КЕМ БЫТЬ?
рысь
domestic_lynx
При всей гигантской информационной суете, при том, что все от мала до велика непрерывно на связи, при том, что нет уж ничего тайного на свете, при том что многие знают по-английски и ещё там по-каковски – так вот несмотря на всё это выпускники, старшеклассники, те самые старшеклассники, которые, ходят слухи, уж и сексом вовсю занимаются, - имеют самые расплывчатые представления о том, кем они будут по профессии и вообще, что станут делать за воротами детсада, именуемого средней школой.

Так как-то… не знают – и всё тут. И, в принципе, им всё равно. Решения принимают родители, а если нет – ну, ничего и не происходит. Об этом всё чаще рассказывают мои служащие, продавцы: не знают молодые люди, не понимают, ни к чему склонности не имеют. Да и у нас племянник в 11-м классе: такая же история. Самому парню всё едино. Решает семья. А семья откуда знает? Ну, считается, что знает, кто же, как не семья? В итоге, наверное, поступят его в технический вуз, который когда-то закончила его бабушка: там у неё остались какие-то связи.

У моей служащей дочка – суперотличница, окончившая школу прошедшей весной – тоже не знала, чего она хочет. Вот просто не знала – и всё тут, даром что медалистка. Ну, поступила она после всех материнских терзаний в Высшую школу экономики, экономистом будет. В принципе, могла куда угодно: баллов она набрала необычайное количество, но не хотела – никуда.

Исключения – бывают, но, похоже, это действительно исключения. Моя дочка рано забрала себе в голову профессию журналистки, что-то там писала-снимала. Я совершенно не знаю эту работу, но получится – пускай попробует. Но это скорее редкость – какое-то хотя бы желание.

Мне в последнее время всё время рассказывают что-то на эти темы. Поскольку я в своей компании слыву знатоком всех наук и искусств, мои продавщицы часто спрашивают, куда, по моим соображениям, надо «отдать» дочку или внука: какая профессия самая перспективная. Ну а я почём знаю? Обычно спрашиваю: а чем он интересуется? Обычный ответ: ничем или компьютером. Компьютером – в смысле много времени за ним проводит; тут уж, понятно, ничем интересоваться больше не получается.

Поскольку в последнее время многие заводили со мною такие беседы, вот я и задумалась: а как было в этим «в наше время»? Ну вот лично со мной, например.

В школе мне больше всего нравилось писать сочинения и делать политинформации. Ну если не политинформации, то доклады по любым вопросам. Я с начальных классов выпускала стенгазету по имени «Флажок», мои сочинения зачитывались перед классом, а с докладами меня отправляли в другие классы, что мне очень нравилось, потому что я могла легально прогулять какой-нибудь скучный урок. Особенным успехом пользовался мой доклад о вьетнамской войне, его я делала даже в более старших классах.

Но дома этим моим успехам никто не придавал значения и даже всё это считалось мурой, не ДЕЛОМ. А делом было – задачки решать. А задачки надо было решать, чтобы поступить в Станкин – станко-инструментальный институт. Туда поступали все дети друзей и сослуживцев моих родителей-станкостроителей. Вуз был не самой первой руки, но приличный, добротный и дававший какое надо образование, чтобы пойти по семейной тропе. Правда, в подавляющем большинстве дети друзей моих родителей были мальчишки, девчонку я знала, пожалуй, только одну (кроме себя). Но все они дисциплинированно учились в Станкине. Меня же, разгильдяйку, такая перспектива ввергала в трепет. Я остро ненавидела ВСЕ предметы, относящиеся к этому вузу, а технику (любую) суеверно боялась. И сейчас боюсь.

И тут мне повезло. Помогли мне парни из тех же сыновей родительских друзей. Их было, сколь я помню, трое – моих спасителей. Что они сделали, эти доблестные мушкетёры? Да, собственно, ничего особенного; они и понятия не имели, как они меня спасли от злой судьбы. Всех их (вернее, каждого в отдельности, т.к. учились они на разных курсах и даже на разных факультетах) выгнали из института! Быть выгнанным из вуза вообще чрезвычайно трудно: чаще всего выгоняют либо за хулиганский дебош, либо за то, что в Уставе ВЛКСМ было обозначено как «утрата связи с организацией». Студенты иногда тоже утрачивали всякую связь с родным вузом: на лекции не ходил, на семинарах не появлялся, экзаменов не сдавал. За простую глупость и неспособность никогда не выгоняли: негуманно да и преподавателям невыгодно, т.к. их, препов, количество напрямую связано с числом школяров. В общем, себе дороже выгонять; «трояк» всегда натянут – ты только явись. Но тех парней – выгнали: видно, было за что. Разумеется, семьи станкиновцев-расстриг муссировали представление, что выгнали их по причине нечеловеческих трудностей тамошнего обучения; может быть, даже к ним придирались злые профессора. И в головах моих родителей угнездилась замечательная, ценнейшая, спасительная для меня, просто золотая мысль: учиться в Станкине жутко трудно. А надо сказать, дома я числилась не то, что дурой, но какой-то недотёпой: медлительной, не особо сообразительной, в общем, не первый сорт. Не для Станкина. Ну, меня и освободили от этой страшной повинности.
Впрочем, оглядываясь назад, мне кажется, что жизнь моя сложилась бы как-то очень сходно с тем, как она сложилась в реальности: я стала бы что-то продавать, возможно, станки, потом занялась бы своим бизнесом… Так что ничего трагического со мною бы не случилось, но тогда перспектива учить сопромат и теормех внушала мне болезненную скуку. Но речь не лично обо мне, а в принципе - о выборе жизненного пути.

Моя подруга оказалась в ин-язе потому, что бабушка считала, что для девочки нет лучше, чем преподавать язык (подруга жила вдвоём с бабушкой). Ещё одна подруга пошла в ин-яз по настоянию отца: сама она хотела стать танцовщицой (и занималась этим делом серьёзно), но отец-военный считал, что это дурь – ноги задирать. А тут как раз школьная учительница сказала, что Соня хорошо успевает по языку, ну это и решило дело.

Были случаи, когда люди в самом деле хотели… не то, что кем-то быть, скорее изучать какие-то предметы. Мой муж учился в матшколе – ну и пошёл на физтех; таких было немало.

Было, впрочем, и иначе. Моя компаньонка любила возиться с малышнёй, была вожатой – ну и пошла учиться на учительницу младших классов.

Моя соседка, помню, рассказывала, что поступила сначала в матшколу, а потом на какую-то экономическую кибернетику, которая ей всегда была противна, хотя всегда мечтала быть зоотехником или ветеринаром. На вопрос, почему она даже не попробовала поступить на зоотехника, ответила убеждённо: «Я могла бы провалиться, а это нанесло бы удар по маминой репутации. Вообрази: она придёт на работу и скажет: Наташа не поступила в вуз – что получится? Будет стыдно». Такое вот рассуждение. Любопытно, что эта женщина проработала по своей кибернетической специальности года до 1992, когда НИИ, где эта кибернтетика практиковалась, закрылся. И она стала социальным работником: разносила продукты старичкам и старушкам; и работа эта, с которой она несколько лет назад ушла на пенсию, ей очень нравилась.

То есть к чему я всё это рассказываю? Мне кажется, что и в прошлом, и в настоящем – подавляющее большинство в выборе профессии, что называется, тыкало пальцем в небо. В случае удачного попадания рассказывали задним числом придуманную байку про «призвание». Раньше, как и сейчас, выбирали не профессию, а вуз. Вопрос чаще формулируют не «кем быть?», а «куда пойти учиться?». А вуз, в свою очередь, выбирается по принципу максимального престижа и реальности поступления. Тогда по принципу, какие предметы сдавать, сегодня – по баллам ЕГЭ.

Принципиальная разница между теми временами и сегодняшними – вот в чём. Тогда работа была безальтернативным образом жизни: работали все. Например, провалившись в вуз, должен был непременно устроиться на работу. Поступая на следующий год, он должен был предъявить трудовой стаж по минимум 6 месяцев за каждый пропущенный со школы год. Ну а парней в свой срок забирали в армию. Да и жить, не работая, в Советском Союзе было почти невозможно. Разве что какие-нибудь академики или народные артисты в принципе могли содержать своих митрофанушек. Но сколько их было – академиков-то… А так, в обычном случае, работа была необходимостью. И это знали, понимали, это впитывалось в процессе социализации.

Сегодня – не так. Сегодня очень много неработающей публики. Вот сын моей бывшей компаньонки, отец семейства, - не работает, и никогда не работал. А вот обеспеченная жительница нашего посёлка. Она содержит двоих неработающих сыновей. Они всё никак не определятся, в чём же состоит их призвание. А вот через два дома от нас - дачка-развалюшка. Ею владеет старушка, у которой дочь с мужем тоже не работают. Между прочим, выпускники Физтеха. Чем живут? У них есть две лишних квартиры, которые они унаследовали. Сдают квартиры – на скромную жизнь хватает. Это всё богатые? Буржуазия? А вот вам и пролетариат. У меня была служащая, накладные выбивала, я не слишком близко её знала. Потом, года четыре назад, она уволилась. Сейчас, как мне рассказали, сидит дома, у неё небольшой ребёнок, мужа нет. Сердобольные подружки ей и работу нашли, сменную, в Ашане на кассе. Та – ни в какую: работать ни за что не буду! На что живёт? Неясно. Вроде родители, сами бедняки, помогают. Живёт бедно, в доме хлам, но – работать ни в какую. Такая же падчерица моей подруги: за примерно 35 лет ни одного рабочего дня.

Это некая постсоветская новь; раньше такого не было.

Вот мне и кажется, что старшеклассники так не тверды в выборе пути, что в глубине души подозревают, что можно, как-то… того… обойтись. Увильнуть. Удаётся же другим – ну, глядишь, и мне удастся. Вполне возможно, эти соображения отроки и отроковицы не доводят до сознания, но в подсознании они – есть. А ведь поведение формируется, главным образом, подсознанием… На вопрос «кем быть?» всё больше народа по факту даёт ответ «никем». Пусть бедно, через пень колода – но вольно.

Такое положение приводит к зримой люмпенизации общества. Эти люди не только ничего не умеют – это б ладно, они прогрессивно утрачивают самую способность научиться. Собственно, такая же история в прогрессивных странах Запада. Но Запад нам не образец, на Запад трудится весь мир, а если нам придётся самим на себя трудиться? Кто будет становиться рабочими и специалистами народного хозяйства? У меня нет ответа. Ясно одно: нужен обязательный и всеобщий труд. Нужны общественные работы – как альтернатива праздному шатанию.

Мне кажется, надо всячески поддерживать наследование родительских профессий и занятий (если это, конечно, не гордое звание «безработный») и формирование прочных профессиональных корпораций. Группы таких корпораций вполне могут слиться в творческие живые сословия. Ведь сословия это и есть группы по принципу разделения труда и общественных обязанностей. Это могло бы сильно улучшить качество народной работы – когда его занятие для человека – дело известное сызмальства, привычное. Значит у него есть шанс научиться его делать хорошо. Сегодня любое занятие для человека какое-то случайное, он в любую минуту готов его бросить, чтобы начать другое, а лучше – и никакое не начинать. С таким настроем народное хозяйство может только деградировать.

Любопытно, что об этом же самом сто лет назад размышлял известный публицист Михаил Меншиков. Вот небольшой отрывок, свидетельствующий о том, что нам осталось в наследство много задач. Итак, слово Михаилу Меншикову:

“Равенство -- вещь прекрасная, но все прекрасное в равенстве, как в свободе и братстве, осуществимо только в сословном строе. Вне трудового разграничения если мы все равны, то мы решительно не нужны друг другу и не интересны. Общественное сцепление получается тогда лишь, когда является неравенство, когда, например, мужчина встречает женщину, когда около пахаря, умеющего печать хлеб, поселяются сожители, умеющие делать платье, сапоги, утварь. При развитии общества в силу крайней нужды, в силу разделения труда образуются воины, правители, ученые, священники, и только в качестве таковых они полезны друг другу.
Недаром профессии всюду приобретали замкнутый характер. В интересах совершенства каждой отрасли труда -- то, чтобы люди отдавались ему всецело, на всю жизнь, чтобы они рождались в стихии этого труда и умирали, передавая потомству выработанные в течение веков навыки, склонности, способности, изощренные до таланта. Каждая профессиональная каста являлась вечной школой определенного труда. Воин среди военных изучал и не мог не изучить свое ремесло до степени искусства. Пахарь среди пахарей вбирал в себя еще с малых лет тысячелетние познания земледельца. У нас удивлялись, когда покойный А. Энгельгардт 3 объявил крестьянина профессором земледелия, а он сказал правду. Наш крестьянин -- профессор, так сказать, плохой эпохи земледелия, а возьмите немецкого или китайского крестьянина -- это профессора хорошей эпохи. Такими же профессорами своего труда являются цеховые ремесленники, торговцы, священники. Нетрудно видеть, что именно замкнутость труда делает людей аристократами. Рыцарь меча потому рыцарь, что он артист меча, но почему артист сохи или сапожного шила не дворяне -- именно своих призваний? Благородство всякому труду, как бы он ни был скромен, дает честность и техническое совершенство. Никакого иного значения сословия не имели в своем замысле. Именно цеховое устройство труда позволило выработать скелет нынешней цивилизации -- средневековые промыслы и искусства. При крушении старых сословий очень быстро сложились новые классы, и чем более процветает какое-нибудь дело, тем чаще видим в нем преемственность целого ряда поколений, сословность труда. С этой крайне важной точки зрения самыми совершенными школами были бы профессиональные, где дети каждого трудового класса втягивались бы в дух и знание наследственного труда. Я не говорю об исключительных призваниях -- они найдут свою дорогу, но заурядная молодежь только выиграла бы от сословных -- назовите их профессиональными -- школ. Заурядные дети приучались бы к какой ни на есть работе вместо дилетантской неспособности ни к какому труду. Говорят: школа должна готовить не ремесленника, а человека. Какой вздор!”

КРЕАТИВНОСТЬ КАК СИМПТОМ - дополнение А.Степанова
рысь
domestic_lynx
Александр Степанов, автор газеты ТОЧКА.РУ , написал по мотивам статьи "Креативность как симптом", что-то вроде дополнения "Креативный класс — элитные неудачники"

http://tochka-py.ru/index.php/ru/glavnaya/entry/353-creative_class_elite_losers

По-моему интерено, почитайте дорогие френды и антифренды.

НЕИЗМЕННАЯ НАРОДНАЯ ДУША - дополнение к предыдущему
рысь
domestic_lynx
В эпоху введения совков во храм цивилизации и прогресса в порядке рецепции «общечеловеческих ценностей» настойчиво пытались изменить глубинные структуры народной души. Можно сказать, переформатировать национальное коллективное бессознательное в сжатые сроки. Замах был колоссальный. Подозреваю, что только бодрое невежество реформаторов спасло их от ужаса перед огромностью задачи: доселе никому этого не удавалось.

Ну, засучили рукава - взялись за дело: благо, СМИ все были в их руках. Ругали коллективизм, объявляли конкурентность универсальной и высшей ценностью, превозносили свободную личность, которой никто и ничто не указ, кроме её свободной воли и закона – ну сами знаете. В школе распустили пионеров с октябрятами, не говоря о комсомольцах. Объявили «деидеологизацию», воспитательную работу отменили, теперь учителя стали просто «оказывать образовательные услуги» - вроде починки унитаза или осветления волос, а воспитание – ни-ни. Оно и понятно: нельзя доверять воспитание совкам голимым.

И впрямь нельзя! То, что должно было прийти на смену, - было противоположностью тому, чему учили ДО ТОГО. Это была противоположная модель мира и человека. В Советском Союзе господствовала (и транслировалась в процессе воспитания-образования) общинная модель жизни. Общество и государство представлялось как большая семья-община. Все были «наши люди». Семья заботится обо всех своих членах, увещевает и при надобности наказывает заблудших, а члены семьи обязаны заботиться о нуждах целого: трудиться на общее благо и в целом делать, что велят. У членов семьи есть определённые права, сопряжённые с обязанностями. Прав без обязанностей не бывает. При этом семья тебя всегда поддержит: поможет, наставит, устроит на работу, не даст пасть на дно. В жизни, конечно, бывало по-разному, но модель была такая. И отклонения от неё казались «безобразиями». Эта семейственность, общинность жизни проявлялась буквально во всём, например, в том, что родители следили не только за своими детьми, но и за детьми своего двора (обычно это были сидящие на лавочках пенсионерки), и замечания делались любым, а не только своим детям.

В классе хорошие ученики обязаны были помогать неуспевающим, «подтягивать» их. Зачем? Такой вопрос даже не возникал. Как зачем? Чтобы наш класс не имел двоечников, которые «тянут класс назад», как выражалась наша учительница. Класс – это была тоже своеобразная семья-коллектив, где один за всех и все за одного. Я когда-то писала о пьесе В.Розова «Её друзья» 1948 г.: там друзья помогают слепнущей девушке закончить школу, разучивая с ней уроки со слуха.

Была обязанность всех трудоспособных трудиться. Можно сказать: «была всеобщая принудительная трудовая повинность». Сказать можно, но это – абсолютно не выражает существа дела. В том-то и штука, что это не была злая внешняя принудительность. Скорее это была некая патриархальная безальтернативность, традиция.

Я уже где-то писала, что тот мир напоминал во многом лагерь, но не Гулаг, как любят писать любители сильных выражений и нелюбители самостоятельных мыслей. Это был скорее пионерский лагерь: там о тебе заботятся, кормят, развлекают на свой лад, но бывает – скучновато. В той жизни-семье, в жизни пионерлагере часто не находили своего места люди неординарные, творческие. Неверно думать, как иногда пишут, что «система» отсекала всё талантливое, всё неординарное - ну, знаете, что принято писать на эту тему. Это не так! Но определённая стеснённость для неординарных людей – была. Видимо, это неустранимая черта семейных, общинных обществ.

По-видимому, нужно было медленно, постепенно расширять территорию свободы, как семья расширяет зону свободы растущего ребёнка. Нужно было постепенно вводить возможность индивидуального предпринимательства, малого бизнеса. Такая попытка была сделана, когда разрешили кооперативы. Однако этим надо было заниматься всерьёз, руководить процессом, не пуская его на самотёк.

Но пытаться переломить через колено или, точнее, выкинуть на свалку истории тысячелетнюю народную душу и на её место вставить новую, заёмную – совершенно провальная затея. Как бы ни прекрасна была эта «новая» душа, как бы ни привлекательна ожидаемая жизнь – ничего не получится. Изменения в народной душе если и происходят, то крайне медленно.

Какую же модель мира и человека решили насадить? Западную, капиталистическую. Это модель не общества-семьи, а общества-рынка, где каждый – индивидуальный торговец. Каждый за себя, никто никому ничем не обязан. Не смейте лезть в мою жизнь, как хочу - так и живу. Главное – privacy; это английское слово, не имеющее эквивалента в русском языке, выражало некую головокружительную новь. «Что не запрещено – то разрешено», – вещали апостолы новой жизни. Это звучало терпко, завлекательно и ново: не то, что сплошные совковые ограничения, нудные обязанности и стеснения.

Как это было понято и кем подхвачено? Как понято? Просто. Я – главный. Сказали же, что главное личность. Вот я и есть она. Что хочу – то и ворочу – вот как было понято. Подхвачено было в первую очередь теми, кто меньше всего был укоренён в жизни – криминальной и полукриминальной средой, которая необычайно распухла в 90-е годы. Тогда вообще бандюк стал героем времени, как когда-то Николай Островский или Паша Ангелина.
То, что общество-рынок требует жёсткого законопослушания, трепетного уважения к Закону – этого, разумеется, никто и не заметил. Русский человек как не уважал формальных законов и правил, так и не уважает. Он уважает справедливость и тех, кого считает её носителем и защитником. А формального права он не уважал и не уважает. Идеал правового государства никогда не был ему близок и привлекателен.

Как реагировала народная душа на эту травму? А вот как. Русский добрый, мягкий, семейный человек – озверел. Общим ощущением стало: всё позволено. Помните, как у Достоевского: если Бога нет, то всё позволено. Для русского человека если каждый за себя – то это именно и есть «всё позволено».

Я уже рассказывала где-то впечатливший меня эпизод. Мы сидели в ресторане с нашими итальянскими поставщиками и беседовали о том-о сём, в частности, кто в какой стране хотел бы и мог жить, кому какая нравится. Я спросила, мог ли бы мой итальянский собеседник жить в России. «Ни в коем случае!» - убеждённо ответил тот. – «Холодно?» - предположила я. – «Нет, люди злые», - столь же убеждённо, как о хорошо продуманном сказал он. Я очень удивилась и спросила, кто его обидел. И вот что он рассказал. Однажды он был в Минске (иностранцы плохо различают Россию и Белоруссию – для них это одно). Там в подземном переходе старик продавал сигареты, разложив их на перевёрнутом ящике. Вдруг старику стало дурно, он потерял сознание. Так вот прохожие, вместо того, чтобы помочь, стали растаскивать его скудный товар. «У нас бы никогда так не сделали», - повторял итальянец.

Это – маленькое проявление большого рыночного озверения. Почему же изначально рыночные народы – не озверевают, а наши – озверевают? От этого самого и озверевают – от несоответствия этой жизненной парадигмы народной душе. Наш народ по природе мягкий, душевный, семейный. Будучи насильственно выброшен из тёплого лона семьи, коллектива, лишённый его, коллектива, неусыпного контроля вместе с постоянной поддержкой, наш человек идёт вразнос. Раз справедливости нет – пропадай моя телега, - так в глубине своей говорит народная душа. Раз так - тогда тащи, насильничай, отпихивай конкурента от кормушки. Сказано же: человек человеку больше не друг, а конкурент в борьбе за блага. Схватишь, успеешь – молодец, не схватил – лох. Главное нынче деньги. Единственная стыдная вещь на свете – не иметь денег.

Вот истинный источник нашей всевозможной разнузданности, включая и знаменитую коррупцию.

Меж тем русский человек как был так и остаётся в глубине добрым и мягким. Тяготеющим к моральному суждению - по всем вопросам. Там где западный человек говорит о выгоде или об истине – русский человек на первый план выдвигает мораль (сдобренную изрядной дозой эмоций). Я уже давно пишу в ЖЖ, да и в СМИ тоже. На любой мой текст откликаются десятки читателей. И больше всего они пишут … да-да, именно о морали. У меня был один френд, живущий в Америке и считающий себя гражданином мира. Меж тем русская душа в нём осталась в прежнем виде: он постоянно меня воспитывал, словно я его отбившаяся от правильного пути сестрёнка-одноклассница и даже где-то писал, что заботится о моей душе (честное слово!). В этом морализме есть что-то умилительное, наивное, но в этом и слабость нашего народа: суждение ТОЛЬКО моральное – однобоко и, в сущности, поверхностно. Нельзя исключать, что на этом природном морализме сыграли жулики манипуляторы во время Перестройки. Им удалось обвести вокруг пальца наш народ разговорами о пресловутой «слезинке ребёнка», злых большевиках, и чувствительными повествованиями о благородных «поручиках голициных». Так что народная душа – это, возможно, единственная константа жизни народа.

СОЦИАЛИЗМ КАК ФЕОДАЛИЗМ
рысь
domestic_lynx
Эти заметки навеяны статьёй Михаила Лунина «Контуры общества Постмодерна».
http://zavtra.ru/content/view/konturyi-obschestva-postmoderna/

У ОБРЫВА

Все сегодня сходятся на мысли, что мы, в смысле – человечество, стоим на пороге большой турбулентности – слома и переустройства всех общественных структур. Это смутно о ощущают все. Ощущают и боятся: каково оно будет? Этот страх, глубоко загнанный в подсознание, мешает свободно мыслить (страх вообще парализует мысль) и свободно обсуждать, какие могут и должны быть формы общежития разных народов, чтобы этим народам выжить, сохраниться и развиваться. Все делают вид, что все формы общежития уже известны, апробированы в «цивилизованных странах» и нужно только бороться с коррупцией и своевременно переименовать милицию в полицию. По-прежнему, с серьёзным видом жуют ветхую жвачку о гражданском обществе, таких и сяких правах, а жизнь меж тем медленно, но верно сползает к обрыву.

Каким может быть новое общество? Это полезно обсуждать уже сегодня. Не надо задавать вопрос, который всегда задают в подобном случае: а с чего это вдруг оно возникнет – новое общество? Оно возникнет просто в силу народного инстинкта самосохранения. Оно всегда возникает тогда, когда насущно надо отрулить от края и не упасть в пропасть. Так возникла опричнина Ивана Грозного, так возникла советская власть – не от хорошей жизни и не по чьей-то выдумке, а ради самосохранения народа. В такие моменты – переломные, крайне опасные, когда решается вопрос «быть или не быть» - проявляются базовые инстинкты как отдельного человека, так и народа в целом. В том числе и государственный инстинкт. У народов имеется государственный инстинкт, и проявляется он в том, как народ строит своё государство, какое оно, как управляется, каковы взаимоотношения человека и государства. Гегель совершенно правильно считал государство самым полным воплощением народного духа. Эта мысль не близка нашему человеку, в особенности интеллигенту: у нас принято не любить государство, любое государство, считать его репрессивным монстром или, в менее крайнем варианте, просто необходимым злом, с которым можно лишь мириться. Кстати, большой успех, который у нас в Перестройку имели ультра-либеральные учения, с их лозунгом «Меньше государства!», объясняется этой давней нелюбовью нашей интеллигенции к государству, государственным людям, учреждениям и т.п.

Но вместе с тем государственный инстинкт у русского народа есть, и сильный. Иначе не удалось бы нам создать такое сильное и долгоживущее государство. Те народы, которые государственного инстинкта не имеют, просто не создают своих государств, а входят в чужие. Или теряют свою государственность. Или при внешнем суверенитете прислоняются к сильному соседу – по-разному случается. Так что государственный инстинкт народов - это вполне реальная вещь, просто догматические умопостроения, культивируемые (в частности преподаваемые) под именем какой-нибудь теории государства и права или политологии, мешают увидеть действительность как она есть.

Все эти подразделения на формы государственного устройства, рассуждения о типологии политических режимов – очень часто ничего не проясняет, а только затемняет дело. К тому же теория государства и права неудержимо влечёт к себе учёных тупиц и заскорузлых догматиков. В общем, их можно понять: чтобы писать по конкретным отраслям права, надо что-то знать, а тут – можно обойтись выспренней мурой.

КОНСТИТУЦИЯ ПИСАННАЯ И …. НАСТОЯЩАЯ

Впрочем, в теории государства и права иногда попадаются перлы здравой мысли. Например, деление конституций не писанные и неписанные. Впрочем, и тут догматики сделали своё дело: писанной конституцией считается книжка под заглавием «Конституция», а неписанной – совокупность законов и иных актов, которые определяют общие принципы устройства государства. В учебниках пишут: у России-де Конституция писанная, а у Англии – неписанная.

На самом деле гораздо плодотворнее иная точка зрения: у каждой страны есть неписанная конституция. Она и есть конституция настоящая: как данное государство на самом деле устроено и управляется. Нет такого места, где можно прочитать, какова настоящая конституция России или Италии – эти знания можно добыть только из наблюдения и исследования жизни соответствующих стран и их обществ. Внешне законы могут быть очень похожи, а по сути – глубоко различны. Поэтому для такой работы требуется проницательность, кругозор, жизненный опыт и незашоренность взгляда. Учёные-обществоведы редко обладают этими качествами.

Важно ещё вот что. Попытки насаждения каких-то форм государственного устройства, институтов и т.п. в тех странах, где их до того не было, приводит всегда к одному и тому же эффекту: заёмные институты обстругиваются, обкатываются и в результате превращаются в родные, привычные. «Какую партию ни создавай, а всё КПСС получается», - говорил когда-то мастер афоризма В. Черномырдин. «Народ не властен в своих учреждениях» - писал дедушка социальной психологии Густав Лебон. (Под «учреждениями» в 19 веке понимали то, что мы сегодня называем государственными институтами). Не властен в том смысле, что чуждые народному духу «учреждения» всё равно работать не будут, и народ превратит любые учреждения в то, что ему привычно и сродственно.

Как понять, что именно сродственно нашему народу? Я часто пишу об этом. Надо изучить, какова была истинная конституция, т.е. как именно было устроено наше государство, как оно РЕАЛЬНО функционировало, управлялось тогда, когда достигало наибольших успехов. Когда с наибольшей скоростью росла экономика, когда развивалась наука и культура, здравоохранение. Когда страна обладала наибольшей военной мощью. Не фантазировать – изучать! Ведь учёные на то и учёные, что должны изучать факты, мириады фактов, и из них делать выводы – не так ли? А тот, кто пытается подставлять факты под свою даже самую красивую схему – он заслуживает название догматика или, скажем красиво – мечтателя. Оно, конечно, не плохо, но сначала надо освоить факты.

Мне известен только один учёный, который идёт по правильному пути – С.Г. Кара-Мурза. Она написал книгу о Советском Союзе – как он был устроен. Этого совершенно недостаточно, но подход – верный. Это общество было успешным, оно – развивалось. Вы скажете: оно же ведь развалилось! Верно! Значит, на каком-то этапе оно перестало быть успешным – вот и надо осознать, когда и в чём.

«СЛАВЬСЯ, СЛАВЬСЯ, НАШ РУССКИЙ ЦАРЬ!»

Вообще, даже беглый взгляд на историю нашей страны в этом ракурсе приводит к массе неполиткорректных наблюдений.

Например, наш народ имеет выраженное тяготение к монархии. У него есть живая потребность иметь царя. Недаром про глуповатого человека, не имеющего внятных понятий о жизни и готового поддаться любому влиянию, говорят «без царя в голове». Царь – это всеобщий отец. Отец и защитит, и накажет, и одёрнет обидчиков, и пошлёт на подвиг – такой образ живёт в коллективном бессознательном. Ребёнок, имеющий отца, развивается иначе, чем тот, который его не имеет – это известно педагогам и просто наблюдательным людям. Кара-Мурза верно говорит, что метафорой русского государства является семья. Семья управляется не столько формальными правилами (законами), как справедливостью. Носителем высшей справедливости является батюшка-царь. Наблюдательный Константин Леонтьев верно говорил, что русский человек соблюдает кое-какие правила и признаёт власть чиновников только потому, что считает их «слугами государевыми». Не будет государя – и всё развалится. Так, собственно, и произошло в 17-м году.

Кто такой отец в семье? Он – самодержавный монарх. Самодержавный – это не синоним самодура. Но он – выше закона. Он сам источник закона. И это ничуть не хуже, чем считать источником закона народ и поручать действовать от его имени кучке пронырливых проходимцев, как это чаще всего происходит в демократических республиках. Царь-отец руководствуется одним законом – благом семьи. Он не может украсть: он и так «хозяин земли русской». Вот к такому положению дел и тяготеет коллективное бессознательное русского народа. Сильный, грозный, справедливый отец ему нужен. Недаром русский народ подсознательно награждает свойствами царя каждого долго сидящего на троне правителя. При этом ненавидит «бояр», которые, как считает народ, искажают волю самодержца. Многие простые люди недовольны Путиным по причине противоположной интеллигнтским представления: они недовольны тем, что он – недостаточно царь.

Принято с презрением относиться к государственному патернализму – как к наследию патриархальщины, совка и вообще уродства. Но он, патернализм, естествен и необходим в государстве-семье. Он не хорош и не плох сам по себе, он просто может соответствовать и не соответствовать народной душе. Формальная демократическая процедура – не соответствует.

Наш народ не только монархист в душе, но и социалист – не в меньшей мере. Любопытно, что тот же Лебон проницательно заметил, что народы, склонные к социализму одновременно склонны и к монархизму. Эти склонности идут «в одном флаконе». Это не про русских: нас он вообще исключил из рассмотрения, т.к. России не знал. Это он о французах.

Социализм, по мысли Лебона – это предельный государственный патернализм, а тем, кто испытывает в нём нужду – нужен и монарх, который ведёт, всё знает и за всё отвечает. Недаром у нас пишут Путину о непорядках в подъезде, а какая-то девушка даже прославилась тем, что на встрече на Селигере рассказала, в каком ужасном состоянии находится её дом, и этот дом, кажется, то ли снесли, то ли починили. Можно над этим насмехаться сколько угодно, но не лучше ли строить жизнь с учётом этих коренных свойств нашего народа? Нужно переделывать подсознание? А зачем? Не умнее ли организовать жизнь так, чтобы она отвечала инстинктам народа.

ПО ЗАКОНУ И ПО ПОНЯТИЯМ

Мы мало верим в законы, но очень сильно – в справедливость. Юридическая формалистика нас не прельщает. Идея правового государства (государство, которое само себя ограничивает законами, которые само же и издаёт) – не русская идея. Вообще, жизнь по писанным законам и формальным предписаниям – это не по-русски. Жизнь «по понятиям», т.е. в сущности по обычному праву – для нас более органична. Даже законодатели часто оказываются дурными формалистами: многие законы очень плохо сформулированы. Наши договора мутны и невнятны, даже очень существенные сделки совершаются на основании подлинных филькиных грамот, где порой трудно понять без обращения к их авторам, что именно происходит. Я вовсе не говорю, что правовая расхлябанность – это прекрасное свойство нашего народа и что его не надо понемногу преодолевать, но факт такой есть. И коренится он глубоко в народной душе. Он напрямую связан с монархизмом, ergo социализмом, ergo патернализмом. Нельзя этого не замечать и не учитывать, строя жизнь.

Когда-то в Перестройку орали: ах, как ужасно – у нас жизнь определяют постановления ЦК, а не законы. А на самом деле постановления ЦК – именно и были проявлением такого «отеческого» управления: главный орган государства говорил, чтО именно надо делать и куда идти. А не просто: делайте что хотите, езжайте в любом направлении, но соблюдайте определённые правила. Это – противоположная, либеральная, модель жизни. Наш народ – монархист и социалист – её отвергает.

Организация советской жизни в её наиболее успешном периоде очень напоминала … феодализм. Вся жизнь была организована вокруг хозяйственного центра: завода, совхоза, колхоза. Человек не просто работал там и получал зарплату – он получал все блага жизни оттуда. Завод заботился о «коммуналке», о дорогах, о детских садах, о летнем отдыхе больших и маленьких… Большие, богатые заводы имели даже лагеря и дома отдыха на юге – в Крыму или на Кавказе. И дети ехали, положим, из Сибири в Крым, и это было «от завода», как тогда говорили. В маленьких городках завод – это было некое солнце, вокруг которого всё крутилось. В моей детской памяти осталась та жизнь: я жила в заводском доме, и все во дворе тоже были детьми «заводчан». Любопытно, что не только заскорузлые пролетарии так жили: в сталинской высотке на Смоленской (там изначально помещался МИД и Внешторг) была поликлиника для трудящихся, вокруг было несколько «мидовских» домов, а по выходным показывали в клубе мультики для детей служащих. Было в лёгкой форме, но что-то вроде крепостного права: уволиться, уйти было нелегко. Не только потому, что иногда не отпускали (были такие механизмы: например, могли надавить по партийной линии, если коммунист), а просто потому, что особо и идти было некуда. Трудовой коллектив был естественным местом пребывания человека: здесь он жил, трудился, отдыхал, отсюда уходил «на заслуженный отдых», и часто коллектив опекал его и на пенсии. Завод, понимаемый в таком смысле, как целое, был чем-то вроде феодального поместья – некой малой цивилизации. Это не было понято нашими реформаторами (они вообще, похоже, мало что знали, а если и знали – то по книжкам, и не самым лучшим), в результате жизнь во многих местах просто развалилась. Моя родственница рассказывала, что в её родном городе Коврове даже асфальт исчез: раньше этим занимались для военных завода, а теперь – никто.

Для Советской жизни была характерна своеобразная сословность. Она ни в коем случае не декларировалась – напротив, декларировалось обратное: для всех открыты все дороги, рабочий становится учёным и т.д. Но практически дело обстояло так, что сыновья военных становились чаще всего военными, рабочих – шли на завод. Поощрялись так называемые «рабочие династии», где второе или даже третье поколение работает на родном заводе. Кстати, я не считаю сословность – чем-то плохим. Даже напротив – реальные, живые сословия очень полезная и творческая вещь. Изначально сословия – это были большие группы населения, порождённые разделением труда. Когда ребёнок растёт в профессиональной среде – у него больше возможностей вырасти в хорошего специалиста и знатока своего дела, чем у того, кто пришёл со стороны. Есть мнение, что хороший врач – это врач в третьем поколении; не знаю, уж насколько это верно, но общий принцип – верный. Приличным агрономом может стать только селянин, выросший в этой зоне, лучше в своём родном хозяйстве. Он изначально знает массу неформализованных, но важных и нужных вещей.

Я вспоминаю моё детство в подмосковном фабричном городке. Обычная судьба была такая: парень шёл в техникум или сразу на завод, потом в армию, потом опять на завод. Девчонки шли на меланжевый комбинат. Нет, никто никого не принуждал: просто так получалось – это и есть показатель естественности происходящего. А если он не хотел? Пожалуйста. Собственно, самые умные ехали поступать в вузы: кто-то возвращался, кто-то нет. Крестьянские дети, окончив школу, тоже имели право поехать поступать в любой вуз страны, и поступали! Тем более что благодаря институту распределения специалистов после вуза, который реально работал до 70-х годов, в сельских школах работали приличные учителя. Иными словами, самые умные и активные могли «выпрыгнуть» из своего сословия и двинуться в иные сферы. Путь лежал через поступление в институт. Но большинству, в сущности, этого и не требуется. Подавляющее большинство стремится к простой, предсказуемой, лишённой неожиданностей жизни. Так что сословность – это совсем не плохая вещь, способная существенно повысить качество народного труда. Сегодня это качество, которое всегда отставало от самого высокого мирового уровня, прискорбно упало. Люди, те самые независимые самоценные личности, столь ценимые либералами, превращённые в социальную пыль, разобщённые и замороченные, по большей части не имеют никакой профессиональной привязки. Они – никто: то на рынке торгуют, то починяют что-то, то охранником удастся наняться. Таковы плоды свободы. Не лучше ли сословная монархия неофеодального типа? Мне кажется, сама жизнь придёт к этому.

Одновременно эта монархия должна быть идеократической, как когда-то были теократические монархии. Это монархия, базирующаяся на общей идеологии – светской религии. Но это требует отдельного обсуждения.

К СВОЕЙ ЦЕЛИ – ЧЕРЕЗ СВОЮ ДВЕРЬ
рысь
domestic_lynx
28 ноября так называемый Русранд и Центр Сулакшина (я не знаю, в каком они соотношении друг с другом) проводят в Домжуре конференцию:

«Успешность развития социальных систем и государственная политика и управление»

Я давно, уж и не вспомню, как, прибилась к этой организации. Вот и позавчера была у них на семинаре, довольно, надо сказать, любопытном. Иногда там говорят разумные вещи. Я люблю выступать, даже не столько люблю, сколько имею в голове стереотип: раз пришла на семинар/конференцию – надо выступить, а то чего было и приходить; это ещё со студенческих времён. На научных собраниях я играю роль торговки вешалками и вношу приятно разнообразие – как по форме, так и по содержанию. Сам маэстро Сулакшин мне покровительствует.

Что касается конференции об успехе, то это моя исконная тема: у нас в компании систематически проводятся всякого рода и формата занятия на темы успеха. Я и сама их провожу иногда. И – помогает! Многие мои продавщицы достигли того, чего хотели следуя моим прописям. Это те случаи, когда ученики превосходят учителя: у меня самой как-то не получается столь успешно воспользоваться собственными прописями. Видимо, тут сказывается интеллигентский скепсис, критический подход и т.п. А люди более простомысленные (мои продавщицы) просто делают, как я говорю – и достигают успеха. Вот мне и подумалось распространить зарекомендовавшие себя правила на коллективную личность – народ. Вот моё выступление в кратком изложении.

КОРРЕКТНО СФОРМУЛИРОВАННАЯ ЦЕЛЬ – CONDITIO SINE QUA NON ЛЮБОГО ДОСТИЖЕНИЯ, или

К СВОЕЙ ЦЕЛИ – ЧЕРЕЗ СВОЮ ДВЕРЬ

В наши дни сформировалась целая отрасль прикладной психологии – наука успеха; по её поводу написаны целые библиотеки. Так называемые коучи – личные тренеры успеха учат людей достигать того, что им требуется. Клиентами этих учителей успеха бывают самые разные люди – от продавцов прямых продаж до топ-менеджеров корпораций и крупных политиков. В науке успеха имеется составляющая, которая роднит её с искусством, но есть и нерушимые базовые принципы, которые действительно близки к науке. Каковы же они?
1. Успех не универсален: что успех для тебя, - не успех для меня. Только сам человек может понять, какого рода успех ему нужен.
2. Необходимо чётко и наглядно, в виде картинки, сформулировать, как выглядит этот успех. Абстрактные, невнятно сформулированные цели не достигаются. Цель должна быть верифицируема (не стать культурным человеком, а, положим, через два года непринуждённо говорить на двух языках на любые темы).
3. Цель должна вдохновлять и давать энергию. Если не даёт – это не твоя цель, поищи другую.
4. Путь к успеху у каждого свой: даже к сходной цели можно идти через разные двери. Дверь, открытая для тебя, закрыта для меня и наоборот.
5. План должен исходить из наличных ресурсов: что я имею? Кто/что мне может помочь?
6. Большую цель надо разделить на малые «подцели» и достигать их последовательно по плану.
Множество людей, прошедших семинары и тренинги успеха, достигли своих целей; в нашей компании мы постоянно проводим такие занятия, и они очень полезны и результативны. Я с радостью наблюдаю, как мои продавцы растут профессионально, зарабатывают приличные деньги, решают свои проблемы.

Почему бы не применить эти же базовые принципы к успеху целых стран и народов? Ведь народ – это коллективная личность со своим духом, характером, достоинствами и недостатками. Современная политкорректность возбраняет обсуждение вопроса, чем один народ отличается от другого, но совершенно не способна отменить сам факт: народы – разные. Что доступно одному народу – недостижимо для другого, и наоборот. Об этом известная поговорка: что русскому здорово, то немцу смерть. Не только не достижимо, но оно ему почасту и не требуется. Что желанно для одного народа – совершенно не ценно для другого. Разные народы имеют склонность к разным политическим системам, управленческие решения тоже глубоко национальны. Только очень поверхностные умы полагают, что все люди, как и народы стремятся к одному и тому же и пути достижения у них тоже одинаковые.

То, что Россия двадцать лет никак не может двинуться по пути успеха, развития, а находится на пути хозяйственной деградации, свидетельствует о том, что нет понимания того, чего именно мы хотим достичь. У нас ( у народа и его вождей) нет внятного представления о том, как он выглядит – этот успех. Все представления в этой области – поверхностны и инфантильны: мы стремимся подражать Западу, чтоб было похоже на то, «как во всех цивилизованных странах». Такой подход совершенно бесперспективен. Такова, например, наша реформа образования. Они никогда не будет успешной, пока не будет понято, кого и зачем мы намерены учить. Когда это будет понято – всё встанет на свои места.
На уровне отдельного человека такое тоже встречается очень часто. Неспособность сформулировать свой успех свидетельствует о страхе даже подумать о себе и своей жизни, вникнуть в неё. Это трудная работа, сопряжённая с психологической травмой, но её должен проделать каждый, кто желает достичь успеха; по-другому не получится.

Не сформулировав ОБРАЗА РЕЗУЛЬТАТА – что собой будет представлять наша страна в результате достижения успеха – мы никуда не двинемся. Нельзя избежать дискуссии о капитализме и социализме, о месте государственной и частной собственности, о сродственном нашему народному духу образе правления. Сейчас по некой общественной конвенции все делают вид, что на эти вопросы уже имеется ответ, и он то ли всем известен, то ли очевиден, или что и вопросов-то никаких нет. На самом деле, они есть и на них надо дать ответ.

Вдохновляет ли образ результата наш народ? Даёт ли энергию? Когда-то строительство социализма вызвало огромный энергетический подъём в народе. Это ясно свидетельствовало о том, что какие-то характеристики будущего общества были нащупаны верно и отвечали народному духу.

Нужен внятно сформулированный образ результата: как будет выглядеть наша жизнь через 5 – 10 – 50 -100 лет. На базе образа результата нужно выработать планы – не только хозяйственного, но и культурного строительства. N.B! План должен быть сформулирован в натуральных показателях. Удвоение ВВП - это не образ результата, а вот построить столько-то дорог, а вокруг них комфортабельных посёлков – вот это образ результата, способный давать энергию.

Имея вдохновляющий образ результата, надо наметить пути его достижения. Как понять, каковы эти пути? Надо спросить себя: когда и при каких обстоятельствах я был успешен? Что я для этого делал? Так человек может выделить из собственной истории и осознать успешные стратегии поведения. Точно так и народ. Надо выделить в истории наиболее успешные периоды и изучить стратегии, с помощью которых был достигнут успех, например, модернизация народного хозяйства. Когда-то Фридрих Лист назвал свою книгу «Национальная система политической экономии»: наука о том, «как государство богатеет» - в высшей степени национальна; путь успеха у каждого свой. Меж тем не надо стараться непременно отличаться от других народов: кое-что может получиться близко подобным, сходным. Главное, чтобы цель была своя и вдохновляющая. Вдохновение, энергетический подъём – это верный признак своей цели. Скука и усталость – признак чужой, навязанной, наведённой цели. Это относится и к человеку, и к народу.

Для построения плана достижения цели необходимо произвести инвентаризацию наличных ресурсов: материальных и духовных. Это трудная, и очень психотравмирующая работа, но она необходима. Часто человек недооценивает свои ресурсы: опыт, умения. Важнейшим ресурсом является опыт успеха. У нашего народа есть опыт успеха, побед. Всё это следует культивировать и опираться на этот духовный ресурс. Что касается инвентаризации материальных ресурсов, то тут, на мой взгляд, может помочь важная работа, проводимая новосибирским экономистом Григорием Ханиным, который уже несколько десятилетий изучает нашу экономику в натуральных показателях.

Большая цель должна быть разделена на более мелкие блоки. Необходим план на пятилетку, и план на месяц и неделю. Специалисты по управлению справедливо утверждают: если за неделю ничего не сдвинулось – значит, работа не идёт.

В популярных американских брошюрах, адресованных начинающим бизнесменам, на все лады повторяется: отсутствие планирование – это планирование провала и неудачи. С этим нельзя не согласиться. Но планировать в отсутствии вдохновляющего образа результата – нельзя, не получится. Именно так происходило в эпоху так называемого Застоя: планирование происходило, но был потерян вдохновляющий образ результата. В итоге советская жизнь рухнула. Этот факт следует принять как поучение, и избежать прежних ошибок.

КРЕАТИВНОСТЬ КАК СИМПТОМ
рысь
domestic_lynx
«Креативные» – как с цепи сорвались. Теперь уж не Путина ругают и ненавидят: что там Путин! «Креативные» мыслят масштабно и глобально: уж ругать – так Россию, ненавидеть – так весь русский народ. Независимо от верховной власти и политического режима. И не вымолить народу прощения у «креативных», ничем себя не реабилитировать в их глазах: дрянной, негодный, народишко, тьфу. Задвинуть бы его куда подальше, чтоб не отсвечивал и не портил мировой ландшафт цивилизации и прогресса. Что они сами – слегка … того… ну, русские – не русские, но, скажем, русскоязычные (по-русски ведь ругают) – это в расчёт не берётся. Мало ли какие бывают географические и лингвистические курьёзы: на каждый курьёз обращать внимание – сил не хватит делом заниматься. А «креативные» заняты, при деле: ругают и ненавидят, ненавидят и ругают.

КРЕАТИВНЫЕ И ВАТНИКИ

Это прежние «креативные» (тогда называвшиеся «демократами»), перестроечные, четвертьвековой давности, застенчивые были: ругали КПСС, 37-й год, Сталина и 6-ю статью Конституции, а народ – не трогали. Даже хвалили народ: такой он работящий, талантливый, безропотный, только на правителей ему не повезло. А теперь прямо народ ругают и Россию.

Это новое. Это заметная радикализация креативного дискурса.

Вот тут коллекция высказываний креативной публики про Россию и русских, собранная «Комсомольской правдой»:

Ксения Ларина, журналист «Эха Москвы»: «От слова «патриотизм» тошнит уже какими-то червяками и вишневыми косточками. Я не люблю родину (Родину) давно и убежденно». (Опубликовано в FB.) Илья Файбисович, активист движения «За честные выборы»: «Хотел бы заранее записаться не только в пацифисты, но и в предатели т. н. родины. Если вдруг возникнет ситуация, когда не воевать за кого-нибудь будет нельзя, воевать надо за Украину. За эту Россию пусть г... воюет». (Опубликовано в FB.) Татьяна Толстая, писатель: «Страна не такова, чтоб ей соответствовать! <...> Ее надо тащить за собой, дуру толстож.., косную! Вот сейчас, может, руководство пытается соответствовать, быть таким же б..., как народ, тупым, как народ, таким же отсталым и косным, как народ». (Из интервью Игорю Свинаренко, журнал «Медведь».) Валерий Панюшкин, журналист: «Всем на свете стало бы легче, если бы русская нация прекратилась. Самим русским стало бы легче, если бы завтра не надо было больше складывать собою национальное государство, а можно было бы превратиться в малый народ наподобие води, хантов или аварцев». (Опубликовано в GQ.) Борис Стомахин, публицист: «Русских надо убивать, и только убивать - среди них нет тех нормальных, умных, интеллигентных, с которыми можно было бы говорить и на понимание которых можно было бы надеяться». (Опубликовано на сайте «Свободный радикал».) Артемий Троицкий, музыкальный критик: «Я считаю русских мужчин в массе своей животными, существами даже не второго, а третьего сорта». (В интервью slon.ru.) Марина Королева, журналист «Эха Москвы»: «Это большое несчастье. Это наказание, сродни уголовному. Это заключение - вплоть до пожизненного. В этом смысле мне непонятно, как можно гордиться тем, что ты здесь рожден, или быть от этого счастливым. Это можно принять, с этим можно примириться, но гордость или счастье по этому поводу кажутся мне по меньшей мере странными...» (Живой Журнал.) Александр Минкин, журналист: «Может, лучше бы фашистская Германия в 1945-м победила СССР. А еще лучше б - в 1941-м!» (Опубликовано в «МК».) Юрий Нестеренко, писатель: «Россия есть зло, причем - мирового масштаба. Зло должно быть уничтожено. Следовательно, все, что направлено против России, есть благо». (Сайт писателя.) Ксения Собчак, телеведущая: «Я бы не сбрасывала со счетов 1917 год. А потом 1937-й. Два подряд уничтожения элиты плюс война, плюс регулярные послевоенные проработочные кампании - а травить у нас очень умеют - привели к тому, что Россия стала страной генетического отребья». (В интервью Дмитрию Быкову, «Собеседник», на вопрос, почему Россия стала страной лохов.) Альфред Кох, экономист, активный участник реформ 90-х годов: «- А как вы прогнозируете экономическое будущее России? - Сырьевой придаток. Безусловная эмиграция всех людей, которые могут думать, но не умеют работать (в смысле - копать). <...> Далее - развал, превращение в десяток маленьких государств». (Из интервью американскому радио WMNB, цитата по книге Александра Хинштейна «Как убивают Россию».)

«Все в природе взаимосвязано: избавившись от необходимости участвовать в конкуренции за женщину, русский мужчина деградировал и превратился в малоинтересный отброс цивилизации - в самовлюбленного, обидчивого, трусливого подонка. <...> И теперь я могу сказать это твердо, на основании своих собственных наблюдений: русский мужчина - самый мерзкий, самый отвратительный и самый никчемный тип мужчины на Земле». (Опубликовано на блоге «Эха Москвы».)
Допускаю, что в этой коллекции и затесался какой-нибудь фальсификат. Ежели вдруг так – прошу извинения за неточность. Помню, некоторое время назад по интернету бродили антирусские высказывания, приписываемые Людмиле Нарусовой, а потом … я так и не поняла толком, что произошло: то ли Нарусова от них отреклась, то ли кто-то их облыжно приписал этой достойной пожилой леди, но, в общем, теперь полагается считать, что г-жа Нарусова ничего такого не говорила. Ну, не говорила – так не говорила. Тем более, что меня интересуют не персонально те или иные авторы – меня интересует явление коллективный либерал. Явление это гораздо шире этой коллекции и этих авторов. Явление состоит в том, что «креативная» публика говорит вот это. Или близко подобное. «Креативной» публики не так уж много, но и не так уж мало. Особенно в столице. А столица, как ни суди, формирует тренд. И революции происходят в столицах.

Так вот вопрос: с чего это они так разошлись? Даже шире: почему они – «креативные»?

Самое простое и рациональное объяснение – вот оно. Креативные – это рупор «Вашингтонского обкома», та самая пятая колонна. Они – на службе у Госдепа (или ЦРУ, или каких-то подобных солидных контор). Вот они и выполняют задание. Иногда даже как-то безвкусно и неумеренно, перегибая палку, назойливо выпрыгивая из штанов. Стараются. И то сказать – кризис: работа – большая ценность, а работа у хорошего, денежного работодателя – ценность вдвойне. Выгонят – поди устройся, особенно гуманитарию. Словом, им заплатили, они и наяривают – так объясняют их активность очень многие . Вообще, есть такое ощущение, что Запад нацелился на окончательное решение русского вопроса: недаром уж как-то особо преувеличенно, гротескно, базарно злобятся «креативные», просто наизнанку выворачиваются, даром что многие из культурных семей.


Почему им велели ненавидеть Россию и русских? Тоже понятно. Путин, гадкий Путин, враг Запада, ergo рода человеческого – пользуется большой поддержкой народа России. Любит его народ, уважает, верит ему, готов сплотиться под его началом. Я это хорошо знаю по собственному опыту: у меня огромное количество продавцов по всей стране, и они, простые люди, – все! – Путина уважают и поддерживают. Вот именно поэтому нашим креативным приходится – чисто логически – ненавидеть русский народ, уважающий Путина.


Вот таков ходовой ответ на вопрос: почему они так злобятся. Ответ логичный и рациональный.

Но – поверхностный.

А мне хочется заглянуть чуть глубже. Да, они куплены, они на службе – всё так. Но ведь «Вашингтонский обком» абы кого не нанимает. Он нанимает тех, кто к данной работе способен и предрасположен, кто, возможно, без крайнего остервенения, но всё-таки думает в том же направлении. Это как дрессировка зверей: дрессировщик наблюдает за их, звериными, повадками и естественными, природными отправлениями – и на их базе придумывает разные трюки. Енота можно научить стирать бельё, как в Уголке Дурова, а обезьяну, хоть она и человекообразная, - не получается. Ещё дедушка Дуров учил: наблюдать за естественными проявлениями и повадками животного, не ломать их, а использовать. Вот и Вашингтонский обком, сколь я понимаю, именно так поступает со своим local staff’ом: наблюдает и использует естественные повадки. Мне, во всяком случае, никто никогда не предлагал высказываться в «креативном» духе (равно как и в любом другом), хотя мои читатели постоянно высказывают интересные гипотезы, у кого я состою на службе.

Мало этого. «Креативные» ведь не исчерпываются редакциями и авторскими коллективами «Эха Москвы» и журнала «Сноб». Эти – писатели, а есть ведь и «креативные» читатели. Эти – бескорыстные, им за чтение денег не платят. И за слушание тоже. Денег не платят, а они всё равно «креативные».

Вот мне и интересно понять: почему они – «креативные»? Откуда берутся эти пылкие ненавистники русских, России, «этой страны» и её порядков? Вернее, под влиянием каких процессов в мозгу и изгибов судьбы человек становится «креативным» – в том специфическом, смысле, который приобрело это слово в последнее время и в котором его употребляю я? Вот об этом мне и хочется подумать. Мне кажется, кое-что мне удалось уловить.

«ГЛЯЖУ В ТЕБЯ, КАК В ЗЕРКАЛО…»

Известно: человек глядится в мир, словно в зеркало. И видит там отражение того, что есть у него в голове, попросту говоря, самого себя. Отсюда, кстати, базовый постулат НЛП: каждый имеет свою картину мира. Я бы сказала даже резче: не просто имеет картину, а живёт в своём особом мире, не похожем на миры других людей, даже если они проживают с ним на одной лестничной клетке. Где один видит компанию развесёлых подростков, другой – крайне опасную банду распоясавшихся хулиганов. И любопытно, что мир-зеркало любит подтверждать существующую в голове человека картину Вселенной. Веришь, что мир – опасен? Он предстанет опасным. У меня есть знакомая, ужасно боящаяся «криминала» и принимающая все меры для защиты от него. Живёт она в скромной однушке на московской окраине. Так к ней уже дважды (!!!) забирались воры, хотя ничего особо ценного у неё нет.

К чему я об этом рассказываю? Причём здесь «креативные» либералы? А вот причём.

Они – неудачники.

И своим вИдением мира отражают своё неудачничество. Внутри себя, в глубине души – неудачники. А ведь бОльшая часть психических процессов, как известно, происходит там, в глубине души, в подсознании. На поверхности-то они соль соли земли: раздуваются от гордости, от ощущения своей значимости и непреходящей ценности. Так они думают, притом искренне. А в глубине души они ощущают себя убогими никчёмностями, жизнь свою – зряшной и прожитой впустую.

Именно поэтому картина в зеркале-мире видится им столь отвратительной, гадкой и уродливой. И народ – мерзкие ватники, уроды, и страна – гадкая, вплоть до климата. Нынче среди креативной публики стало модным развёрнуто , страдать от жуткого российского климата, ненавидеть зиму, точно они родились в Париже или в Милане. Я как-то сказала, что люблю зиму, возможно, потому что родилась в январе. Моя собеседница (из креативных) пробормотала что-то вроде: «Можно, конечно, приспособиться, но жить здесь всё-таки тяжело». Такая вот картинка отражается в их зеркале-мире. Глядя на мир, они видят картинку своего убогого неудачничества.

На этом месте, наверняка, найдётся кто-нибудь, кто заведёт обычное: как вы можете вот так огульно обо всех утверждать, что они неудачники? Откуда вы это взяли? Как вы сумели проникнуть в их головы?

Могу утверждать. И в голову тоже проникнуть могу. Вернее, этого и не требуется. Содержимое головы, вернее сказать, подсознания - совершенно явственно проявляется в их мыслях и словах. В том облаке брезгливого отвращения, в котором они постоянно находятся. Брезгливое отвращение они постоянно испытывают ко всему окружающему – настоящему, прошедшему и будущему. Совок отвратен, путинская диктатура – не лучше, да и от будущего ждать нечего, кроме упадка и развала. И почему-то приходится торчать в этой стране, хотя все приличные люди уже там. Это особенно обидно и отвратительно.

Ведущие креативщики, самые матёрые и опытные, – это люди моего поколения. «Возрастные» уже граждане – это чтоб политкорректно избежать слова «пожилые». У них немало сочувствующих в столичной интеллигенции: бывших сотрудников НИИ, а ныне офисных сидельцев, писателей бесчисленных и безвестных газет и сайтов, преподавателей чего-нибудь гуманитарного. Такие есть и среди моих одноклассников и однокурсников, и их немало – прилежных слушателей «Эха Москвы», любителей «честных выборов» и ненавистников «кровавой гебни».

«МОИ ГОДА – МОЁ БОГАТСТВО»?

Я понимаю их чувства. На склоне дней человеку свойственно подвести баланс прожитой жизни и спросить себя: кто я в итоге? Чего добился? На что жизнь употребил? И ответ у нашего поколения – м-да… Незавидный, прямо сказать, ответ. Нет, они не нищие пенсионеры - мои креативно-либеральные друзья. Кстати, нищим пенсионерам некогда задавать такие вопросы: они озабочены добычей льготных рецептов, талончика к невропатологу или покупкой сметаны подешевле. Им не до того. Хуже приходится как раз тем, кто так-сяк вписался в новую жизнь и даже в некоторой степени приложился к её благам: евроремонтам, иномаркам и турпоездкам. Вот эти граждане, ещё активные, ещё вполне центровые – оглядываясь назад и глядя вперёд, не видят там ничего вдохновляющего. Такого, за что можно было бы себя уважать. Ну, не за «трёшку» же в доме бизнес-класса себя уважать! То есть пытаются, конечно, но не выходит. Не уважается…

Почему? А потому что ощущение ненапрасности прожитой жизни возникает у человека тогда, когда он участвовал в чём-то большом и важном. Тогда и сам человек становится большим и важным. Ведь сам-то по себе, изначально, человек маленький и ничтожный, а большим его делает только большое дело, к которому он оказался причастен. Что-то бОльшее, чем он сам. Такому человеку стареть не страшно: он ощущает свою жизнь не напрасной. Ты защищал Родину, ты участвовал в огромной и нужной стройке – словом, ты помогал своим малый трудом большому делу. Вот это даёт силу и значительность. Те самые совки, замороченные тоталитарной пропагандой, слаще репы ничего не пробовавшие и дальше Москвы не ездившие, - вот они-то как раз имели это ощущение. Оно хорошо отражено в песне «Мои года – моё богатство» на слова Роберта Рождественского. А наше поколение – напрочь его лишено.

Либеральная философия учит, что так и надо, так и должно быть. Человек – в центре мира, он мера всех вещей, всё для него. А он – для чего? Вот на этот вопрос либеральная философия ответа дать не может. И делает вид, что и вопроса-то нет никакого. А для чего хочешь, для того и живи! Ставь перед собой любые задачи, достигай любых целей и сам же оценивай результат.

Не получается… Отсюда – такое раздражение, недовольство, брезгливое отвращение, переходящее в ненависть ко всему окружающему. Это всё – раздражение против себя, недовольство собой, брезгливое отвращение к своей собственной жизни, переходящее в ненависть к самому себе. Вот этим питается ненависть к Рашке, Путину, ватникам и всему сопутствующему.

Эта тягостная драма разворачивается целиком в подсознании. А на поверхности… на поверхности мы ищем то и тех, что и кто виноват. В чём? В собственной личной никчёмности. Ну, нумером первым, понятно, значится Путин. Мне кажется, когда-нибудь ему поставят памятник за то, что принял на себя вину за столькие никчёмно прожитые жизни. Ну и далее по списку: Рашка с её неказистой историей, православие, которое с дуру приняли наши предки-недоумки, идиотский климат, бездарный народ, любящий рабство и не любящий демократию…

Вот таких людей неудержимо тянет в креативные либералы. Своей креативной либеральностью они защищаются от ощущения никчёмности: не я никчёмный – Рашка дрянная попалась. А уж потом их привлекают к работе наши западные друзья. Им, конечно, платят, да, но ругают Рашку они не просто за деньги, как холодные сапожники, а под влиянием собственной не всегда осознаваемой (и даже редко осознаваемой) никчёмности.

Вы скажете: ну ладно, есть, конечно, убогие. Но главные креативщики – они люди известные, состоявшиеся, как нынче принято выражаться, многого добившиеся – они-то причём? Они – ровно при том же. Ну, кое у кого есть какие-то деньги, но до настоящего богатства тут о-о-ох далеко. Перестань они продуцировать свою либеральную бурду – сразу и денег не станет.

Вот бойкий и популярный писатель Александр Никонов. В своём ЖЖ в подробностях оповещает всех желающих, как здОрово иметь деньги: вот он покупает билет до Лимы и летит развлекаться в Перу. Билет обошёлся в 120 тыщ на двоих, а ещё гостиница… По правде сказать, деньги, упоминаемые Никоновым, не ахти уж какие, не буржуазные, прямо сказать, деньги, а так – сбережения квалифицированного пролетария, да и в Перу он отправился в самый дрянной сезон, в тамошнюю зиму, когда и солнца-то над Лимой не увидишь (похоже, на гостинице решил сэкономить). С высоты столь бесспорных жизненных достижений писатель многоречиво презирает защитника Славянска, который тратит жизнь на чепуху, а мог бы… ну, разумеется - зарабатывать деньги: “У тебя есть такие деньги?, - вопрошает Никонов своего виртуального собеседника, - Или ты нищеброд? Если есть, почему ты не в Лиме или в другом хорошем месте?”

Некоторые из «креативных» - обладают известностью. Ну да, они, что называется, медийные фигуры. Но опять-таки до настоящей славы – как до Луны. Даже до известности какой-нибудь эстрадной кривляки – и то далеко.

Главное, чего у них нет, – это Родины. Они наперебой пылко и многоречиво убеждают себя и всех желающих их слушать, что она им – не нужна. Они презирают не просто Рашку, но родину как феномен. Они переросли это наследие патриархальщины. Они – граждане мира, по-английски разумеют на уровне advanced. Придумано даже выражение – «патриотизм головного мозга» - вроде как болезнь такая. Очень правильно придумано: а что ещё остаётся? Лиса вон тоже придумывала, что виноград ей даром не нужен.

Но лисе он, может и не нужен (ей бы мышку, а не виноград), а вот человеку для гармоничного самосознания родина – нужна. Как ребёнку родители. Можно вырасти и в детдоме, но это – гораздо хуже. Вот и «граждане мира» - такие же, безродные. За что их, конечно, нельзя не пожалеть. Человек не может быть «гражданином мира», потому что он входит в человечество не непосредственно, а как русский или китаец, а не выдуманный «всечеловек». А «всечеловеки», если чуть-чуть поскрести, оказываются просто горемыками, выпрашивающими кусок хлеба под чужой дверью. «Ты будешь к хлебу привыкать чужому, узнаешь ты, как горек он и солон, как лестница крута к чужому дому» - это Данте Алигьери. Он знал, о чём писал.

Родина и родители – это тесно связанные понятия. Отсутствие того и другого (по любой причине) – это если не несчастье, то значительное неблагополучие. Гармоничным и внутренне уравновешенным такой человек быть не может. Вот гламурная обозревательница, пишущая под именем Божена Рынска. Та прямо озабочена: вдруг она умрёт и её имущество достанется … её родителям: «Детей у меня нет и не будет. А вот родители, увы, есть, хотя лучше б - не было. И вот не дай Бог что со мной случится, эти родители, несмотря на завещание не в их пользу, смогут неплохо покормится за мой счет”.

Во как человека крючит! Тут в самую пору ругать Рашку, ненавидеть Путина и других виноватых в собственной внутренней корче от никчёмности и неприкаянности. Такое впечатление, что в некоторых прогрессистов просто бес вселился – так они страдают, бедолаги болезные. Не зря В.Ю. Катасонов назвал либерализм «духовной болезнью». Болезнь и есть…

Можно ли выздороветь? Я лично случаев индивидуального излечения не наблюдала. Хотя и хочется верить в такую возможность. В одном уверена: исторический вихрь сметёт этих персонажей на свалку истории. Он уже завихряется где-то в стратосфере, он на подходе.

"АХ, ВАНЯ-ВАНЯ, Я ГУЛЯЮ ПО ПАРИЖУ..." - ОКОНЧАНИЕ
рысь
domestic_lynx
Заканчиваю про Париж.
В нашей 4* гостинице – ну, не то, чтоб грязновато, но как-то не подчёркнуто чисто, как принято вообще-то в хороших гостиницах. Ведь 4* и 5* различаются лишь наличием/отсутствием сервиса для бизнесменов, а обслуживание – одного стандарта. А тут мне на завтраке попалась липкая вилка и недомытая тарелка, чего больше нигде не встречала, по правде сказать.

В номере имеется чайник-кипятильник и набор чаёв в пакетиках и растворимый кофе. Выпила я чай, на следующий день – не возобновили. Я про себя удивилась, но просить не стала. А ещё на следующий оказываюсь в комнате примерно часа в два – в номере ещё не убрано. Я сижу в номере, вдруг вваливается развесёлая негресса и давай что-то ворошить. Удивляюсь ещё больше: неужто их не научили не убирать в присутствии гостей? Но, - думаю, - нет худа без добра: сейчас попрошу чая. Сначала, впрочем, посмотрю: сообразит сама или нет. Не сообразила. Прошу чая. Она поворачивается к своей оставленной в коридоре телеге и, зачерпнув горстью, кладёт мне несколько пакетов одинакового чёрного чая. Я настырно прошу зелёного жасминового. Тогда она выходит в коридор и орёт свой товарке: «Мими (кажется, так), у тебя есть зелёный чай? У меня кончился». Та даёт ей чай – и он появляется у меня в номере. Вообще-то, я весьма непритязательна в быту, и мне в высокой степени безразлично, какой чай пить и пить ли его вообще (лучше, конечно, пить). Но меня впечатлила какая-то профессиональная невинность этих чернокожих горничных. Они профессионально девственны. Их никто не учил, не разъяснял их обязанности, не следил за их работой, не спрашивал строго за промахи? Похоже, что нет. То, что они демонстрируют, - это совок совком в чистом (и худшем) виде. Именно так работали в советских провинциальных гостиницах, в которых мне доводилось жить во время командировок. (Как обстояло дело в московских отелях – не знаю: будучи москвичкой, там не останавливалась). А в провинциальных именно так: перекликались громогласно, гремели своими тазами-телегами… Тогда был социализм, безработицы не было, гостиничные тётки своим местом особо не дорожили, уволить трудящегося было трудно до невозможности, взыскать с бракодела и лодыря – было очень непросто. И вот мы видим то же самое на том самом Западе, ради приобщения к которому мы в своё время радостно развалили свою жизнь.

Один из местных разъяснил это положение так. Во Франции практикуется то, что у них называется «положительная дискриминация»: всякого рода цветные, убогие, инвалиды не только не ущемляются в правах и возможностях, а, напротив, имеют больше прав и пользуются разнообразными преимуществами. Например, если на одно и то же место претендуют цветная женщина и белый мужчина, к тому же хорошо говорящий по-французски, предпочтение следует оказать цветной бабе, иначе тебя могут обвинить в расизме, сексизме и т.п. – и понеслось: не отбрешешься. Очевидно, что и уволить цветного труднее, чем белого: могут опять-таки обвинить в расизме. Поэтому с ними предпочитают не связываться, их попросту побаиваются. А раз не связываются – они распускаются и работают так, словно их права даны от века, а рабочие места навсегда обеспечены и защищены советскими профсоюзами. Похоже, что так и есть. И это зримое разложение западной цивилизации. Именно поэтому Марина Ле Пен пользуется большим (и рпстоущим) успехом.

Наш сопровождающий от турфирмы (он всегда ездит с нами), верный своему обычаю, отправился посмотреть на арабские кварталы Парижа. Он и в Бразилии побывал в районе фавел. (Ему можно: он пару лет назад занимал второе место в Москве по боям без правил). Он много бывал на Ближнем Востоке и в Северной Африке. Говорит: это – то. Когда-то был лозунг «Алжир французский», теперь Франция становится (а может, и стала) алжирской. И нет сил этому противостоять. Западная цивилизация больна бледной немочью.

А вот что во Франции хорошо – это малое количество толстяков. Белые француженки вполне нормального веса. Дети даже худенькие. Объясняется это, вероятно, и генетикой, и ещё тем, что там не жуют постоянно и бесконтрольно. Мне кажется, в Париже гораздо меньше точек, где можно купить что-то жевательное, чем, например, в Германии. В Германии увидать на бульваре красномордого гражданина, на ходу жующего сосиску и запивающего её пивом, - самое обычное дело. Здесь – как-то нет. Вообще, есть только за столом, без «перекусов» - отличная привычка.

Ну и следят они, видимо, за собой. Моя подруга Лиза, имеющая родню во Франции (ещё из первой волны эмиграции, послереволюционной) рассказывала. Когда она спросила у своей кузины, слышала ли та о таком Дюкане (автор известной диеты), кузина почти обиделась, словно Лиза спросила, не слыхала ли она о таком Декарте. Диетологи, как поняла Лиза, - это национальное достояние. А успешны люди в том, чему уделяют внимание.

В один из дней съездили в долину Луары, смотреть замки. Любопытно. Мне вообще нравятся башенки, винтовые лестницы. У меня и дома есть башня, которой владеет моя дочка. Оттуда неплохой обзор на соседние участки, но масштаб, конечно, не тот. Любопытно, что в замках в некоторых местах топятся камины, здоровенными поленьями.

Вид с высоты на долину – прекрасный. Луара, на вид такая ленивая, равнинная, говорят, разливается и бывает опасной. Средневековые городишки (или деревушки) очень симпатичные. А истории про герцогов и королей меня как-то не трогают. Пыталась даже как-то себя заинтересовать: нет, не трогают. Поездка слегка утомительная: 14 часов. Но зато прогулялись, пообедали в «охотничьем» ресторане с оленьими головами на стенке и старыми щелястыми балками на потолке. Ели луковый суп, не вкусный, зато французский.

Вообще, французы – природные пиарщики. Как сумели они раскрутить любую свою муру: тот же луковый суп или какие-то дурацкие цветные печеньки. Или меренги, называемые у нас безе. Поскольку я делаю безе, я попробовала их меренги. Сущая чепуха: мои воздушнее и лучше хрустят. Этому нам надо учиться, учиться и учиться – раскручивать любой свой пустяк. Как носятся они со своими вытоптанными и замусоренными бульварами! И молодцы, что носятся. Нам надо освоить то же самое. К сожалению, это должно идти изнутри – гордость собой. Русский человек не склонен к самодовольству. По природе не склонен. Он склонен, скорее, к самоуничижению. Притом искреннему. Мне не известен ни один народ, который бы , как мы любил, ругать себя. Русскому человеку, даже и имеющему вполне приличный социальный статус, очень свойственно считать себя неудачником, а жизнь свою прожитой напрасно и неправильно, зря прожитой. Это очень русское чувство. Оно свойственно и коллективной личности – народу. Мы часто готовы перечеркнуть свою историю и начать с чистого листа. Это, повторюсь, очень русское чувство. И очень вредное, оно нам мешает. Здорово мешает. А вот французы готовы возводить на пьедестал любую свою чепуху и гордиться ею, и выставлять её на показ, и культивировать и нести как высшую культурную ценность. Он вообще позёры, эти французы. Тургенев говорил о специфически французском culte de pose (культ позы), что на русский, по его мнению, и перевести невозможно. Вот и нам бы немножко этого прибавить – умения торжественно нести себя, а не жаться в углу, ощущая себя убогими и второсортными. Этому хорошо бы поучиться у французов. На этом закончу, поскольку есть другие дела.

"АХ ВАНЯ-ВАНЯ, Я ГУЛЯЮ ПО ПАРИЖУ" - Ч.2
рысь
domestic_lynx
Когда бываешь в больших национальных художественных музеях, просто бьёт в глаза вопиющий факт: на рубеже XIX и ХХ века искусство - кончилось. Человечество словно бы разучилось рисовать. Вот вчера ещё умело, и не только умело – совершенствовало это умение: положим, в XVIII веке умели то, чего не умели в XVII-ом. А потом – стоп. Вместо живописи – убогая мазня, вместо архитектуры – огромный, напичканный техникой, сарай. И не моги слово молвить против этой мазни и сараев – заклюют. Чтобы молвить, надо обладать уверенностью в себе на уровне тов. Сталина: тот брутально запретил конструктивизм, велев «осваивать классическое наследие».

Меня всегда поражал в музеях этот переход из XIX в ХХ век – переход от умелости к неумелости. Эта неумелость носит разные наименования: импрессионизм, пост-импрессионизм, экспрессионизм, кубизм, супрематизм, ещё там что-нибудь; сейчас вот постмодернизм явился на сцену, но всё это одинаково убого и примитивно. В этом нет искусства, потому что искусство – это искусность, умелость. А её-то как раз и нет. Не говоря уж о мысли и чувстве. Говорят, что так и задумано? Дети, нарисовав что-нибудь неудачное или написав с ошибками, тоже говорят: «А я не старался!». Вот и современные мазилы так же.

Если во всём этом и есть какое-то искусство, то разве что маркетинговое – умение эту мазню продвинуть на рынок. То есть внушить робкому обывателю, что он – дурак и ничего не смыслит в высшей жизни. Обыватель ведь постоянно озабочен своим «статусом» - чтоб не приняли его за … кстати, за что? В широком смысле – за лоха: за провинциала, ничего слаще репы не едавшего, нигде дальше родного райцентра не бывавшего, Мане от Моне не отличающего.

Не случайно слово «лох» пробрело столь широкое хождение. При всей смысловой расплывчатости оно очень верно выражает весь этот очень распространённый комплекс чувств и смутных ощущений, столь характерный для современного притязательно-пугливого, растерянного, не имеющего внятных взглядов на окружающий мир и себя в нём, обывателя. Наш суетливый современник от всей души презирает серость, лохов, презирает до злобного раздражения, иногда просто до ненависти, и одновременно с этим - пуще огня боится как-то невзначай оступиться и –о ужас! – оказаться одним из них. Лохом оказаться! Я как-то встретила в книжном магазине книжечку Ксюши Собчак о лохах. Полистала. Как она их бедных костерит! Книжечка вроде бы высмеивает лохов, ясно при этом выражая то, к чему автор, скорее всего, не стремился: собственную сосущую озабоченность, как бы не стать этим самым лохом. Обыватель постоянно возводит между собой и окружающими лохами (а они везде, они наступают) умственную стену - вроде той, что Порошенко мечтает построить на границе с Россией.

Вот на фоне такого уморасположения обывателю можно впарить – всё. Довольно намекнуть, что это любят/имеют/там бывают/этим восхищаются все приличные люди («все московские все»), а которые наоборот – те, ясное дело, лохи. Остальное обыватель доделает сам. Он сам будет высмеивать тех, кто не ценит того, что ЕМУ впендюривают, он сам будет стремиться приложиться к престижному, создавая вокруг него ажиотаж и тем самым повышая престиж – словом, он всё доделает сам. Наши люди, не-лохи, – это те, которые имеют (читают, смотрят, посещают) ЭТО – вот универсальная маркетинговая формула, с помощью которой можно втюхать всё, и втридорога. Потому что люди покупают вовсе не товар и не его полезные свойства или замечательное качество – они покупают прирост самооценки. А самооценка у современного обывателя всегда больная, воспалённая. И все эти бутики и высокие бренды – это примочки, врачующие воспалённую самооценку. Примочка позволяет на какое-то время уйти от гнетущего подозрения, что ты – лох. Вполне понятно, что в такой атмосфере впарить можно – всё. От импрессионистов до кубистов и далее по всем пунктам, как объявляют в электричках.

Но это от искусстве, так сказать, со стороны потребителя. А как со стороны, с позволения сказать, творца? Почему вдруг на рубеже XIX – ХХ веков (а в самых передовых странах, вроде Франции, так даже и во второй половине XIX в.) новое поколение художников разучилось, вернее – не научилось, рисовать?

Конец XIX – начало ХХ века – это особое время, время Заката Европы и конца её культуры. Культура не только этимологически, но и по сути вещей связана с культом. Культура, искусство родились из религиозного культа, и художник своим искусством отправлял религиозный культ – так он это ощущал. Художник (любого профиля) искусству служил, как чему-то высшему по отношению к самому себе. Не обязательно он служил Богу, он мог служить Великому и Вечному Искусству.

Разница между холодным сапожником и артистом именно в этом – во внутреннем отношении к своему делу. Разумеется, и в прошлые времена художник получал за свою работу деньги, но деньги были для него не главным, а чем-то побочным. Недаром в артистической среде издавна культивировалось презрение к деньгам, имуществу: есть – хорошо, нет – ну и ладно; не в том счастье. Хорошо эта мысль выражена в известной повести Гоголя «Портрет», которую я очень люблю: герой повести, художник, начав зарабатывать своим искусством деньги, теряет искусство в себе – перестаёт быть художником, артистом, зато становится преуспевающим буржуа. Он становится бойким халтурщиком, в следующем поколении породившим всех этих импрессионистов, кубистов и иже с ними.

Становясь промыслом искусство становится сначала холодным ремеслом, а потом и просто дрянной мазнёй бойких личностей, которые в настоящее время не заслуживают даже высокого звания халтурщиков: халтурщик – это всё-таки какой-никакой умелец, а нынешние постмодернисты, по свидетельству Максима Кантора, (которому я верю, поскольку он из их среды) не способны нарисовать даже кошку. Но к такому блистательному итогу современное искусство пришло не сразу: те, прославившие Монмартр, наверное, так-сяк кошку нарисовать умели.

Максим Кантор – это современный художник, автор длиннейшего автобиографического романа «Уроки рисования». Довольно любопытное чтение; очень советую.


В обсуждаемое время произошло ещё вот что. Аристократические гранды обеднели и впали в ничтожество. Не сразу, не все, но – увы – свой «Вишнёвый сад» был во всех странах: не случайно эту скучноватую пьесу до сих пор играют во всех театрах мира. Настоящих ценителей, которым трудно было подсунут платье голого короля, и одновременно щедрых заказчиков стало гораздо меньше. А на первый план выдвинулся тот самый обыватель, о котором Оргета и’ Гассет в дальнейшем написал своё «Восстание масс». Ему потребовался некий художественный продукт для самоутверждения, и вот его-то одурачить было – пара пустяков. Художник стал устойчиво работать на рынок. Искусство перестало быть культом, а стало чем-то вроде покраски забора. Процесс этот, повторюсь, шёл больше века, и обрёл законченность только в наши дни. На смену художественному произведению пришёл арт-объект. Главное – внушить обывателю, что обладать ЭТИМ – престижно, и цена «объекта» будет зависеть только от силы убеждения. Вроде как сумочка высокой марки.

Когда искусство было культом, никто не ставил вопроса о себестоимости, о трудозатратах и иных подобных прозаических материях. Себестоимость была – любая. Микельанджело, который лёжа расписывал знаменитый потолок, не ставил вопроса о том, сколько это займёт времени, какова альтернативная стоимость этого рабочего времени и каковы условия охраны труда. Он – служил: Богу, великому и вечному искусству, на фоне которого он был маленьким и малозначительным. Когда же халтура институционализировалась, а произведения искусства превратились в арт-объекты, т.е. обычный товар, к ним стали применяться все обычные производственные критерии. Стали снижать себестоимость, упрощать технологию и т.д.

Как-то раз я забрела в забавный Музей наивного искусства в Москве, в Новогирееве. Там показали какую-то картину, где рама вся разрисована мелкими уточками. Экскурсоводша сказала: такое возможно только у любителей: ни один профессионал не будет терять время на рисование уточек вручную. И то сказать: за это время он ещё что-нибудь намалюет! Но настоящие произведения искусства возникали тогда, когда люди не боялись «терять время», когда они вообще мало ценили себя и умели в качестве путеводной звезды нечто, более важное, чем они сами. Они – служили. Тогда получалось искусство. Об этом я думала, сидя в прошлом мае на ступеньках дивно красивого собора в итальянской Сиенне – мраморное кружево, сделанное вручную. А когда человек пуп земли, а цель жизни – деньги, вот тогда искусство становится уродливым. Словом, искусство умерло, когда умер Бог. В душах людей умерла некая высшая инстанция. Культура возникала из культа и умерла вместе со смертью культа. И началось новое варварство – бескультурье. Мы живём в эпоху его цветущей зрелости. А те давние художники Монмартра – это было рассветное утро дня нового варварства. А ведь казалось – новое слово в культуре.

Совершенно не случайно сталинская идеократическая монархия создала своеобразное искусство – хоть поэзию, хоть живопись, хоть архитектуру. Тогдашнее искусство питалось культом: верой в коммунизм – грядущий рай на земле, верой в великий Советский Союз и его блистательные перспективы. Сейчас на ВДНХ открыли остатки ТОГО декора – это по-настоящему красиво. Это искусство закономерно умерло со смертью идеократической монархии.

По некой интеллигентской конвенции, искусство той эпохи в пору моей молодости было принято презирать и оплёвывать. А ценить авангард или хотя бы импрессионистов. Какой приличный человек мог уважать картину «Прибыл на каникулы» или «Письмо с фронта»? Дрянь собачья, совковая агитка! В ненависти к такого рода искусству соединялось много подсознательных чувств и устремлений: в первую очередь, неистребимая обывательская боязнь прослыть лохом, отсталым, потом – интеллигентская любовь к фиге в кармане, показываемой режиму, в-третьих, стремление сбиться в кучу с прогрессивными, модными, непростыми.

Ну ладно, хватит об искусстве, завтра допишу про Париж. Про людей, еду. И про поездку в долину Луары и тамошние замки.

«АХ, ВАНЯ-ВАНЯ, Я ГУЛЯЮ ПО ПАРИЖУ…»
рысь
domestic_lynx
Я в Париже со своими лучшими продавцами - победителями соревнования. Поселились мы в довольно дорогой гостинице – Millennium – Opera на бульваре имени Оссманна (к Османской империи он не имеет отношения, это известный архитектор времён Наполеона III, построивший, кажется, Гранд Опера - довольно безвкусное, на мой деревенский взгляд, сооружение, похожее на торт). Я вообще не люблю помпезно-театральный французский стиль, но речь не обо мне, а для моих продавцов это именно то, что надо: боГато. Для того и потратились на отель 4*, где всё тоже в «османнском» стиле: люстры с висюльками, занавески с кистями, белые высокие двери. Консьержи, правда, чёрные, но это – жизнь. Наша гидша удивлялась: неужто все 80 человек – и в Миллениуме? Даже два раза переспросила. Тётушки гордо отвечали: «Да, все 80 человек. Потому что мы хорошо работаем, и наша компания нас ценит». Собственно, в Париж мы решили повезти тётушек просто ради слова «Париж»: «Она поехала в Париж» - до сих пор трогает обывательское воображение. И не только у нас: мой итальянский приятель, налетав на Алиталии требуемые мили и получив в подарок от компании неделю где угодно на двоих, выбрал Париж, в котором прежде никогда не бывал.

Но вот что забавно. Приезжаем мы в Париж, а тут две тётушки мне говорят: «А когда мы начнём путешествовать по нашей стране? Вот на Байкал бы хорошо…» Чёрт побери: мы потратили кучу денег, а они – на Байкал! Видно, что-то изменилось в воздухе, в атмосфере, что мы, русские, начинаем вспоминать нашу страну. Прежде все стремились за границу, и это было знаком престижа и успеха – отдыхать за границей. А теперь вот потянуло на экскурсии, как выражались в старину, «по родному краю». Мне кажется, пройдёт ещё лет пять – и народ очень охотно будет ездить. За эти годы настроить бы гостиниц, проложить бы маршруты… Я, разумеется, обещала и Байкал, и всё, что угодно, но сама подумала: по родному краю, поди, дороже Парижа встанет. Но вообще-то путешествия наши – полезны. Хотя и влетают компании в копеечку. Но при этом очень мотивируют и сплачивают.

Про Париж я вряд ли скажу что-то ценное: я его не люблю или, правильнее сказать, он оставляет меня равнодушной. Радует разве что то, что могу ещё что-то сказать, и меня понимают, а уж вывески понимаю абсолютно. Впрочем, они все практически дублируются по-английски, и молодёжь говорит по-английски, и в заведениях тоже говорят по-английски, а во всех больших магазинах – плюс к этому ещё и по-русски. И продавщицы, надо сказать, так же бессмысленны, как и у нас. «Вам помочь?» - Я обычно отвечаю: «Помогите». Тогда она впадает в ступор: ни посоветовать толково, ни сообразить, что лично мне могло бы быть к лицу – таких задач они перед собой не ставят. Что в Москве, что в Париже. Это нас сближает.

Мы живём рядом с Галереей Лафайет, так что двинули туда. Высокие марки можно охарактеризовать двумя словами: дорого и глупо. Марки средние живо напоминают Марьинский Мосторг рубежа 70-х и 80-х годов (был такой универмаг в Марьиной Роще; может, и сейчас есть). Вообще, происходит зримая деградация ширпотреба. Видимо, компаниям приходится вкладывать в развитие бренда, а на физическую реальность не остаётся, говоря на военном языке, сил и средств. Вот мы накануне зимы. Зима во Франции, конечно, не такая, как в России, но хорошо бы купить что-то шерстяное. Так нету! Всё смесь какая-нибудь, где шерсти хорошо, если половина. Исключения есть, но не многочисленные. И чтобы тебе ещё и понравилось – такое совпадение весьма маловероятно. При этом в мире гигантское количество шерсти. У нас в Ростовской области производство шерсти умирает (уже умерло) по причине отсутствия сбыта. И при этом невозможно купить шерстяную вещь. Этот дурацкий акрил отвратителен. Да, он дешевле шерсти, но зачем он? Вот принять бы у нас закон: только натуральные материалы в одежде – возродилось бы производство шерсти. Только нужна долгоиграющая политика. А хорошо бы – и к санкциям подверстаться… Но это – мечты.

В целом цены на одежду-обувь во Франции процентов на 20 выше, чем в Италии. Так что шопинг в Париже – неудачный. Да я-то, собственно, и не стремлюсь ни к каком шопингу. Но наши тётушки его обожают.

Никакого особого парижского шика, на мой взгляд, сегодня нет. Может, когда-то он и был, но сейчас европейская уличная толпа везде одинаковая. А может (очень возможно), его никогда и не было, а придумали этот самый шик сами французы и долго и с убеждением повторяли, так что и другие поверили. Особенно, русские, для которых Франция со времён Елизаветы Петровны была, как выразился неизвестный автор 18 века, «отечеством мысли и воображения».

А может быть, одинаковость облика современных людей – это то самое предсмертное смешение, о котором говорил когда-то Константин Леонтьев. В Париже люди одеты серо и нефантазийно. Куртёнка, плащишко… При этом, странное дело, продолжают что-то покупать, хотя и не слишком активно. Зачем? Ещё одна безликая вещица? Интерес к элегантной одежде, странным образом, остался и живёт - в русских. Наша гидша одета «всегда по моде и к лицу», как сказано, кажется, про мать Татьяны Лариной. Впрочем, мода сегодня – очень размытое понятие: в магазинах new arrivals неотличимы от того, что распродаётся с прошлого сезона. Но русские всё-таки стараются подбирать сумку под туфли, шарфик какой-нибудь кстати привяжут… Наши тётушки из какого-нибудь Оренбурга легко затыкают за пояс парижанок: наши провинциалки имеют вид гораздо более столичный. В Европе сейчас считается, что сумка и туфли не должны совпадать по цвету, это-де устарело. А как это может устареть, когда это – красиво? Есть некие законы красоты, коренящиеся уж не знаю в чём – наверное в природе человека, и согласно этим законам нужны некие повторы: в цвете, в форме. Это требуется в архитектуре, в живописи, и в костюме тоже. Наши это ещё понимают. Так что мы – последние хранители заветов элегантности. Мне кажется, поэтому русских женщин так хвалят – именно за элегантность, т.е. за внимание к своей внешности, а не за неземную красоту, как принято считать. Немки – те вообще, по-моему, никогда не смотрятся в зеркало, даже при покупке одежды. Парижанки всё-таки в зеркало смотрятся: среди них иногда встречаются одетые с некоторой продуманностью. И ещё что их роднит с русскими – они пользуются макияжем. Многие покрывают физиономию жидкой пудрой. Разумеется, в семье не без урода: я почти вовсе не крашусь, только иногда губы. А покрыть морду штукатуркой – мне подумать противно, но в целом русские всё-таки обычно красятся. Немки, шведки – крайне редко, почти никогда. Даже губы не красят. И ещё можно встретить парижанку на каблуках. В Швеции – никогда. Чаще встретишь шведа, расхаживающего босиком в любую погоду: это у них такая мода (во всяком случае, несколько лет назад была), а вот женщину на каблуках в Швеции если и встретишь, то наверняка – не шведку.

Вообще, красота уходит из мира. Уродлива современная архитектура. Вся. Притом уродлива не от бедности, а уродлива – в богатстве. Здесь в Париже нам показали какой-то оперный театр, сооружённый в современном стиле, - редкостное уродство. Про современную живопись – и говорить нечего. Любопытно, что уродская живопись родилась тут – на Монмартре, куда мы сегодня ходили с гидом (это совсем близко от нашей гостиницы, как выяснилось). Молодые художники, по-видимому, не слишком умеющие рисовать, как-то сумели убедить буржуазную публику, что их мазня – это не мазня вовсе, а новое слово художественной истины. Так родились сначала импрессионисты, а потом и все остальные. Тут действует простой эффект: каждому в отдельности ЭТО кажется дрянью, но он боится прослыть отсталым и говорит, что это очень интересно и замечательно. А то подумают, что он провинциальный лох. При правильной постановке маркетинга маленький мальчик, который может крикнуть, что король голый, - своевременно обезвреживается. Обезвреживают его те же самые обыватели, которые боятся прослыть лохами, которые не способны понять Гогена или Пикассо. Внутри себя обывателю нравится, положим Делакруа (в случае обывателя французского) или Репин – в случае русского, но он боится в этом признаться даже самому себе и объявляет, что ему нравится Пикассо или Кандинский. Потому что он знает, что Делакруа или Репина любят только лохи, а лохом он быть не желает. Жулики от искусства уж сколько десятилетий не могут простить Хрущёву того, что он с народной прямотой высказал советским абстракционистам то, что о них думал. И это понятно: Хрущёв сыграл роль мальчика из сказки о голом короле, а этого допускать никак нельзя.

На Монмартре гид рассказал множество забавных историй, как кто-то из импрессионистов выдал за гениальное произведение то, что намалевал осёл хвостом и всякое прочее. Показал множество домов знаменитостей – вообще он был в ударе.

Сейчас надо бежать на ужин. Завтра будет много времени в аэропорте – продолжу, даже картинки выложу.

ЗАСТОЮ - 50
рысь
domestic_lynx
В этом октябре – юбилей: 50 лет назад началась брежневская эпоха, прозванная впоследствии Застоем. Продолжалась она около двадцати лет (18 лет брежневского правления + три года Андропов и Черненко). А там пришёл Горбачёв – и советская власть (и советская жизнь) покатилась под откос.

За четверть века, что прошло с тех пор, тот брежневский Застой подёрнулся ностальгическим туманом (как в известном романсе «Утро туманное, утро седое») и теперь кажется и не застоем вовсе, а золотым веком стабильности, скромного достатка и патриархального уюта. Всё чаще появляются публикации, где авторы убеждают: это было лучшее время советской жизни, да что советской – всей истории нашего народа с начала времён. Жили-де не богато, зато тихо, предсказуемо, гарантировано. А потом пришли злые люди и всё порушили по наущению американцев. В воздухе нынче разлита ностальгия по всему советскому: даже в гламурном ГУМе, где цены – не подступись, открыли кафе, стилизованное под советскую столовую, и оно не пустует; я и сама с удовольствием там однажды поела. По данным Левада-Центра, 56% опрошенных считают Брежнева лучшим правителем России ХХ века.

Несколько лет назад мне привелось очутиться в местной ячейке одной из главнейших политических партий. Мы беседовали непринуждённо о том-о сём. И вот один из тамошних деятелей высказал, как нечто, очевидное: нечего выдумывать, при Брежневе всё было нормально и правильно. Вот и надо так сделать. Человек этот был сравнительно молодой, личной сознательной памяти о тех временах он иметь не мог, но вот такое верование – имеет. Это некая коллективная политическая ностальгия.

Ничего специально русского в этой ностальгии нет. Мы – в тренде. В мировом. В том смысле, что во всех странах люди со страхом смотрят в будущее и с тёплой печалью – в прошлое. Отсюда мода на стиль бабушкиной усадьбы в интерьере. Модная потёртость, прозванная «шебби-шик»: наивные цветочки, небрежно покрашенная мебель, где сквозь краску проглядывает структура дерева, слегка поеденного жучком. Давно известно: архитектура, интерьеры, вообще дом - лучше всего отражает интегральное самоощущение эпохи. Вот сегодня оно такое: хочу назад, в детство, к бабушке-старушке.

Или к дедушке – Брежневу.

Мне такие мысли (весьма распространённые) кажутся очень опасными. В них – прискорбная обломовщина, нежелание идти вперёд и думать собственной головой. Потому что если чуть-чуть подумать, то станет ясно, что возвращаться нам – некуда: позарастали стёжки-дорожки в советское прошлое. Но это не всё. Упадок и развал Перестройки был как раз реализацией дурных вожделений Застоя. Наше Сегодня – во всём его гротескном уродстве и стыдобе – это реализация наших тогдашних мечтаний. Это реализация нашего коллективного бессознательного. Не случайно говорят: аккуратнее с мечтами – они могут сбыться. Вот и сбылись…

Эпоха Брежнева была в широком смысле временем отдыха. От чего отдыха? Да от всего. От ужасов войны, послевоенного труда на износ. От общей тягости и строгости жизни, от гнёта ответственности, которая довлела над всеми – от наркома до мелкой типографской корректорши. (В фильме Тарковского «Зеркало» корректорша ночью сообразив, что пропустила ошибку, в темноте бежит, чтобы исправить; вот поэтому-то книжки той поры можно было использовать как орфографический словарь).

Это было время отдыха от серьёзности и ответственности. Предыдущая эпоха была эпохой большой серьёзности. Посмотрите на фотографии и картинки, изображающие кого угодно – хоть студентов, хоть школьников, хоть детсадовцев. Они все – серьёзны. Не хмуры – именно серьёзны. Да, юмор, смехи-потехи – были. Но им было отведено строго определённое место и время: последняя страница в журналах, карикатуры, комедии. Но и комедиям с карикатурами вменялось быть поучительными, «исправлять нравы», как выражались в эпоху классицизма.

Как-то раз, ожидая кого-то на станции метро «Парк культуры – кольцевая», я рассматривала медальоны с горельефами, изображающими времяпрепровождение трудящихся в Парке культуры. Как они все серьёзны! Даже танцующая парочка танцует ответственно: не флиртует, не развлекается даже – вершит культурную революцию.

Собственно, уже после смерти Сталина государственное давление на маленького человека было ослаблено. При Хрущёве практически никого не сажали, но там была сплошная дерготня: укрупняли-разукрупняли совхозы, урезали приусадебные хозяйства, разгоняли министерства и на их место организовывали совнархозы… При Брежневе всё стало тихо, а начальники порою сидели на своих местах десятилетиями, нередко до смерти. Таким, например, был руководитель отрасли, в которой проработали всю жизнь мои родители – станкостроения. А.И. Костоусов руководил отраслью по сути дела с 1946 г. аж до 80-го, когда глубоким стариком ушёл на пенсию.

Брежнев был очень подходящей фигурой для той эпохи, даже, можно сказать, её зримым выражением, персонификацией. Добрый, душевный, как вспоминают знавшие его люди, бонвиван, любитель «женщин и машин». Именно такую фигуру вызвал из народной толщи и вознёс исторический рок.

В предыдущую эпоху Брежнев честно воевал и славно трудился, восстанавливая разрушенное Запорожье, где по сю пору в старшем поколении живёт о нём благодарная память. Моя свекровь рассказывает, что в 44-м вернулись из эвакуации на руины, а в 50-м её семья (отец был мастером на Запорожстали) въехала в новую квартиру. При этом сначала восстанавливали заводы, а потом уж строили жильё. Любопытно, что моя свекровь прямо-таки запрещает домочадцам дурно говорить о Леониде Ильиче – именно за восстановление Запорожья. Ну а потом, перспективы как-то потерялись, цели утратились, и осталась одна цель жизни: жить чтобы жить. Просто так. И мне кажется, что и в старческой немощи Леонида Ильича, его косной речи, было нечто символическое. Глядя на него, думалось: этот человек скоро умрёт. Глядя на окружающую жизнь, тоже невольно думалось: эта жизнь должна умереть. Она, собственно, и умерла…

Часто говорят о великих промышленных, военных и хозяйственных свершениях той поры. Верно, сделано было много. Нельзя не отметить, и это надо твёрдо уяснить и повторять тем, кто ещё не понял: сегодня мы живём исключительно на ТОМ наследстве. Запасы ископаемых были разведаны, газо- и нефтепроводы проложены – всё тогда. И «ядерный щит Родины», препятствующий нашим западным друзьям просто прийти и взять что требуется голыми руками, - тоже был в значительной мере создан тогда.

В брежневскую эпоху люди ещё работали. Жив был некий «страх божий»: «чувство ответственности за порученный участок работы» (как тогда было принято выражаться на собраниях трудовых коллективов) – так вот это самое чувство всё-таки так-сяк присутствовало, хотя и зримо деградировало. Не случайно Андропов, придя к власти, принялся за водворение элементарной дисциплины, типа нахождения на работе в рабочее время, а Горбачёв взялся за борьбу с пьянством. Уже эти два факта показывают, что порядок был неважный. Но всё-таки тогда – работали. То ли боялись, то ли стеснялись, чтобы вот так взять и в открытую бездельничать и тунеядствовать. Да это и технически невозможно было.

Но тогдашняя работа - была инерцией прошлой эпохи, даже не хрущёвской – сталинской. Жизнь огромной страны вообще чрезвычайно инерционна, и повернуть её – непросто; в всяком случае, на это требуется время. Люди начинают мыслить, чувствовать, веровать по-новому, а действуют – ещё по-старому. И только спустя время это новое мироощущение, новые мысли и чувства – реализуются в физической реальности.

Маркс когда-то писал об «отставании сознания от бытия»: бытие-де уже новое, а сознание ещё не подстроилось. Мне думается, дело обстоит прямо противоположным образом: бытие несколько отстаёт от сознания. Вернее так: бытию надо некоторое время, чтобы подстроиться под новый тип сознания. Под сознанием я подразумеваю не столько теоретизирующую работу рационального ума – всякие там политэкономии с философиями. То, что создаёт новую реальность, - это скорее новые верования, новое интегральное чувство жизни, новое мироощущение. Вот это и есть реальный «базис» экономики, а вовсе не наоборот, как многие до сих пор думают под влиянием школярского истмата. Редко кто сегодня считает себя марксистом, а вот в так называемый «примат экономики» - верят довольно массово, особенно в научных кругах.

Отставание бытия от сознания многие наблюдали в своей трудовой жизни: начальник ещё энергичен, грозен, распорядителен, но… в душе, он уже ушёл на пенсию. И это чувствуется, какие-то от него исходят пенсионерские флюиды. И служащие понимают: все строгости и призывы – не всерьёз. Именно так происходило в брежневскую эпоху: ещё продолжали строить заводы, запускать ракеты, проникать, как выражались тогдашние восторженные журналисты, «в глубины микро- и макромира», а мечты… мечты были совсем не там. Мечты были домашние, бытовые – застойные. Что это за мечты? Да самые обычные: квартирку получить в приличном районе, облепить сортир чешской голубой плиткой, сына во Внешторг пристроить, дочку на кафедру. Размер мечтаний (как и размер квартир и разлапистость люстр) был разный, а тематика мечтаний – единая. Бытовая.

Стиль брежневской эпохи – это стиль отдыха, частной маленькой жизни, быта, жизнеустройства. Помните, у Маяковского: «Я желаю, очень просто, отдохнуть у этой речки». Вся жизнь стала обывательской, она была заточена на создание своего маленького уютика. Отсюда возник культ ширпотреба. А поскольку западный ширпотреб был неизмеримо лучше нашего, то естественным образом возник культ ширпотреба западного.

Культ западного ширпотреба естественным образом перетекал в культ Запада. Собственно, у русской интеллигенции западничество в крови, она всегда жила с головой, повёрнутой на Запад. ВСЁ, что исходило «оттуда», было по определению лучше нашего. Например, советские производственные романы было принято презирать (нудьга, дрянная совковая агитка), а вот производственные романы Артура Хейли – было принято читать и уважать. Среди интеллигенции было принято презирать газету «Правда»: цековская пропаганда. Моя сотрудница, работавшая в те времена в НИИ, рассказывала, что у них был в ходу такой иронический вопрос: «Ты что, это в «Правде» вычитал?» - значило: дурак ты, и уши холодные. Цековскую пропаганду презирали, а цереушную (впоследствии госдеповскую) – всякие там «Свободы», «Свободные Европы» - этому, напротив, уважительно внимали.

Но главное, за что уважали Запад, - это, безусловно, ширпотреб. «Импорт», «дефицит» - вот о чём реально мечтал советский человек эпохи Застоя. Разумеется, были исключения, да и накал мечты был разный – в зависимости от темперамента и личных свойств натуры, но тенденция такая была, и она была – выраженной.

Возникала, словно поветрие, мода на что-то. Например, очень вдруг всем позарез стало нужно приобрести хрустальные вазы. А потом почему-то хрустальные люстры. Просто жить без них не могли. Или ковры изделия люберецкой фабрики. На ковры даже «писАлись» - т.е. записывались в профкоме по месту работы. Потом на них существенно повысили цены, и они появились в повсеместной продаже. Забавно, что первая наша с мужем совместная покупка был именно ковёр. Зелёный, люберецкой фабрики, он жив и поныне. Забавно, что, оказавшись в Эмиратах, я неизвестно зачем купила настоящий персидский ковёр – видимо, какой-то микроб любви к коврам жил во мне все эти годы. Хотя в те далёкие времена я играла (внутри себя) роль интеллектуалки, которая выше этих обывательских заморочек.

У моей подруги была соседка – буфетчица тётя Нина. Буфетчица сколотила некоторое состояние путём мелких мошенничеств – недолива того, недовложения сего… И накупила себе ваз и ковров. «Приду с работы, сяду на диван, под ногами – ковёр, на «стенке» (мебельной) – вазы. И сижу себе, девочки, - ну как королева!» - делилась своими жизненными достижениями тётя Нина.

А ещё почему-то было принято приобретать – «брюллики», т.е. бриллианты. Хоть малюсенькие, но настоящие. Бриллианты вообще крайне редко бывают красивыми, для этого они должны быть заметными, т.е. большими, в 2-3 карата, не меньше, но в те времена об этом, понятно, и речи не было. Тогдашние «брюллики» были скорее неким символом высшей жизни, чем настоящим богатством или даже украшением. Но мода на них была. Все удачливые продавщицы стояли за прилавком в бриллиантах. Уже в 90-е годы мы создавали совместное предприятие, куда входила тульская овощебаза. На этой почве я познакомилась с директрисой овощебазы и её подручными. Все дамы предстали с красным маникюром и с бриллиантами в ушах и на руках. И напомнили мне далёкую юность.

Эти дамы стали реальными героинями нашего времени, как когда-то ими были Стаханов с Пашей Ангелиной. Борец и созидатель уступил место обывателю. И произошло это потому, что народу не дали яркой, влекущей цели. Цели, по существу вещей, религиозной. Если целью жизни является «жить чтобы жить» - на первое место выдвигается обыватель. Он и выдвинулся.

Именно поэтому наш народ так легко дал развалить Советский Союз и вообще советскую жизнь. Обыватель был куплен Западом даже не за стеклянные бусы, а за смутные обещания этих бус. Точно так сегодня наши украинские братья готовы на всё ради возможности беспрепятственно ездить в Евросоюз.


Сказать, что руководство страны совсем не понимало тех процессов, которые происходят в народе, чем народ живёт и чего хочет, - нельзя. Мне кажется, кое-что понимало. Хотя, конечно, все наши тогдашние начальники были люди пожилые, попросту, старые, прожившие трудную жизнь, и мысль о том, что молодой девушке по самое «не могу» хочется иметь сапоги-чулки (были такие), а парню – кассетный магнитофон, и от этого зависит их патриотизм и готовность трудиться на благо родины и сражаться за неё – вот это им было НЕВМЕСТИМО ПОНЯТЬ, если воспользоваться забавным выражением Солженицына. Просто в голову не влезала такая мысль, настолько разнокалиберные были эти вещи – сапоги и Родина. Но на самом деле, именно так и было. Ведь ребёнок плачет-заливается, что у него нет какой-нибудь муры – например, модной обложки на сотовый телефон, и не греет его мысль о том, что у него есть вкусный и питательный обед, хорошая светлая комната и возможность ходить в бассейн. Дай прикольную обложечку на телефон с заячьими ушами!

Так вот. Ощущение какого-то брожения в народе – было. Нет, не свободы слова, не возможности встречаться с иностранцами хотелось нормальному массовому советскому человеку. В конце концов, большинству было ровно нечего сказать и в пределах отпущенной свободы, а иностранцы – какие иностранцы в Туле или в Кирове? Нормальному массовому советскому человеку хотелось – барахла. Как-то пошире хотелось пожить, поярче, понаваристее - поинтереснее. Вот правильное слово – поинтереснее. Взрыв смешного, убогого советского консумизма коренился именно в этом – в неинтересности жить. Человеку важнее хлеба – интерес, азарт, какое-то кипение жизни. Если этот интерес есть – можно мириться и с бытовой неустроенностью и с отсутствием сапог-чулок. Всё борцы с лишним весом знают: когда тебе жить интересно – есть забываешь и само собой худеешь, а когда скучно – хочется себя полакомить чем-нибудь, всё равно чем.
Начальство озаботилось, видимо, что люди интересуются не свершениями пятилеток, не трудами основоположников, а мебельными «стенками» и чешским кафелем. Именно тогда в прессе началась возня о мещанстве и бездуховности. Советские писатели и публицисты мигом пристроились и – понеслось. В газетах появлись соответствующие рубрики, вроде «Люди и вещи», где утверждались, в принципе, верные мысли: не мы для вещей, а вещи для нас.

В «Комсомольской правде» была такая журналистка Елена Лосото, которая с темпераментом Савонаролы клеймила «мещанство». Вообразите, сколько раз я должна была увидеть её фамилию, чтобы помнить через десятилетия. Ещё одним заметным автором, регулярно писавшим на эти темы, был Леонид Жуховицкий, здравствующий и поныне. Его необычайно ценила наша классная руководительница и использовала в своей работе с нами. Помню, он где-то писал о молодой девушке, которая исступлённо хотела приобрести дублёнку с цветами, вышитыми по подолу (были такие), и всё ей как-то не удавалось, что-то мешало, она впадала едва не в отчаяние… в общем, не помню, чем там дело кончилось. Но помню мысль Жуховицкого, верную в своей основе: девушке не хватало не дублёнки с цветами, а – любви. У подруг был какой-никакой любовный опыт, а у героини дублёночной истории – пока никакого, вот она и хотела как-то его компенсировать цветами по подолу. Жуховицкий вообще всегда был несколько сдвинут в сторону любви, но мыслил он верно, только надо было чуть шире ставить вопрос: дублёнка и погоня за нею нужна ей была в первую очередь ради жизненного интереса, впечатления, приключения. Одним из общедоступных видов этого интереса является, безусловно, любовь, роман, интрижка – что хотите. Но не только. Скажем, предпринимательство, делание денег, на мой взгляд, даёт больше драйва, но это как на чей вкус.
Вот драйва-то и не было! Естественный драйв – война, разруха, восстановление – прошёл. Жизнь стала спокойной, устроенной – и вот вдруг оказалось, что она – серая и скучная. Простые люди, когда им чего-то смутно не хватает, обычно считают, что им не хватает денег, имущества, барахла, удобств жизни, вкусной еды. На самом деле, не хватало не только и не столько потребительских благ, сколько вообще жизненных впечатлений. Приключения не хватало. В какой-то степени потребительские впечатления – это тоже впечатления, для многих – единственно им доступные. В сущности, именно так живёт обывательская масса на Западе, и ничего, нормально. Помню, меня прикалывало в Италии: каждый сезон модным становится какой-нибудь новый цвет – то всё вдруг в зелёных тонах, а то – в сливовых, а то серость в моде. Интересно же!



Сегодня мы с умным видом рассуждаем о «предательстве элит» – словно это что-то объясняет. А элиты – они что, с Луны свалились? Это те же наши родные обывательские массы, только чуть побойчее, сумевшие протыриться по комсомольской и партийной линии. Что вверху, то и внизу, что внизу, то и вверху, - говорят на Востоке. Правильно говорят…

Кстати об элитах. В 70-е годы вошло в моду суетливое жизнеустройство детей. По-видимому, тренд был срисован с самого верха. Дети высшего начальства уже не становились лётчиками и ракетными конструкторами, как сыновья Сталина и Хрущёва. Сын Брежнева Юрий Леонидович был на рубеже 70-х-80-х заместителем министра внешней торговли. Как говорится, почувствуйте разницу. Детей старались пристроить куда-нибудь поближе к загранице: если не в МИД (он всё-таки не резиновый), то во Внешторг или хоть управление внешних сношений какого-нибудь министерства. Чтобы потом поехать в «длительную командировку» (как тогда выражались) за границу. Устраивали в Академию внешней торговли – всё с той же целью. Ещё один вектор жизнеустройства – высшая школа. Но это больше для девочек, т.к., считалось, нет лучше стези для женщины, чем преподавать в вузе: ни за что не отвечаешь, и публика интеллигентная. Но бывали и мальчики «доценты с кандидатами». Их тоже старались пристроить хоть на какую-нибудь стажировку за границу. В общем и целом, идеалом работы было: сидеть в чистом месте и ни за что не отвечать. Вам это ничего не напоминает? Вот-вот, нынешние офисные идеалы: 3 К – кофе, кондиционер, клавиатура.
То, куда идут дети начальства, - очень показательная вещь. Это люди, имеющие максимальное количество степеней свободы. Они в высокой степени могут выбирать. Вот при Брежневе они стали выбирать МИД, Внешторг или кафедру. В то время никто из «чистой» публики не рассматривал завод или совхоз в качестве нормального, желанного места работы. Именно поэтому спустя десяток лет мы радостно развалили нашу промышленность.

Пишу это и вспоминаю отдельные судьбы моих знакомых. Придёт время, быть может, сумею о них рассказать…

Был и ещё один аспект, проливающий свет на приватизацию. Воровскую, криминальную - какую там ещё… Отправив сына за границу, советский начальник тем самым не решал окончательно и бесповоротно проблему его жизнеустройства. Из-за границы люди рано или поздно возвращались – и опять надо устраивать. Хорошо если папаша в силе, а если ушёл на пенсию? Тогда у сына никаких перспектив: его с радостью попрут с занимаемого места, тем более, что желающие на эту табуретку имеются. Мне кажется, именно отсюда растёт наша приватизация. Руководящие отцы - не для себя, а едино для кровиночки – захотели стать владельцами того имущества, которым прежде лишь управляли. Чтобы можно было передать по наследству и тем самым закрыть вопрос жизнеустройства потомства. Разумеется, всё пошло не по тому пути, имуществом овладели более шустрые и «витальные», но изначальным импульсом было, как мне представляется, именно это. Быт, жизнеустройство, а там трава не расти - вот был истинный лозунг брежневской эпохи.

Вся возня Перестройки, всё это «демократическое движение», все эти многотысячные митинги, страстно поддержанные народом (да, да, дорогие товарищи, Перестройка пользовалась огромной, поистине всенародной поддержкой!) – всё это было бунтом народных желаний и притязательных вожделений.

Мы впопыхах как-то не заметили, что наша капиталистическая революция, развалив народное хозяйство и доведя инфраструктуру до точки, вполне даже удовлетворила эти притязательные вожделения.
А что?
Хотели ездить за границу – теперь объездись, турбюро на каждом шагу.
Хотели свободы самовыражения – самовыражайся сколько влезет. Отвергают тебя СМИ – пиши в интернете. Не умеешь – пиши «каменты»; некоторые на этом даже, говорят, карьеру делают.
Проклятую прописку, попирающую важнейшую свободу – свободу передвижения и выбора места жительства – отменили. Ну и что, что все сбежались в столицу, а провинция оголена, но ведь хотели-то именно этого!
Ну и так по мелочи. В институт, например, можно поступить на раз: никаких тебе экзаменационных треволнений – заплатил и порядок. И специальности всё лёгкие, гуманитарные – не об этом разве мечталось?
Хотели читать не нудные производственные романы или унылую совковую публицистику, а занятные детективы и слезливые романы – вот они тебе, целыми полками в любой книжной лавке стоят. По ТВ не про то, как задули какую-нибудь нудную домну или сколько засыпали в закрома Родины, а всё интересное: про звёзд, про секс, ну, сами знаете.
В армии служить не хотели – так сегодня приличные люди и не служат, а служат нищебродские лохи и убогие лузеры. И дело идёт к наёмной армии.
Ну и – last, but not least - ШМОТОК! ШМОТОК! ШМОТОК! «Товаров импортного производства» (как писали на своих ларьках первые кооператоры) очень хотелось народу. Так их теперь завались! На каждом углу.
Вот этого весь советский народ, как один человек, в едином порыве жаждал, желал и призывал. И это – явилось. Правда, при этом развалилась страна и её экономика. Этого, разумеется, народ желать не мог, но и понять, как это всё устроено тоже не мог, да и не думал он об этом – это вообще за пределами его понимания.

Так что ностальгически вспоминая «дорогого товарища Леонида Ильича Брежнева» и его эпоху, нельзя забывать: позор и провал Перестройки и того, что за нею воспоследовало, было заложено и духовно подготовлено в брежневскую эпоху. Это не повод пинать покойного Леонида Ильича: он – часть нашей истории, да и личные заслуги его велики. Так что восстановить мемориальную доску на доме – хорошая инициатива. Я бы и музей-квартиру соорудила – хотя бы чтобы показать, что «партократы» жили хоть и пошире рабочих, но далеко не так наваристо, как нынешние «успешные» чиновники.

В бреженвскую эпоху у народа не оказалось вождей, а у вождей – не оказалось идей. И тогда пришёл Обыватель. Кстати, была такая пьеса, я смотрела по ней спектакль (не помню ни автора, ни театр, ни сюжет) – «Смотрите кто пришёл». Вот он тогда и пришёл – обыватель. Он всегда приходит, когда нет больших идей. Пришёл и развалил Советский Союз. Продемонстрировав тем самым, что наше общество было идеократическим, т.е. держалось на большой идее. Вынь эту идею – и всё развалится. Как и произошло.

You are viewing domestic_lynx