда выражались, и мы пошли на улицу. Нам не терпелось посмотреть округу. Вика нам показала, что где. Школа совсем рядом, минут пять ходу. Школа бело-жёлтая, пятиэтажная, стоит на возвышенности, над входом – барельефы классиков. К входу ведёт лестница – очень торжественно. Справа от школы – спортивная площадка и сад. Вика сказала, что там уже посажены яблони.

Во всём квартале было два типа домов: пятиэтажки и девятиэтажки в один подъезд – их звали «башнями». Девятиэтажки образовывали небольшую аллею, что вела к школе. А дальше – пустырь и стройка. Вика сказала, что строят торговый центр и что-то ещё. И скоро у нас будет всё, что требуется: магазины, химчистки и остальное, что надо. А пока в магазин надо ходить в бараки. Оказывается, в некотором отдалении сохранились двухэтажные деревянные бараки, где и был продовольственный магазин. Меня туда часто посылали за хлебом. Ещё, помню, яйца там покупала и приносила их в детской маленькой корзиночке.

Ещё Вика показала нам знаменитый 6-й корпус. Знаменит он был двумя вещами: длиной и пёстрой окраской. Подъездов в нём было больше обычного (не помню, сколько именно), а расцветка у корпуса была рыжевато-пёстренькая, вроде оперения деревенской курицы. В этом корпусе у нас, как оказалось, жило полкласса. Моя тётя, когда приехала навестить нас, сказала, что, наверное, в 6-й корпус переселили целую деревню.

Кстати, о слове «корпус». Дома в нашей новой жизни называли корпусами, а местность – кварталами. А улиц вовсе не было. Адрес у нас был такой: Ленинградское шоссе, квартал 1, корпус 32, квартира 22. Кстати, совершенно непонятно, почему местность, расположенная ближе к центру и застроенная раньше, называлась «вторым кварталом», а наша «первым». Потом, спустя несколько лет, адрес изменился, и в нём появилась улица.

То, что были дома разной высоты, и они стояли не абы как, а образую замкнутые дворы – всё это создавало ощущение какой-то регулярности, ритма. В современных районах, вот, к примеру, где я сейчас живу, все здания равной высоты, словно лес из громадных домов, в которых есть что-то пугающее. Уже в наши дни, будучи на экскурсии в Италии, я услышала от гида о каком-то очень старом итальянском архитекторе, забыла его фамилию, который выработал главные принципы застройки. Так вот там как раз и было, что дома должны быть разной высоты. Может, тот архитектор, о котором ты написала, вспомнит, как звали того итальянца.

ПОГОВОРИМ О СТАРИНЕ - ч.1
рысь
domestic_lynx
Рассказ старой москвички

Это рассказ моей знакомой, прочитавшей мои материалы о реконструкции пятиэтажек.


«Я родилась в самом центре, на Тверской, в переулке Садовских, это где ТЮЗ. Сейчас он переименован – переулок, естественно, а не ТЮЗ. Жили мы в коммуналке, в одной комнате, правда, огромной. Или мне казалось, что комната была огромная… Но все мы там отлично помещались. Когда человек родился и живёт в коммуналке – это ощущается как норма, все так живут. Кстати, тогда в обиходе слово «коммуналка» не особенно употреблялось – говорили «общая квартира». Квартира была большая, потолки очень высокие, коридор длиннющий, по нему малышня ездила на велосипеде.

В комнате у нас стояла старинная мебель, ещё прошлого века, девятнадцатого, принадлежавшая ещё моей прабабушке. Мы с сестрой-двойняшкой ходили гулять на Патриаршие пруды, на коньках там катались, пошли в школу по соседству.

А весной сказали, что нас переселяют, дадут отдельную квартиру, а дом забирают под что-то иностранное. Мы даже гордились: значит, выходит дело, хороший у нас дом, что его забирают под иностранное. А что переселяют – ну, значит, так надо. Во всяком случае, так говорили взрослые. Правда, одна старушка из наших соседок всё вздыхала, что переселяют нас почти в Ленинград. На самом деле, не в Ленинград, конечно, а на Ленинградское шоссе. Нам было очень любопытно, каково там будет – в этой новой жизни на Ленинградском шоссе, да ещё и в отдельной квартире.

МЫ ПЕРЕЕЗЖАЕМ!

Меж тем мы закончили первый класс и нас, двойняшек, вместе со старшей сестрой Женькой (она перешла в 7-й) отправили в пионерский лагерь на всё лето. Нас каждое лето отправляли, всех троих; давали льготные путёвки родителям на работе, кажется, даже бесплатные, поскольку нас было трое. Нам, надо сказать, в лагере нравилось: встречались часто со старыми знакомыми, детьми работников того же предприятия, всё уже знали там… В общем, здорово.

Так вот. Возвращаемся мы из лагеря, встречает нас папа и говорит: едем на новую квартиру. Мы даже завизжали от восторга – девчонки же. И поехали. Хотелось поехать на метро: мы очень любили ездить на метро, но делали это очень редко - некуда было ездить, всё под боком. Работа родительская была в районе Сокола, из лагеря нас привозили к работе. Мы с папой направились не к метро, а к автобусной остановке. А там – толпа, людей видимо-невидимо и автобусов подходит много. Нашли мы свой номер, выстояли очередь, сели. Вернее, втиснулись. Ехали тоже долго. Наконец приехали.

Оказались на дороге, по одну сторону – пустырь, а по другую – дома, где нам предстояло жить. Совершенно одинаковые, в клеточку, стоявшие под небольшим углом к дороге, параллельно друг другу. На дорогу выходили глухие клетчатые торцы. Перешли дорогу и пошли вдоль одного из домов – папа сказал, что это наш. Нам он сразу очень понравился, и вообще нам всё понравилось. Особенно то, что дома такие клетчатые, аккуратненькие и одинаковые. Клеточки – это панели, а панель – целая стена комнаты. Панели соединяются друг с другом швами, а швы промазаны чем-то чёрным, вроде резины. Мы с сестрой тут же поскребли пальцем чёрный шов и отковыряли маленький кусочек резинки.

Удивительно: столько домов, и все одинаковые. Не то, что у нас, в Центре: каждый дом наособицу. К тому же дома там старые, обшарпанные. А тут – новенькие, одинаковые. Тогда одинаковость ценилась, это теперь любят всё необычное, особенное, а тогда стандартный упрёк был: «Ты что – не такой, как все?». Но это я так, к слову.

Подъездов я насчитала восемь, наш был второй, с другого конца. Над каждым подъездом – козырёк, его подпирает бетонная плита с прорезанными дырками разной формы. У одного подъезда плита красная, а у соседнего – голубая; и так через один во всём квартале. Мне ужасно это понравилось. Плита параллельно дому, а перпендикулярно – металлическая конструкция в клеточку, и каждая клеточка оформлена по-разному: где змейками, где решёточкой, а где просто пусто. Мы потом на эту конструкцию любили залезать, а взрослые нас гоняли.

За решёткой – небольшая дверка. Я не сразу поняла, что это – выход мусоропровода, потому что прежде мусоропровода прежде не видела. Возле подъезда стояла скамеечка, вроде тахты – низкая, довольно широкая и без спинки. Сиденье её было сделано из отдельных дощечек, окрашенных через одну в голубой и красный цвет. Ужасно красиво! Тогда вообще мебель часто бывала без спинок, без подлокотников: не стулья, а табуретки, не диван, а тахта, а если диван – без подлокотников. Тут же, у подъездов были уже высажены кустарники, какие-то необыкновенные, с белыми мясистыми ягодками, жаль, несъедобными.

Вошли мы в подъезд, а там – красота! В старом-то доме у нас подъезд был пыльный, хоть его и убирали, обшарпанный с застарелой, въевшейся грязью и оббитыми ступенями. А тут – подъездик аккуратненький, весь покрытый пластмассой (тогда это был модный материал), синего цвета. Папа сказал, что этот материал называется линолеум. Перила были покрыты красной пластмассой. Правда, перила обрывались на каждом этаже, а не закруглялись, как у нас в старом доме, и мальчишкам не придётся съезжать по перилам – оно и лучше.

Стали мы подниматься. Между первым и вторым этажом – ящики для писем и газет на стене; на каждом номер квартиры, которой принадлежит ящик. Ящики светло-бежевые, сделаны из прессованной стружки, даже видны отдельные кусочки дерева. Папа объяснил, что этот материал называется ДСП, он очень экономный и полезный, т.к. делается из отходов древесины. А ещё между этажами был мусоропровод: открываешь пасть и бросаешь мусор. Потом мы узнали, что он почему-то постоянно забивался, но тогда это казалось чем-то замечательным. Рядом с мусоропроводом стояло ведро – грязное и старорежимное. Пожалуй, только это ведро принадлежало к старой жизни, остальное было – новое. Рядом висела листовка, на которой весёлая свинка призывала жильцов не выкидывать пищевые отходы в мусоропровод, а бросать их в ведро, а потом их отвезут на свиноферму на откорм этой свинке.

Продолжение завтра

"СОБСТВЕННАЯ ТОРГОВАЯ МАРКА"
рысь
domestic_lynx
На недавней выставке в Экспоцентре «Собственная торговая марка» были представлены предприятия, готовые производить товары под маркой заказчика. Нынче это обычная практика: те «фирменные» товары, снабжённые авторитетными марками, которые мы любим и ценим, производятся на самых разных предприятиях, совершенно не принадлежащих владельцу марки. Конкурирующие марки сплошь и рядом делаются в одном цеху по очереди, не говоря уж о том, что комплектующие у них одни и те же. Фабрики-изготовители остаются в безвестности, да им и не нужна известность: затраты на рекламу и продвижение товара лежат на владельце марки. В профессиональных кругах даже сложилось забавное терминологическое разграничение: «производителем» называется тот, кто заказывает товар под своим брендом на фабрике, а сама фабрика именуется «изготовителем». Хозяйки часто спорят, какое растительное масло или фруктовый сок лучше, не ведая, что их буквальным образом «из одной бочки наливают». Таково невинное жульничество современной экономики.

Но это всё присказка. А сказка такая: на выставке практически не было иностранных производителей. Это и впрямь сказка! Ну, разве что парочка китайцев, парочка турок, один итальянец. Погоды они не делали. Сегодня на московской выставке правят бал – российские и белорусские фабрики. Это наинормальнейшая норма, что в России больше всего представлены именно российские производители, но мы настолько отвыкли от нормы и притерпелись к извращению, что норма ощущается как повод для радости и едва не патриотической гордости.

Что производство ширпотреба тронулось в рост – ничего загадочного нет. Низкий рубль делает производство выгодным, т.к. купить за границей – слишком дорого. Но насколько же узок круг этих производителей: бытовая химия, «пищёвка», косметика, разные щёточки-мочалочки. Это то, что можно сделать на наличной производственной базе, в основе ещё советской. Специальные синтетические ткани для уборки, которые могли бы меня заинтересовать, - в России не производятся. Этого не сделаешь на коленке: это большое сначала химическое, потом текстильное производство. В Южной Корее, которая является лидером по производству синтетических тканей, полиэфирные гранулы производят государственные корпорации, а уж на этапе обработки нити, ближе к концу технологической цепочки, подключаются частники.

Частник никогда не возьмётся за такое большое дело: это окупится не в этой жизни. Мало того, частнику нужна промышленная инфраструктура, которую он сам никогда не создаст. Об этом говорил нобелевский лауреат по экономике Джеффри Сакс в книжке «Конец бедности». Он наконец открыл, что рынок сам по себе никогда не приведёт к развитию бедных стран: государство должно создать инфраструктурный скелет экономики.

Чего ещё не хватает отечественным промышленникам – это доступа к кредитным ресурсам. Борьба с инфляцией оказывается одновременно борьбой со всякой деятельностью. Но желание производить, видимо, в натуре человека: чуть приоткрылось «окно возможностей» - тут же пошла промышленная движуха.

Можем ли мы снабжать себя всем, что требуется, по крайней мере, в обиходе? Уверена: можем. Нас пугают, что слишком мал рынок и товары, производимые здесь, окажутся очень дорогими. Неконкурентоспособными. (Впрочем, почему мы должны конкурировать со всем миром на собственной территории – это большой вопрос). Есть мнение, что разработка, положим, бытовой техники оправдана при рынке от 300 млн. населения. А почему бы нам не начать выпускать пускай дорогую, но крепкую долго живущую технику? Это будет ассиметричный ответ конкурентам.

В любом случае, если мы не разговорно, а подлинно желаем развивать собственную промышленность, необходимо закрывать импорт тех товаров, которые мы производим внутри страны. Если этого не будет – ничего не получится. Ровно 200 лет назад немец Фридрих Лист установил: ограничение внешней конкуренции приводит к усилению конкуренции внутренней и соответственно – к развитию. Предлагаю Минэкономразвития торжественно отметить 200-летие этой совершенно верной и напрочь забытой мысли.

Свою правоту она доказала на примере нашего сельского хозяйства: стОило ввести контросанкции, как дело пошло не в пример бойчее прежнего.

Надо наконец признать, что именно полная неконтролируемая открытость нашего рынка привела к самоликвидации нашей промышленности. Об этом политкорректно помалкивают, но это так.

Сейчас религиозная вера в блага всеобщей открытости начинает сходить на нет. Растёт понимание, что СССР никогда не стал бы второй промышленной державой мира, не закрывшись от других стран экономически. Да, индустриализация началась на импортном оборудовании, этот импорт был огромен, до 1/3 всего мирового импорта промышленного оборудования, но он был контролируемым и цель была научиться самим производить машины. И это было достигнуто.

Уверена: мы можем научиться делать всё, что нужно, если не будет соблазна взять и купить. А без собственного производства мы так и останемся в постыдной зависимости от цены нефти.

ЧЕМУ НАС УЧИТ ТЕРАКТ В ПИТЕРЕ
рысь
domestic_lynx
Все, кто говорит о теракте в Питере, в один голос отмечают: народ, простые питерцы, вели себя безукоризненно. Помогали друг другу, подвозили до дома, с утра пришли сдать кровь для пострадавших. Быть может, в самой атмосфере города живет память о днях блокады, когда люди делились последним, и это подлинно помогало выжить. Это закон человеческого общежития: чем жизнь труднее, тем народ дружнее. Не случайно возникло знаменитое гостеприимство горцев, когда путник мог постучаться в любой дом, и везде он получал кров и еду. Жизнь в горах трудна и опасна: сегодня поможешь ты, завтра – тебе. Про войну и говорить нечего. Мой отец, прослуживший войну матросом Балтфлота, говорил, что у них подлинно действовало правило: сам погибай, а товарища выручай. Если каждый будет спасаться в одиночку – погибнут все. Он рассказывал, что во многих, с кем он воевал, мирная жизнь вызвала своего рода культурный шок: на гражданке каждый за себя и никто не бросается на помощь терпящему бедствие.

Но и после войны люди были добрее, дружнее и сплочённее, чем нынче. Не было вопроса, с кем оставить на пару часов ребёнка: очевидно – отвести к соседям. Что могут быть платные беби-ситеры с почасовой оплатой – никто и не подозревал. Это не стариковское брюзжание – это факт. Наши деды и бабки помнят момент разочарования при переезде из коммуналок в отдельные квартиры: стало вроде удобнее и просторнее, но люди отчего-то замкнулись, перестали дружить, помогать друг другу.
“И немножко сегодня нам жалко / общей кухни, людского тепла:/ наша прежняя жизнь — коммуналка / все же в чем-то коммуной была”, - так сформулировал эти чувства поэт Евгений Евтушенко.


В отдельных квартирах человек человеку становился если не волк, то, во всяком случае, некий глубоко индифферентный объект.

А потом человек человеку и волком стал, по-политкорректному – конкурентом. Это уже в наши дни, с приходом капитализма. Мы научились американскому выражению «Это твоя проблема» и начали с энтузиазмом неофитов отстаивать великую цивилизационную ценность, обозначенную непереводимым словом ‘privacy’. Privacy – это значит: не смей соваться в мою жизнь, а я не буду в твою, мне вообще до тебя дела нет.

Мы очень старались усвоить эти новые навыки цивилизации и прогресса; молодёжь, как положено, бежала впереди, превосходя порой самих учителей. Помню, мне рассказал иностранец о неприятно удивившей его картине в подземном переходе в одном из российских провинциальных городов. Старик торговал сигаретами, разложив их на перевёрнутом ящике (дело было в 90-е годы). Вдруг старику стало плохо, он упал, а прохожие, вместо того, чтоб помочь человеку, принялись растаскивать его нищенский товар. По правде сказать, мне было стыдно.

И вот всё начало меняться. Люди стали другими: то ли поколения сменились, то ли ветер истории подул в другую сторону. Люди стали помогать друг другу. Они сплотились перед лицом общей угрозы – терроризма? Это верно, но ведь перед лицом общей угрозы люди ведут себя по-разному, ох как по-разному. Перед лицом беды люди и добреют, и злеют, и делятся, и хапают.

Мне даже подумалось вот что. То, как люди реагируют на беду и угрозу, свидетельствует о жизнеспособности данного сообщества. Если отпихивают друг друга, борясь за место в аварийной шлюпке – значит, утонут все. Такое общество не выживет. А если помогают – шанс есть. События в Питере, как мне кажется, говорят именно об этом: наш народ – жизнеспособен, он «вынесет всё, что Господь ни пошлёт». Не такое выносили!

Но, разумеется, нельзя полагаться только на сплочённость и взаимопомощь. Милиция и спецслужбы делают своё дело. А у граждан – своё дело, своя роль. Прежде всего надо осознать: мы на войне. Вполне вероятно, что историк будущего назовёт наши дни не просто предвоенными, а прямо-таки начальным этапом Третьей мировой войны. Некоторые историки считают что нынешняя война похожа на Тридцатилетнюю войну, изменившую в своё время облик мира. Она тоже состояла из отдельных очагов военного противостояния, где каждый вроде бы решал свои проблемы, но в итоге это была всеевропейская война. Сейчас многое напоминает те давние времена. Как бы то ни было, война идёт.

А на войне действуют правила, отличные от правил мирной жизни. Прежде всего граждане должны вспомнить полузабытое слово «бдительность». Как только ни стебались перестроечные витии над этим словом и обозначаемым им понятием. Ах, гадкие большевики формировали «образ врага». Подразумевалось, что врага на самом деле не было. Так вот теперь он – есть. Надо сделать так, чтобы все, от первоклашек до пенсионеров поняли: метро взрывают враги нашего народа и государства. Ими руководят коварные и непримиримые враги нашего народа. К сожалению, ещё не все усвоили: терроризм – это не самодеятельность отморозков, это современный способ ведения боевых действий. Об этом нужно говорить, разъяснять, повторять, чтобы всем было понятно.

Как проявлять бдительность? Прежде всего, надо знать, кто живёт рядом. Откуда приехал, чем занимается. И не стесняться донести властям – в лице участкового, если заметил что-то не то. У нас не принято «стучать» - и очень напрасно. Государство сильно поддержкой и помощью граждан. Ложный донос – это стыдно, а правдивый – это долг гражданина. Правдивый в том смысле, что гражданин доносит не для того, чтобы кому-то насолить или свести счёты, а из стремления отвести общественную опасность.

Вероятно, нужно привести в порядок вопросы прописки (пардон, регистрации). То, что в Москве редко встретишь человека, живущего по месту регистрации – это непорядок, который надо устранить. В эпоху тоталитаризма, когда все проживали согласно прописке и даже приехавшую погостить тёщу надо было регистрировать, молодые люди могли романтически гулять до рассвета на Ленинских горах и ничего им не угрожало. На свете не бывает дармовых благ, всё чего-нибудь стОит, а безопасность в современном мире – это дорогое благо. И чёткая прописка – не самая страшная цена.


Наши враги всегда засылали в нашу страну шпионов и диверсантов. И на их выявление ориентировали всех – от мала до велика. У Сергей Михалкова есть стихотворение «Граница», написанное накануне Великой Отечественной войны. Там рассказывается о том, как школьники-пионеры задержали шпиона. Заканчивается оно так:
Есть в пограничной полосе
Неписаный закон:
Мы знаем всё, мы знаем всех -
Кто я, кто ты, кто он.

Мне кажется, эти лапидарные строки должны стать принципом нашего жилищно-коммунального обихода: надо знать, кто рядом с нами живёт. Чтобы вовремя обезвредить. Кстати, подростки могли бы сыграть в этом деле полезную роль, это дало бы им причастность к большому делу, которой им остро не хватает.

В советское время бабушки, сидящие у подъездов (которые не запирались), были общественным контролем. Они всех знали – кто с кем, кто откуда, кто куда и зачем.. С распространением privacy этот контроль исчез, а зря.

Государству предстоит большая борьба с врагами. Многое предстоит сделать, например, как в Израиле, ввести ответственность родственников террористов. Хочешь-не хочешь, а придётся укреплять границы, ввести визовый режим. Это дела государства. У граждан – свои задачи, которые пыталась я очертить беглыми штрихами. Борьба может быть успешной, только если в строй встанут все. И у нас есть историческая память о таком поведении.

См. здесь http://portal-kultura.ru/articles/obozrevatel/157256-zakon-pogranichnoy-polosy/

О ЕВТУШЕНКО
рысь
domestic_lynx
Несколько дней назад умер советский поэт Евгений Евтушенко. Я не застала пика его популярности – это время молодости моей свекрови – рубеж 50-х и 60-х. Она рассказывала, что бывала на его знаменитых выступлениях в Политехническом музее.

В мои школьные годы это был уже современный классик и, как всякого классика, средний школяр читать его не спешил. Евтушенко нам казался чересчур поучительно-правоверным. А подростки не любят, когда из учат, ещё чего! К тому же его навязчиво ценила наша учительница литературы. Она говорила, что в творчестве Евтушенко легко найти стихи на любые темы, какие только понадобятся. Тогда было принято, чтобы урок литературы начинался с «поэтической пятиминутки»: один или два ученика декламировали выученные специально для этого случая стихотворения на какую-то тему: о весне или осени, о революции, о войне, о молодёжи, о дружбе, об истории и т.п. Так вот учительница говорила, что всё, что требуется, можно найти у самого что ни наесть советского в каждой своей строчке поэта Евтушенко.

Поэтому, когда много лет спустя поэт уехал в Америку и стал рассказывать, как он боролся с тоталитарным режимом, я, признаться, пресильно удивлялась. Потом для себя я объяснила этот казус так: поэт всегда замечательно выражал то, что в старину называлось «духом времени». Когда этот самый дух был советский – и поэт был безукоризненно советским, а когда дух стал антисоветским – поэт совершенно искренне сделался антисоветским. И тут нет никакого лицемерия, а один только артистизм. Ведь актёр сегодня Гамлет, а завтра Чацкий, а послезавтра – герой труда из какой-нибудь советской производственной драмы, и никого это не удивляет.

Хотя я человек мало поэтичный и стихов читаю мало, но с Евтушенко у меня связано забавное воспоминание.

Осенью 1974 г. в «Крокодиле» было напечатано такое стихотворение Евтушенко:

Дитя-злодей

Дитя-злодей встает в шесть тридцать,
Литой атлет,
Спеша попрыгать и побриться
И съесть омлет.
Висят в квартире фотофрески
Среди икон:
Исус Христос в бродвейсой пьеске,
Алан Делон.
На полке рядом с шведской стенкой
Ремарк,Саган,
Брошюрка с йоговской системкой
И хор цыган.
Дитя-злодей влезает в "тролллик",
Всех раскидав,
Одновременно сам и кролик,
И сам удав.
И на лице его бесстрастном
Легко прочесть:
"Троллейбус - временный мой траНспорт, -
Прошу учесть".
Вот подъезжает он к ИНЯЗу
Или к МИМО,
Лицом скромнеет он, и сразу -
Чутье само.
Он слышит чей-то голос слабый:
"Вольтер... Дидро..."
А в мыслях - как бы тихой сапой
Пролезть в Бюро.
В глазах виденья, но не бога:
Стриптиз и бар,
Нью-Йорк,Париж
И даже Того
и Занзибар.
Его зовет сильней, чем лозунг
И чем плакат,
Вперед и выше - бесполосный
Сертификат.
В свой электронный узкий лобик
Дитя-злодей
Укладывает, будто в гробик,
Живых людей.
И он идет к своей свободе,
Сей сукин сын,
Сквозь все и всех,
Сквозь "everybody",
сквозь "everything".
Он переступит современно
В свой звездный час
Лихой походкой супермена
И через нас.
На нем техасы из Техаса,
Кольцо из Брно.
Есть у него в Ильинке хаза,
А в ней вино;
И там, в постели милой шлюшки,
Дитя-злодей
Пока играет в погремушки
Ее грудей...

Стихотворение, как мне кажется, плоховатое, стенгазетное: все эти «пьески», «системки» - точно фельетон в нашей районной газете «Знамя коммунизма». И раз уж герой карьерист – значит, и бытовой разложенец: к шлюшке ходит и винишко потребяет.

Но какую же колоссальную бучу вызвал этот литературно не выдающийся стишок! В помянутом в стихотворении ИНЯЗе даже комсомольское собрание спроворили на тему: «Мы не такие!». «Мы настоящие, советские!» - на все лады уверяли комсомольские активисты, с первого курса нацелившиеся на курсы ООН, а дальше – на Нью-Йорк.

Эти ребята искренне оскорбились. Да и как им было не оскорбиться! Ведь самое оскорбительное оскорбление – это правда. Правда, которую ты сам знаешь о себе, но какое право, чёрт возьми, кто-то посторонний имеет об этом говорить? Ну да, мечтаю о загранице и шмотках, а что же мне мечтать отслужить в Забайкальском военном округе, а потом двинуть на БАМ? Не на таковского напали!

Тогда в продвинутой московской тусовке уже чётко обозначились и закрепились ценности Дитя-злодея. (Кстати, почему он так назван? Почему дитя? За ещё злодей…). Но вот так взять и сказать об этом вслух – это уже слишком, это нахальство.


В институте напротив – в МГИМО (он располагался в те далёкие времена в старинном здании бывшего Катковского лицея в конце улицы Метростроевской, ныне Остоженки, чуть наискосок от иняза) реакция была аналогичной.

Правда, публика в МГИМО была значительно более социально продвинутая и уверенная в своём светлом будущем, а потому и более благодушная. Это инязовцы как о манне небесной грезили о роли толмача, в сущности, обслуживающего персонала. А ребята из МГИМО – это дети секретарей обкомов и министров, будущие дипломаты или импортно-экспортные воротилы. Дёргаться из-за какого-то стишка – охота была. Евтушенко, кстати, совершенно напрасно поставил рядом, едва не через запятую МГИМО и иняз: образование там схожее (весьма поверхностное), а вот социально меж ними – дистанция огромного размера.

Но говорят, что именно из МГИМО вышел стихотворный ответ «Лирику-сатирику». Анонимный. Написано, мне кажется, даже несколько более мастеровито, чем исходный текст. Явно не начинающим студентом написано, а набившим руку на этом деле литератором. Напечатано это было в «Комсомольской правде», на 3-ей странице, где писали о международных событиях.

Вот этот ответ:

Лирику-сатирику

Позвольте мне к Вам обратиться,
Мон шер Эжен!
Ведь это я встаю в шесть тридцать,
Ваш «протеже».

Омлет съедаю, чисто бреюсь,
(Пух на губе).
Сажусь в голубенький троллейбус
Под буквой «Б».

Прижавшись к кассе, я читаю
(Вольтер, Дидро).
Меня толкают, я толкаю,
Что ж - не метро.

В соседку вперившись глазами –
В который раз!
Схожу на Крымской.
Кто-то с нами, а кто в Иняз.

Нас мучают порой виденья –
Не Рим, не Брно.
Сильна программа обученья –
В глазах темно.

А в «звездный час» мы в комитете.
Забот не счесть.
И отдых разве что в буфете,
Коль деньги есть.

Идет уже почти полгода
(Театр у нас)
«Под кожей статуи свободы»
В свободный час.

Я ежегодно в стройотрядах
Кладу кирпич.
Я – плотник высшего разряда,
Студент-москвич.

Нет у меня отдельной «хазы»
И «шлюшки» нет…
А что «техасы»? Так в «техасах» -
Любой поэт.

Мне чужды и Христос бродвейский,
И диссидент.
Я – гражданин Страны Советской,
Её студент.

И, в общем, мы давно не дети,
Нам ясен путь.
Себя мы чувствуем в ответе
За жизни суть.

За землю, за судьбу эпохи
И за стихи,
Которые порой неплохи,
Порой плохи.

Мы молоды, но в чувствах строги.
Иной поэт
Не ведает пути-дороги
И в сорок лет.

В поездках частых за границу
Под крик «виват»!
И лире может полюбиться
Сертификат.

Ну, я кончаю. Завтра снова
Мне в институт.
И в комитете комсомола
Дела не ждут.

Вы приезжайте, посмотрите…
Познайте нас,
Быть может, больше разглядите
(Высок Парнас).

Мне очень жаль, Вы оболгали
Своих друзей.
Я грубоват? Чего ж Вы ждали?
. . . . . . . . . . . . «Дитя-злодей»

Вряд ли сегодня можно узнать, кто и по чьему заданию это сочинил. Кто-то, видимо, велел «застолбить позицию», как тогда выражались: «Я – гражданин Страны Советской, /Её студент». Может, этот кто-то был из сильных и властных отцов. «Отечества отцов» или просто отец одного из тех, кого поэт назвал Дитя-Злодей.

Но при этом все отлично понимали, что на самом деле всё именно так и есть. Жребий был брошен, выбор совершён, мечты продвинутых «плотников высшего разряда» (почему-то «кладущих кирпич», а не работающих по дереву) находились весьма далеко от неказистой советской жизни. А продвинутые отцы через двадцать лет слили эту жизнь с потрохами, чтобы оставить этому самому «дитю» не просто кое-какие связи да «трёшку» на Кутузовском, а кое-что посущественнее – банк или госкорпорацию.

Вот это почувствовал и описал советский поэт Евтушенко в своём литературно небрежном стихотворении. Выходит, литературное качество – вещь далеко не самая главная. Главное, что в стихотворении отпечаталась правда времени. О которой никто не говорил и все делали вид, что этого и нет вовсе.

Между прочим, через несколько лет Евтушенко вернулся к тому же герою в романе «Ягодные места». Его там зовут Игорь Селезнёв, он учится в МГИМО и тоже презирает общественный транспорт.

«Игоря Селезнева угнетали лица пассажиров общественного транспорта. Особенно утром, когда люди едут на работу. Особенно вечером, когда люди возвращаются с работы.
«Стадо неудачников, — думал он, с холодной наблюдательностью инопланетянина скользя взглядом по усталым лицам своих соотечественников. — Все их дни похожи один на другой, как электросчетчики в квартирах. Челночная жизнь между хомутом и стойлом…»

Его отец, директор крупного ленинградского завода, не приемлет его воззрений и даже желает ему, своему сыну, большого несчастья, чтобы тот слегка охолонулся и понял, что почём. Не охолонулся. Да и отец-резонёр получился какой-то по-евтушенковски поучительный, как, впрочем, и полагается резонёру. И всё-таки прочтите хотя бы 15-ю главу романа «Ягодные места» - где в прозе о Дитя-Злодее. Остальное в романе – мало интересно, а вот это – хорошо. Игорь Селезнёв – это тот, кто сегодня рулит всей нашей побеждённой страной. Бывший «гражданин страны советов, её студент» сегодня олигарх, министр, или просто вольный житель Лондонграда. И он также, как в юности, презирает пассажиров общественного транспорта.

А начиналось-то с пустяков… И об этом рассказал в непритязательном стишке советский поэт Евгений Евтушенко. Но его не услышали. И в свои книжки он стал включать это стихотворение в приглаженном виде – без упоминания институтов. Что сделало его совершенно беззубым и никаким. А потом все обо всём забыли: и то сказать, зачем помнить неприятное.




А ещё Евтушенко чуть-чуть помог мне в бизнесе.

У нас в компании есть обычай развешивать по стенам офиса разные духоподъёмные цитаты в рамочках. Одна была из Евтушенко: «Когда изменяемся мы – изменяется мир». Сегодня я хотела посмотреть на эту цитату. Пошла к зал, а её нет. Сотрудники разъяснили: цитату слямзили вместе с рамочкой. Я сказала: «Безобразие!», а сама подумала: «А ведь хорошо! Значит, кому-то она помогла». Наверное, кто-то повесил её в своём офисе и вспоминает мои слова: «Не надо ругать и критиковать сотрудников, покупателей, поставщиков. Начни работать лучше – и все, кто тебя окружают, - изменятся». Проверено – работает. За это спасибо советскому поэту Евгению Евтушенко.

10 тыс. ЧАСОВ ПО РАСПРЕДЕЛЕНИЮ
рысь
domestic_lynx
Первая проблема, с которой столкнётся наша страна, случись нам не имитативно, а всерьёз начать «строить и месть в сплошной лихорадке буден» - это будет кадровый голод.
Это, на мой взгляд, главное препятствие и к новой индустриализации, и вообще к любому большому делу. Даже не пресловутая коррупция: её при наличии политической воли, одолеть всё-таки можно за небольшой срок, а вот подготовить толковых работников – это долгое дело.
Когда-то большевики, взяв власть, столкнулись с той же проблемой – и, надо сказать, её решили. Был создан и квалифицированный рабочий класс, и инженерный корпус, и слой научных работников. Все они решали стоящие пред страной задачи. Сегодня задачи стоят, а решать их – не понятно с кем. Во многих отраслях практически отсутствует среднее поколение: есть условные деды, так сяк есть внуки, а отцов-то и нет. Профессиональное мастерство, те самые, не выговоренные, нигде не записанные, растворённые в профессиональной среде умения, которые передаются именно в процессе профессионального общения, от старших к младшим в качестве своего рода изустного предания – вот эти драгоценные крупинки – утрачиваются, теряются. А вместе с ними теряется и мастерство, качество.
Надо сознавать, что сильный и успешный народ – это народ умелый, квалифицированный. Процент высококвалифицированных работников в народе определяет его положение среди других народов. Об этом не принято говорить из политкорректности, но это так. Сегодня мы играем роль «тёмных батраков и бедняков», рядом с передовыми народами, по выражению знаменитого публициста столетней давности Михаила Меньшикова.
Наша страна, наш народ находится в противоречивом положении: мы играем исторически памятную и духовно сродственную нам роль великой державы, противостоящей Западу, одновременно являясь сырьевым придатком этого самого Запада.
Что ж, надо выбираться. И тут я не вижу иного пути, кроме мобилизационного и планово-распределительного. Это не моя фантазия, не моё «предложение» - это историческая неизбежность. Понимаю, слова звучат неприятно и даже угрожающе, но бояться нужно не слов, а той разрухи, которую уже принесла и продолжает приносить нам либеральная экономика. Кого пугает слово «мобилизация», скажите на французский лад – «дирижизм». Полегчало?
Как это выглядит в приложении к кадровой политике?
Надо наконец закрыть все те мириады гуманитарных богаделен, открытых с единственной целью – передержки молодняка и продажи ему в рассрочку диплома, который считается неотъемлемой принадлежностью приличного человека. Можно перевести эти заведения в статус народных университетов культуры – тогда они закроются сами по себе. Процентов 70 молодёжи должны учиться по дельным, т.е. естественно-техническим специальностям. Начинать лучше со среднего специального образования.
Учебные заведения должны быть привязаны к потребностям промышленности и сельского хозяйства. Необходимо распределение выпускников. Хорошо бы готовить специалистов целенаправленно, чтобы студент (примерно) знал своё будущее рабочее место. Тогда и учение будет более ответственным и сознательным. Для большинства средних людей гарантия рабочего места – большое облегчение. Разумеется, обучение должно быть бесплатным, даже и стипендию надо платить - такую, на которую можно было бы прокормиться. Это слишком большие затраты? Если студентов будет в разы меньше нынешнего, а сегодняшние сидельцы филолого-политологических заведений станут тружениками народного хозяйства – совсем не так затратно и выйдет.
Дальше выпускники будут отправляться туда, где они нужны, а не оседать по конторам в больших городах. Это единственный путь, способный привести к успеху. Когда при советской власти система распределения угасла – получилось именно это: в Москве инженеры сидят по конторам, а на заводах их не хватает. В Москве учительницы работали пишбарышнями, а в провинции выпускники заканчивали школу с прочерком в аттестате: не было учителя.
Сколько времени надо отрабатывать по распределению? Думаю, пять лет. (При советской власти было два года). Пять лет – это не случайный срок: за него можно принципиально всё изменить, получить новую профессию, перестроить жизнь – свою и страны. Так что советские пятилетки возникли не случайно.
Психологи считают, что для того, чтобы стать специалистом какого-то дела, надо отработать 10 тыс. часов – это и есть пять лет работы. Тут ещё важный аспект. Если человек приехал куда-то на два года, велик соблазн просто кое-как перекантоваться в ожидании возращения в «приличное» место. На пять лет человек поневоле будет обустраиваться и врастать корнями. Надо твёрдо уяснить: если мы хотим обустроить нашу страну и выйти на путь развития, надо её, как минимум, заселить. А либерально-рыночная система приводит только к стеканию народа в большие города с оголением провинции.
Сегодня делаются отдельные попытки такой целенаправленной подготовки кадров: сельских врачей, например. Но это лишь отдельные местные инициативы. А они должны превратиться в повсеместную практику.

?

Log in