ПРОДОВОЛЬСТВЕННЫЕ КАРТОЧКИ: ЗАТРАТА ИЛИ ПРИБЫТОК?
рысь
domestic_lynx
Возобновились разговоры о введении продовольственной помощи малоимущим. «1-я серия» была осенью 2015 г. Тогда
Минпромторг выдвинул программу продовольственной помощи нуждающимся.

Программу помощи Минпромторг предлагал тогда провести в два этапа. Первый – карточки, второй (2018-2010 г.г.) -
социальные кафе и столовые.

Вообще-то, в нашей стране, где жива память о скудости и голодухе, само слово «карточка» звучит тревожно. «По карточкам» - значит скудно и плохо, «по карточкам» - значит, докатились. Но нужно уметь отличать слова от сути явления. Те, давние, карточки были инструментом т.н. рационирования, т.е. распределение ресурсов, которых не хватает, таким образом, чтобы все граждане имели хотя бы понемногу. Так делают все страны во время войны, например.

Сегодня предполагается не рационирование. Это другой тип карточек. Это продовольственная помощь неимущим. Такая помощь есть во всех богатых странах, с которых мы пытаемся брать пример. В США продовольственные талоны получают более 45 млн. человек при населении в примерно 324 млн.

В США продуктовая помощь неимущим - это одновременно и существенная помощь фермерам, т.е. форма субсидирования сельскохозяйственной отрасли. По-видимому, у нас тоже ставится задача: помогая неимущим, помочь одновременно и сельхозпроизводителям.

В чём главные трудности?

В первую очередь – понять, кто неимущий, а кто – ничего себе. У нас экономические процессы часто находятся тени, и понять их – весьма непростая задача. Граждане и государство находится в симбиозе взаимного кидания. Обмануть государство у нас не стыд, а доблесть.

К примеру, каждый знает: пенсионеры – это самые неимущие граждане. «Нищий пенсионер» - устойчивый фразеологизм. Но они очень разные – «нищие пенсионеры». Например, работодатели охотно берут начинающих пенсионерок на работу: тётушки ещё полны энергии, ответственны, бодры, многие не имеют семейных обязанностей, значит, могут и задержаться, и поехать в командировку. Не работники, а мечта. И главное - их можно использовать нелегально: они не заинтересованы в социальных отчислениях на будущую пенсию, поскольку и так её получают. В малом и среднем бизнесе таких - пруд пруди. Очень часто они оказываются более состоятельными, чем их сослуживицы, занимающие ту же должность, но не получающие пенсии. Реальный пример. Пожилая дама, за 60, получает маленькую пенсию, работает нелегально в торговой организации, где получает хорошую зарплату. Плюс сдаёт квартиру в ближнем Подмосковье своему собственному племяннику. Как они там рассчитываются по-семейному – трудно определить, по документам ничего этого не значится. Для статистики она – «нищая пенсионерка».

Я уж не говорю о громадном числе всякого рода нянь, репетиторов: этот пенсионерский малый бизнес – целиком в тени.

Они проявят сознательность и не будут получать пособие? Очень маловероятно, что какая-нибудь пенсионерка откажется от талонов на том основании, что у неё есть дополнительные доходы и она сама может купить еду. А доносить друг на друга у нас граждане не привыкли: это не Германия, где граждане охотно и с убеждением «стучат» друг на друга. И это, надо сказать, единственный способ определить, как подлинно обстоит дело.

Так что вопрос сложный. Без капиллярного контроля по месту жительства не решаемый. А кто будет этим заниматься? Участковый? У него, наверное, своих дел невпроворот…

Когда-то в начале ХIX века, в Англии распределением субсидий бедным, проистекающих из т.н. poor tax, занимался приходской батюшка: он, предполагалось, хорошо знал свою паству и был справедлив. Одним из тех, кто занимался этой работой, был знаменитый Мальтус, чьё имя впоследствии стало символом социального дарвинизма и чуть не людоедства. А «поп Мальтус» (как звал его Ленин) всего-навсего заметил: чем больше помогают бедным, тем больше их становится. Помощь бедным ведёт к увеличению их количества и вообще бедности как общественного явления – того, что в Англии называли пауперизмом.

В любом случае, без конкретного, персонального знания своей «паствы» сколько-нибудь справедливого распределения любой помощи – не получится: помощь со значительной вероятностью попадает не туда, куда метили организаторы. Получится, как рассказывала мне ещё при советской власти заведующая детсадом: «Если вижу: едет на белых «жигулях» в фиолетовой дублёнке (тогда это был символ жизненного успеха - Т.В.) – значит, везёт справку на бесплатное дополнительное питание». Ничто не ново под Луной.

В моё детство, помню, подкармливали в школах детей из малоимущих семей. На класс выделяли какое-то количество бесплатных обедов, завтраков, давали молоко ослабленным детям. Так вот я постоянно примазывалась к ослабленным, хотя была румяна и толстощёка. Но кипячёное молоко, да с пенкой все нормальные дети терпеть не могли, а я пила с удовольствием.

Я бы и сейчас организовала питьё свежего молока в школах. И яблоко бы давала детям бесплатно. От местных фермеров. Я бы назначала поставщиков по жребию или по очереди, а не по конкурсу – универсальному источнику коррупции.


Можно пойти по пути бесплатных столовых, что тоже известно с незапамятных времён. Но общепит имеет высокую добавленную стоимость, а потому этот путь гораздо более расточителен. Разумнее от него отказаться.


Уверена: активная продовольственная помощь населению могла бы при правильном подходе к делу стать важным стимулом развития сельского хозяйства. Для успеха дела надо выполнить свои же, но забытые предначертания. Главным образом устроить логистические центры, обещанные ещё осенью 2015 г. Если бы животноводы могли сдать животных на государственные бойни, получив приличную цену – они могли бы существенно увеличить производство свежего мяса, которое планируют раздавать по карточкам малоимущим. Сегодня сдать мясо – очень трудно (по крайней мере, у нас, в Ростовской обл.), потому приходится сдавать по очень низкой цене этническим группировкам, которые контролируют этот бизнес.

И свежих овощей и фруктов селяне могли бы произвести значительно больше, будь возможность их легко сдать на переработку и хранение. Остро не хватает хранилищ с контролируемой атмосферой для яблок. Без них развивать яблочную отрасль – нельзя. Хорошо бы, чтоб в обещанных логистических центрах такие хранилища были в достаточном количестве. В хранилища могли бы вложиться и частники, но им нужна гарантия, что через пару лет не «понаедут» яблоки из Польши или ещё откуда-нибудь.

Нужна длительная сельскохозяйственная политика, рассчитанная лет на 10-20. При таком подходе введение карточек могло бы стать, как теперь говорят, драйвером развития. Но тут нужно согласованное действие нескольких министерств, что всегда было трудным делом.

Но мне, как сельхозпроизводителю, хочется верить, что дело это сладится – к общей пользе и малоимущих, и аграриев.

Об этом же: http://portal-kultura.ru/articles/obozrevatel/153585-vernite-kartochki/

СЕЛЬСКОЕ
рысь
domestic_lynx
Проворной ящеркой побежало по СМИ известие: с хлебом-то у нас – не ахти. Вот и на Совещании в Совфеде сказали: не хватает качественной хлебопекарной пшеницы. Ещё и полгода не прошло, как заходились в патриотическом восторге: мы первые по экспорту, мы догнали, мы превзошли, а вот теперь уж готовы посыпать голову пеплом. Наши СМИ и сформированное ими массовое сознание живо напоминает клиническую картину маниакально-депрессивного психоза: переход от шапкозакидательской эйфории к самоуничижительной тоске. Притом переход почти мгновенен. В этом есть что-то женское или детское – во всяком случае, не мужественное и не взрослое. Я понимаю, что такой взгляд на вещи подогревается неизменной потребностью в сенсации, желанием первым выкрикнуть что-то яркое, пережаренной, переперченное, - но, тем не менее, всё это очень вредно. Даже опасно – если принять во внимание напряжённую обстановку в мире. А ведь и по военным вопросам – точно такой же подход. Впрочем, производство еды – это самый что ни наесть стратегический вопрос. Взгляд нам нужен трезвый и деловой.

Что же такое случилось с российской пшеницей – на взгляд сельского товаропроизводителя, который ту самую пшеницу выращивает?

В прошлом году была очень хорошая погода: тепло и сыро. Оттого созрел большой урожай. И понеслась волна казённого восторга. Но американские брокеры не напрасно говорят: «Не путай свои мозги и бычий (т.е. растущий –Т.В.) рынок». А у нас вечно норовят объявить природную «пруху» своим личным достижением. Два года подряд хорошей погоды на Руси почти не бывает. Наши «колхозники» прошлой осенью ухмылялись на патриотические восторги: «Интересно, как они будут обосновывать падение в будущем году?». Они – это начальники и СМИ.

Сейчас начали шуметь, что зерно низкого качества – 4-й класс, вместо хлебопекарного 3-го. Многие СМИ причитают, что-де раньше половина зерна была 3-го класса, а в прошлом году – 25%. Утешьтесь! Это прямое следствие погоды. Дожди дали высокий урожай, но они же вымывают из зерна клейковину, т.е. белок, по содержанию которого и относят пшеницу к определённому классу.

Мало того! В тепле и сырости отлично разводятся насекомые-вредители, например, клоп вредная черепашка пожаловал на наши харчи. Зубов у него нет, так он прокалывает зерно и впускает туда особый фермент, разлагающий клейковину; в таком виде он её может потреблять. В результате зерно вроде есть, но клейковины в нём меньше нормы. В прошлом году мы потратили много сил и денег на борьбу с вредителями.


Чем можно улучшить качество зерна? Это всем известно: сортом и удобрениями. Хозяйства должны закупать сортовое зерно, пропускать его через зерноводческие участки и сеять первую и вторую репродукцию. Третью сеют от бедности, ну и результаты плоховатые.

Удобрений вносят абсолютно недостаточно. Россия является третьим в мире производителем минеральных удобрений. И первым – экспортёром. При этом она находится – внимание! – на 107-м месте в мире по уровню внесения удобрений в почву. Мы – сегодня! – находимся по этому показателю на уровне 1964 года. Мы вносим их в 30-50 раз меньше высших показателей развитых стран.

Совершенно ясно, что белок не может возникнуть, если не хватает азота, а он вносится с селитрой по весне.

Есть ли нехватка продовольственного зерна? Я её не вижу. Много зерна на складах. Прошла такая цифра: вывезено за границу менее 60% всего зерна, предназначенного для экспорта. Рынок стагнировал ещё в конце прошлого года. Цены упали – во многом из-за патриотического ора о невиданном прошлогоднем урожае. О том, что похвальба богатым урожаем до добра не доведёт, я писала ещё прошлой осенью. К тому же укрепился рубль (с 64 до 58 руб. за доллар), что тоже работает против экспортёров зерна. НДС экспортёрам – государство не возвращает. Так что я не вижу той ужасной картины, что рисуют СМИ: вся хорошая пшеница уехала за границу.

Что нас кормят фуражным зерном – тоже преувеличение. Товарная партия зерна формируется по содержанию клейковины: там смешивается разное зерно, чтобы достичь нужных показателей.

Ещё хочется вот о чём напомнить: главный потребитель зерна – это не люди, а животные. Зерно входит в состав комбикормов, которые они потребляют. Так что фуражного зерна нужно больше, чем хлебопекарного. Обывательское пренебрежение им – от непонимания.

Насчёт добавок и улучшителей – я не специалист. Напомню лишь, что и дрожжи были когда-то новинкой; их стали промышленно производить только после II Мировой войны, а до того хлеб был бездрожжевой.

Нам нужен спокойный, деловой подход, длительная и внятная сельхозполитика. Не нужно во что бы то ни стало форсировать экспорт. И зерно, и удобрения лучше бы оставить в стране. Мы не Италия, не Германия, которые просто в силу размера не могут обеспечить себя всем необходимым, а потому вынуждены работать на экспорт. Для них экспорт – зримое проявление хозяйственного успеха, а для нас нет. Знаменитая формула, приписываемая министру финансов Вышнеградскому: «Не доедим, но вывезем!» - вредна и опасна.

А у нас скоро посевная....

ТЕКСТ ИСЧЕЗ
рысь
domestic_lynx
В числе экзаменационных инноваций, которые при новом министре посыпались, как картошка из дырявого мешка, есть вот такая: по окончании 9-го класса ученик должен явить способность устно высказаться на родном языке на заданную тему. За способность выражаться письменно, надо понимать, ответственно возрождённое сочинение.

И вот уже по радио кандидат филологических наук с факультета журналистики солидно разъясняет, что теперь-де крайне востребованы курсы, на которых – внимание! – учителя будут учиться искусству изъяснения по-русски, поскольку в последние десять лет с них этого не спрашивали, и они позабыли, как это делается, а молодые коллеги - так и вовсе сроду не умели.

Учиться – никогда не поздно. Не зря нынче говорят о непрерывном образовании. Даже в школе детей предупреждают: вам-де придётся несколько раз переучиваться, потому что знания нынче очень быстро устаревают. И с этим нельзя не согласиться. Вот взять хоть меня – совковую устарелку. Мои не то, что знания, а просто базовые представления о мире, чувствую, радикально устарели. В общем, прошлый век. Но я стараюсь, усиливаюсь «в просвещении стать с веком наравне». Недавно я, например, узнала, что, оказывается, высшие учебные заведения имеют целью социализацию молодёжи. А я по своей отсталости воображала, что социализация – это дело детского сада, а вузам полагается готовить специалистов народного хозяйства. Но теперь я знаю, как правильно и совершенно не удивляюсь, когда ко мне приходят наниматься на работу яснолицие и невинные, аки детсадовцы, обладатели многоразличных дипломов.

Что касается последних начальственных инициатив по обучению говорению, то и тут я попала впросак. Я по своей провинциальной дремучести полагала, что учить говорить – это тоже дело детсада, ну, максимум начальной школы. Ан нет! Оказалось, что этому должны учить в 9-м классе специально обученные на курсах учителя.

Почему это так трудно – говорить? И чему тут особенному нужно учить? И почему раньше люди так-сяк научались этому нелёгкому искусству без специального курса, а теперь – не научаются. Опять ЕГЭ виноват?

Расскажу, как это видится из прошлого века.

Обычный, естественный, язык существует в виде диалога: вопрос-ответ. Монолог – это нечто искусственное, это текст, это уже зачаток литературного произведения. Абсолютно необразованный, неграмотный дикарь ничего толком рассказать не может, если не отмечен каким-то особым дарованием.

Но в процессе обучения ребёнок сталкивается с большим количеством разных текстов: сказок, рассказов, познавательных статей, и в голове его – осознанно и неосознанно - складываются образцы построения текстов. Я помню, в начальных классах у нас самым ходовым упражнением было: разделите текст на части, озаглавьте каждую часть. Потом тексты пересказывали: подробно, без подробностей, частично. У человека постепенно формировался образец того, как выглядит вразумительный и даже красивый текст. Точно так ребёнок учит свой язык: просто подражая образцам.

И в учебниках иностранного языка был всегда текст, с него начинался каждый урок в учебнике. Его требовалось перевести, ответить на вопросы по содержанию, а потом – непременно пересказать. Сначала как написано, потом от лица какого-то из персонажей и т.д. Эта работа тоже незаметно развивала способность к монологу. Теперь текст исчез.

Едем дальше. Мы писали сочинения с первого класса. Самое первое я написала, едва закончив букварь. Оно было про зиму. Мы его составляли всем классом, предложение за предложением. И это тоже был текст. Не удивительно, что уже во втором классе мы без труда писали на сакраментальную тему «Как я провёл лето». Современные дети очень мало пишут сочинений. Не пишут письменных ответов на вопросы – по истории, природоведению и пр.

А в конце с них требуют какие-то там «эссе». Приехали жать, где не сеяли! Во многих школярах перспектива писать эти самые «эссе» вызывает настоящую панику. И всё потому, что в первом классе не вызывали к доске рассказывать текст. У нас помимо уроков были политинформации, которые мы сами делали, что мне лично ужасно нравилось. Теперь их заменили изготовленные родителями презентации в PowerPoint, которые дети читают. В итоге у выпускника нет в голове образца, как устроен и разворачивается текст.

Тут не требуется никакой теории – это входит в сознание, просто как навык владения языком. Это, собственно, и есть один из аспектов языка. Швейцарский учёный Фердинанд де Соссюр, которого числят основоположником современной лингвистики, сто лет назад выделил три аспекта языка: собственно язык - словарь и грамматика, речь – правила использования языка, и ещё то, что у нас переводится неудачно – «языковая деятельность» (в оригинале langage). На самом деле, это совокупность текстов, созданных данным языковым коллективом, без освоения которых языком ты в полной мере не владеешь. Это непременное умение культурного человека.

Научить ему школа может, если, конечно, будет действовать не бюрократически, не схоластически, как уже привыкли, а - практически.

МОЙ ТОСТ НА ДЕНЬ ПАТРИОТИЗМА
рысь
domestic_lynx
В России намереваются учредить День патриотизма. Отмечать планируют 6 августа — в день введения продуктового эмбарго в ответ на санкции Запада. Министерство культуры сначала поддержало эту инициативу, но потом сочло новый праздник «избыточным».
Прежде с предложением отмечать День патриотизма выступил глава ассоциации предпринимателей по развитию бизнес-патриотизма «Аванти» Рахман Янсуков. По его словам, праздник «позволит увековечить проявление единства внутри страны, которое позволило ответить внутренним ростом на внешнее давление».

Праздник, возможно, и избыточный: патриотом надо быть не только по датам красного календаря, а и по будням. Особенно по будням, поскольку трудятся люди скорее по будням чем по праздникам, а патриотизм, как сказали бы наши мудрые предки, трудом красен. Вот с этим у нас как-то не ахти…

Люди много суетятся, но мало работают. Трудно работают социальные низы – главным образом из приезжих, а наши – как-то избегают. Мало и плохо работают руководители. Многие словно в растерянности: назначили, а что делать – не объяснили. Раньше они всё-таки вырастали в той отрасли труда, которой руководят, так что в ней поневоле понимали, а теперь ведь всем заправляют «управленцы», которые, принято считать, способны руководить всем подряд. Ну и результаты соответствующие. Исключения есть, но они именно исключения.

Предприниматели тоже работают мало и плохо. Многие вообще слабо представляют себе, в чём должен состоять их труд, а иные бы сильно удивились, если б узнали, что им полагается работать. Ну ещё так-сяк «порешать вопросы» - это ещё понятно, а работать… Бизнес вырос у нас из делёжки советского имущества, и несёт на себе эти «родимые пятна социализма».

Это я к чему? А к тому, что если мы, как патриоты, хотим подлинного развития и процветания нашей стране, то нам надо увеличить количество и качество труда. А мы в преимущественной степени сосредоточены на более справедливой делёжке наличного богатства. Кажется: вот отнять у буржуев-олигархов недра, поделить меж всеми нефтяные достатки – вот и зажили бы на славу. Точно так казалось и сто лет назад: отнять и разделить. Не получилось, не хватило, пришлось создавать новое. И нам придётся. Хотя и неправедно нажитое хорошо бы вернуть по принадлежности.

Так что день патриотизма – это должен быть одновременно и день труда. Труда разумного, квалифицированного, умелого труда. И всеобщего. Каждый здоровый взрослый должен трудиться.

Очень правильная идея: связать этот предполагаемый праздник с продуктовым эмбарго – ответом на санкции Запада. Нам надо поблагодарить Запад за эмбарго и научиться жить в условиях санкций. И мы вполне на это способны. Даже неловко писать о том, что такая большая страна вполне в силах обеспечить себя всем, что ей потребно для нормальной жизни, уж пищей точно.

И пора прекратить зазывать легендарных иностранных инвесторов, которые в нашем коллективном бессознательном играют роль дивной помеси варягов со Штольцем – другом Обломова. Они должны прийти и всё тут у нас наладить. Вообразите, что было б, если б наши деды вместо строительства Днепрогэса десятилетиями заманивали иностранных инвесторов. Пора наконец осознать, что промышленность, построенная «Штольцами» - это будет их промышленность. А нам нужна – наша. Разница – гигантская.

Нам надо наконец понять простую вещь: санкции в том или ином виде будут всегда. Потому что никому из наших западных друзей развитие России не нужно. Им нужна капиталистическая периферия, рынок сбыта, а не конкурент.

Очень опасная иллюзия, которую мы продолжаем по-обломовски питать: вот снимут санкции – тогда всё разом исправится. Специалисты по личностному росту говорят: самый верный путь в неудачники – это воображать, что жизнь дивно изменится после того, как что-то случится (я поменяю квартиру, женюсь или разведусь, родятся или вырастут дети). Для коллективной личности – России – ждать отмены санкций – это такой же путь неудачника. Санкции способны принести огромную пользу – стимулировать собственное производство. Многое уже зашевелилось: сельское хозяйство, производство косметики, кое-каких бытовых товаров. Я, как сельхозпроизводитель, вижу благотворное влияние санкций. Если всё-таки введут день патриотизма – непременно первый тост за наших западных друзей; помните, как Пётр I «И за учителей своих
Заздравный кубок подымает”? Знаете, чего больше всего боятся селяне? Что опять подружимся с Западом, и опять «понаедут» продукты их субсидированных фермеров. Наши аграрии многое могут, но тут должно помочь государство: доступным кредитом и разумным протекционизмом. Освоили какой-то товар – надо закрывать его ввоз из-за границы. И не беспокоиться о конкуренции: такая политика как раз стимулирует внутреннюю конкуренцию. Нужна долговременная и активная промышленная и сельскохозяйственная политика. А значит, нужен план, нужны особые инвестиционные деньги, которые невозможно обналичить. А мы станем дружно покупать российское.

Такой нужен патриотизм, а не флагами махать да слоганы выкрикивать.

ОФИСНЫЕ СИДЕЛЬЦЫ ИЛИ РАБОТНИКИ НАРОДНОГО ХОЗЯЙСТВА?
рысь
domestic_lynx
Популярный образовательный портал МЕЛ рассказал о главных инициативах нового министра образования. Материал так и называется: «5 доводов Ольги Васильевой , почему нам нужно вернуться к советской школе». В принципе нельзя сказать худого про принципы Васильевой: 1) нравственное воспитание; 2) единый стандарт; 3) трудовое воспитание; 4) ученические производственные бригады; 5) уборка в классах.

Все инициативы – хорошие. Но определить, это ли надо делать, или что-то другое, идти вперёд или радикально повернуть назад – к замечательной советской школе, которая кажется нам тем более лучезарной, чем больше мы от неё удаляемся, - вот на все эти вопросы никакого вразумительного ответа дать нельзя. Вернее, любой ответ будет абсолютно произволен и беспочвен. Почему? А вот почему.


Понимая необходимость изменений и приступая к реформе, нельзя в первую очередь задаваться вопросом: «Что делать?».

При начале реформ первым вопросом всегда должен быть: «Чего мы хотим?». Это очень сложный и болезненный вопрос. Даже в маленькой индивидуальной жизни ответить на него бывает очень трудно. Многие люди просто боятся его даже поставить, всячески забалтывают. Без ответа на этот вопрос никакое достижение, никакое движение вперёд невозможно. Это как «пойди туда не знаю куда». Ответ должен быть ясным и предметным, образ результата – зримым и осязаемым. Чем яснее образ результата – тем больше шансов достичь цели.

Второй вопрос, не менее, а то и более болезненный, чем первый, - это: «Что происходит в моём хозяйстве?». Отдать себе искренний отчёт в том, как обстоит дело, - очень трудно. Не интеллектуально – эмоционально. Прямой взгляд на вещи очень труден и мало кому свойствен. Эту работу нельзя поручить всякого рода экспертам, аналитикам и прочим персонажам, которых нанимают, порой за большие деньги, чтобы заболтать вопрос и укрыть от самого себя неприятную реальность. Тяжкую работу понимания происходящего должен выполнить первый руководитель. Первое лицо организации. Детали, конечно, придётся прояснять с помощью помощников, но картину первый руководитель должен нарисовать в своём сознании сам. Если для этого нужны эксперты или иные мудрецы – это повод задуматься: а может, они пускай и правят, а главный начальник чем иным займётся?

Когда на эти два вопроса получены ясные и искренние ответы, иногда может случиться чудо. Может статься, что ответ на вопрос: «Что делать?» - придёт сам собой. Это показатель того, что вы правильно проработали два первых вопроса. Ну а дальше – за работу, товарищи! Не спи, вставай, кудрявая!

Применительно к наробразу первый вопрос таков: кого мы готовим? Для какой деятельности? Все эти «компетенции», вся эти гигантская болтовня об инновациях и конкурентоспособности – всё это призвано не прояснить, а затемнить истину. Чем они потом, когда вырастут, будут заниматься? Они будут работниками народного хозяйства или офисными сидельцами? Они будут создавать это народное хозяйство, изобретать новое или выполнять указания иностранных господ? Тех самых «иностранных инвесторов», которых мы безуспешно призываем уж четверть века?

Ответить на этот вопрос, находясь лишь на почве наробраза, - нельзя. Вообще, никакая проблема не решается на том уровне, на котором она возникла: решение всегда лежит на более высоком уровне. Нужно понять, каковы планы и намерения государства? Мы собираемся проводить индустриализацию? Если да – нам нужны под неё кадры.

Если нет - и проблемы никакой нет. Тогда мы свободны, как ветер. Можно заниматься чем угодно. Хоть астрономией, хоть астрологией: для житейской практики их ценность примерно равна.

Но всё-таки хочется верить, что наша цель – подготовить кадры развития. Нам надо иметь достаточно инженеров, техников и рабочих, агрономов, зоотехников, чтобы сделать страну экономически независимой, передовой, производящей большинство товаров внутри своей территории. Я не обсуждаю эту задачу – я просто предполагаю, что она поставлена.

Теперь надо разобраться: а что происходит в наробразе сегодня? Сегодня происходит вот что. До 9-го класса дети так-сяк учатся по единой программе. А дальше – начинают готовиться к ЕГЭ по нескольким предметам. Иногда официально – в специализированных классах, лицеях и т.п. , а иногда с помощью репетиторов, курсов и т.п. В итоге к концу 11-го класса ученики добредают до конца школы, освоив ТРИ предмета. Я говорю о хороших, старательных, добросовестных учениках, которые собираются поступать в хорошие заведения, где требуются высокие баллы ЕГЭ. Все иные преподаваемые дисциплины они воспринимают как жужжание назойливой мухи, отвлекающей от дела. Нынешние 10-й и 11-й классы – это пускание по ветру громадных денег. Училки бубнят, школяры либо играют в телефончики, либо выполняют задания по профильным предметам.


Впрочем, и те, кто вообще ничего не учит и не стремится к знаниям никакого рода, тоже кое-как что-то сдаст и в какой-нибудь вуз поступит: число вузовских мест практически равно поголовью выпускников школ. Эти вузы играют роль своего рода детского сада, только не для дошколят, а для взрослых, они осуществляют некоторую социализацию молоняка, дают отмазку от армии и отдаляют на 4-5 лет момент появления молодого человека на рынке труда. По большей части вузы нынче гуманитарные, к делу не приложимые.

Что делать? Теперь всё становится ясно до прозрачности. Закрыть 9/10 гуманитарных специальностей или перевести их в статус народных университетов культуры. Дети получают единое базовое образование 8-9 лет, затем уходят из школы и идут в специальные учебные заведения: техникумы, ПТУ. После них процентов 10-20 поступают в вузы. Вузы только бесплатные, очень трудные. Не справляешься – вылетаешь. А справляешься – тебе ещё и стипендию платят.

Потрудившись увидеть всю картину наробраза так как она есть, руководитель немедленно поймёт, что ЕГЭ или не ЕГЭ – это, в сущности, мелочи. Не об этом сейчас надо думать.

о том же: http://portal-kultura.ru/articles/obozrevatel/152973-ege-proshchalnyy-poklon/

ПРЕКАРИАТ - ДИТЯ УПАДКА
рысь
domestic_lynx
Недавно повстречала приятельницу детства. Стали вспоминать, кто что и кто где. И оказалось вполне обычное, что никого сегодня не удивляет: ни один из наших друзей не работает по специальности. Даже не обязательно по специальности, полученной в вузе – просто хоть по какой-нибудь определённой специальности. Все где-то сидят, что-то делают, что и назвать-то затруднительно: кто торгует, кто в офисе… Почти невозможно вспомнить кого-то, кто делал что-то определённое в жизни, совершенствовался, становился мастером, приобретал известность в профессиональной среде, обрастал учениками – независимо от того, профессор ты или фрезеровщик. Такое было характерно для поколения наших родителей, а мы – те, что сегодня понемногу начинают выходить на пенсию, в своей жизни попробовали и того, и этого, иные даже изловчились заработали какие-то деньги, но профессионалами не стали. Кто стал – это редкость, исключение из исключений.
Кем мы стали? Никем
Да, наше поколение переехала пополам капиталистическая революция 91-года. До неё мы не успели сформироваться, а после – развалилась вся жизнь и пришлось как-то барахтаться.
Но вот что интересно: и поколение наших детей – ровно в таком же положении: и то, и это, одних высших образований у кого два, а у кого и все три, многие кандидаты каких-то там наук, а по существу – пшик. Перекати-поле. То, что в старину называлось «лицо без определённых занятий».
Любопытно, что и разницы-то особой между обладателями разных дипломов и тех, у кого их нет – как-то не наблюдается.
Не только у нас так - очень сходная картина в тех странах, с которых мы привыкли брать пример. Мои бывшие итальянские сослуживцы, а паче того – их дети, ровно в таком же положении. Какие-то обрывки работ: недолгие, неопределённые, невнятные, бесперспективные.
Оно и понятно: на протяжении последней четверти века исчезало и сегодня почти вовсе исчезло понятие профессии. Кто-то утратил свою профессию, кто-то – не приобрёл, в итоге все не профессионалы, а…- кто? Да так как-то… Для этого «так как как-то» даже слово придумано: прекариат. Слово склеено из двух: proletariat на precarious. По-английски это значит ненадежный, сомнительный, опасный, рискованный, шаткий, непрочный, случайный, нестабильный, неустойчивый.
Такие вот работнички – невнятные и ненадёжные. Вроде тех, о которых часто рассказывает мой сын, владелец маленького строительного бизнеса. Сначала они слёзно просят денег на проезд от места жительства, а получив – почасту исчезают, иногда прихватив что-нибудь из электроинструмента. Рассказывает сын в самых юмористических тонах, но дело-то серьёзное, не юмористическое.
Слово «прекариат» начали употреблять социологи ещё в 80-е годы ХХ века для самых неквалифицированных трудящихся, чьё социальное положение шатко и невнятно, вроде сезонных рабочих. Но с годами шаткость и невнятность расползлась и охватило собой почти что весь рынок труда.
Об этом явлении сейчас много говорят. Есть даже ставший почти классическим труд - Гай Стэндинг «Прекариат – новый опасный класс», опубликованный в 2011 г. (The Precariat: The New Dangerous Class).
«Пора осознать проблему мирового прекариата, и как можно скорее. В нем зреет недовольство и обеспокоенность», - пишет автор.
«Помимо незащищенности труда и незащищенности общественного дохода прекариату недостает самоидентификации на основе трудовой деятельности. Поступая на службу, эти люди занимают должности, менее перспективные в плане карьерного роста, без традиций социальной памяти, они не дают возможности почувствовать свою причастность к трудовому сообществу с устоявшейся практикой, этическими и поведенческими нормами, не дают чувства взаимной поддержки и товарищества».
«В 1960-е годы, - рассказывает Стэндинг, - типичный работник, выходящий на рынок труда в промышленно развитой стране, мог ожидать, что до наступления пенсионного возраста сменит четырех работодателей. В условиях того времени имело смысл отождествлять себя с фирмой, в которой он работал. В наши дни это было бы большой глупостью. Сейчас типичный работник – вероятнее всего, женщина – может рассчитывать на то, что сменит девять работодателей, прежде чем достигнет тридцатилетнего возраста. Такова степень изменений, которые несет с собой гибкость численности». Гибкость численности – это значит: чуть уменьшилась работа – увольняю, чуть увеличилась – нанимаю. Правда, никакого приличного работника так вот вдруг не наймёшь, ну зато дёшево и сердито.
По расчётам автора, четверть взрослого населения самых что ни наесть приличных стран относится к прекариату. Марин Ле Пен в своей недавней книжке «Во имя Франции» говорит, что одна треть работ, производимых во Франции, делаются силами таких вот трудящихся, что перебиваются на птичьих правах. И это не так уж много: в Южной Корее, есть данные, таких половина.
Прекарии страдают оттого, что Стэндинг называет "Четырьмя "A". Первая "А" - anxiety - тревога из-за неопределенности. Вторая "А" -alienation – отчуждение из-за необходимости заниматься не тем, чем хочется. Третья "А" - anomie– невозможность самоидентификации из-за разрыва социальных связей. Четвертая "А" -anger – злость - результат предыдущих трех "А".
Кто мы? Зачем мы?
У прекариата нет внятного самосознания и даже устойчивого самоощущения. Кто я? Каково моё место в жизни? Что я значу и значу ли я вообще что-нибудь, или я просто пыль, гонимая ветром? Все эти неловкие вопросы в большинстве случаев остаются без ответа. Вернее, хозяева дискурса дают на них утешительные ответы, слегка купирующие боль бессмыслия. Вроде таблетки анальгина при зубной боли.
Перво-наперво мастера агитпридумок говорят: так всё и должно быть. Профессия – это прошлый век. Даже детей в школе сегодня учат: ты должен быть готов к тому, что переменишь в жизни множество профессий. Сегодня полагается быть мобильным, динамичным, смело принимающим вызовы времени. Это в совке голимом восхваляли рабов системы, у которых было всего две записи в трудовой книжке: «Принят учителем школы № такой-то (слесарем-инструментальщиком п/я № такой-то) – уволен в связи с выходом на пенсию». Теперь не те времена! Сегодня человек постоянно стремится к лучшему, конкурирует, подстраивается под требования рынка. Едва поступил на работу – тут же начинай рассылать резюме во все концы в поисках нового места. Для писания резюме даже курсы особые есть; это, пожалуй, единственный профессиональный навык, которым обладает большинство современных работников. Какая ещё лояльность компании? Это прошлый век, отсталость. Сегодня человек постоянно должен находиться в поиске работы: это рынок, детка! Помню, в 90-е годы была широко распространена такая мудрость, которую выдавали за американскую и, следовательно, непререкаемую: работать в одном месте и по одному профилю больше четырёх лет нельзя. Иначе ты – лузер. За четыре года ты уже всё получил, что мог с данного места. Но четыре – это ещё ничего. Большинство трудящихся, которые нанимаются к нам в компанию, до этого работали на одном месте от полугода до полутора. (Впрочем, у нас они, по странности, задерживаются, что не совсем типично).
«Проповедь гибкости учит людей, что неизменность – враг гибкости. Опыт Просвещения говорит нам о том, что человек сам должен определять свою судьбу, а вовсе не Господь Бог и не силы природы. Прекариату говорят, что он должен соответствовать требованиям рынка и все время приспосабливаться.
Смещение в сторону временного труда – примета глобального капитализма», - пишет Стэндинг.
Рынок в руководящей картине мира – это некий абсолют, который не полагается обсуждать, а можно только лишь стремиться ему соответствовать. Кто соответствует - тому респект и уважуха; правда, чисто словесная. Современный мир вообще наладился решать свои проблемы словесно. Не смогли адаптировать мигрантов – объявили мультикультурализм. Не смогли решить проблемы негров – переименовали их в афроамериканцев. Всё, что есть, велено почитать нормальным и даже почтенным. Не соответствуешь новым трендам – значит, ты лузер. А лузерство полагается скрывать, как дурную болезнь.
В современном мире всё больше проблем решается словесно – переименованием неприятных явлений в приятные или хотя бы нейтральные.
Зато какие титулы создала глобальная рыночная экономика! Мелкого торговца, который от безнадёги завёл лоток между дверями крытого рынка, называют предпринимателем. Выбивалку накладных на складе – менеджером, а то и старшим менеджером. Интеллигентного бедолагу, перебивающегося рекламными статейками вперемешку с переводами невесть о чём – именуют иноземным словом «фрилансер». Многие занятия, которые в прежние времена были подработкой в свободное время, превратились в занятия единственные и в высшей степени ненадёжные. Например, в прежнее время некоторые преподаватели подрабатывали репетиторством, но всё-таки главным их делом было преподавание в школах и в вузах, с чем они связывали свою профессиональную и социальную идентичность. Теперь всё иначе. Теперь наметился своего рода «замкнутый цикл»: девушка долбит у репетитора английский, триумфально поступает в какой-нибудь лингвистический университет, пять лет там учит тот же английский, чтобы потом стать домашней долбилкой, потому что никакой внятной работы ей не светит.
У прекариата нет внятного самосознания и даже устойчивого самоощущения. Кто я? Каково моё место в жизни? Что я значу и значу ли я вообще что-нибудь, или я просто пыль, гонимая ветром? А может, я всё-таки современный амбициозный профи международного уровня: мне ведь переводик из Канады подкинули…. Все эти неловкие вопросы в большинстве случаев остаются без ответа. Вернее, хозяева дискурса дают на них утешительные ответы, слегка купирующие боль бессмыслия. Вроде таблетки анальгина при зубной боли.
А кому таблетка не помогает – пригодится примочка.
Бренд – примочка для самооценки
Бренд – это относительно долго живущая и хорошо узнаваемая марка товара. Но не только. Бренд – это ключевое слово эпохи. Сейчас говорят о создании личного бренда, т.е. бренда из себя самого. Проводятся семинары «Формирование личного бренда» (я, правда, никогда не участвовала в таком семинаре). Логично: человек давно уже стал товаром, так почему ж ему не стать брендовым товаром? Ведь современный потребитель стремится покупать только брендовые товары.
Брендовый товар стоит в разы больше товара no name при ровно тех же потребительских (и всех прочих) свойствах. В большинстве случаев их и изготовляют-то на одной и той же китайской фабрике. А уж компоненты для всех них – вне сомнения, «из одной бочки наливают». Но тем не менее – брендовое стоит в разы дороже. Это уж поверьте работнику торговли со стажем.
Разумеется, сами торговцы оспаривают идентичность брендовых и небрендовых товаров, но делают это всё менее настойчиво, скорее ритуально, по привычке. Сейчас вообще всё меньше разговоров о реальных физических свойствах товаров. Какая, в самом деле, разница тепла ли куртка, если такую носит сам Дима Билан? О физических свойствах товаров пекутся только в самой низкой нише: об этом говорят разве что с бабульками на рынках да в подземных переходах. А пригламуренной публике подавай марку и престиж.
Сегодня всё меньше рекламы, упирающей на реальные свойства рекламируемых предметов (сладкий, вкусный, тёплый, быстрый) – это прошлый век. Сегодня говорят о «правильном пиве», о будущем, которое «зависит от тебя» - т.е. о предметах виртуально-престижных. Кому охота пить неправильное или не контролировать своё будущее? Вот именно! Значит, надо покупать.
Именно поэтому производители предпочитают вкладываться гораздо больше в бренд, чем в реальный товар. Ощущение такое, что товар – всё больше превращается в докучный придаток к бренду. Успешные предприниматели – это те, кому удалось реализовать такую схему: раскрутить бренд, а потом продать его. И отдыхать. И это логично. Раскрученный сильный бренд стоит в наши дни гораздо больше, чем фабрика, производящая соответствующие товары. Фабрика, производившая когда-то сковородки и пр. под маркой «Тефаль» давно закрылась, сама фирма, кажется, разорилась. А бренд – продан. И продолжает жить и зарабатывать деньги своим хозяевам.
Брендируется в наши дни буквально всё. Включая такие вещи, которые вроде бы представляют собой чистую функцию, вроде швабры, унитаза или кастрюли. Тем не менее, и в этой области есть свои фавориты и аутсайдеры престижа. Однажды я познакомилась с одной гламурной дамой и оказалась у неё дома. ВСЕ предметы в ванной и на кухне у неё были самых дорогих брендов. Заметив, что я задержала на чём-то взгляд, она прокомментировала: «Я стараюсь, чтобы всё, к чему прикасается моя рука, было самой хорошей марки».
Современный человек, когда покупает, платит не за свойства товара, а за прирост самоуважения, самооценки. В какой-то мере так было и раньше, но сегодня это явление разрослось и стало ведущим и глобальным.
Почему именно сегодня людям так исступлённо нужен бренд?
Это суррогат уважения. А уважение человеку очень нужно, нужно ощущение какой-то своей значимости, ценности. Без этого невыносимо жить. Недаром выпивохи выясняют вечный вопрос: «Ты меня уважаешь?». Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке: уважения хочется каждому, но на трезвяк об этом помалкивают.
А за что его уважать-то – безвестного офисного сидельца, песчинку гонимую ветром? Да и кто будет уважать? Его и знать-то никто не знает. Он живёт в маленькой клеточке блочной громады, не зная ни соседей, ни жителей своей улицы – никого. Он не принадлежит ни к какому сообществу по месту жительства – это факт известный-преизвестный. По месту жительства он просто ночует: недаром районы блочных громад прозваны спальными. Он мотается на работу, отдавая транспорту изрядную часть своих силёнок, но и работа редко даёт толику уважения. Прежде всего, для огромного большинства работа эта – нечто случайное и временное. У него чаще всего и профессии-то никакой нет, разве что диплом какого-нибудь «финансово-юридического». Посидел здесь – пошёл туда. А ведь хочется, чтоб уважали, чтоб ты принадлежал к какому-то кругу, сообществу, и не к абы какому, а к кругу ценных и значимых. Уважали чтоб…
И тут на помощь приходит бренд. Приходит на мягких лапах, под видом друга. Как алкоголь, как «прозак». «Купи Х, - шепчет бренд – и тебя будут уважать». И он покупает. В первую очередь, разумеется, наш герой сам себя начинает больше уважать, потому что другим-то на него наплевать. «Мало того, - шепчет бренд, - ты будешь принадлежать к кругу избранных, которые тоже покупают Х. Ну, пускай не избранных, но всё-таки и не завалящих. Не замухрышек-нищебродов-замкадышей. Ты уже не один – ты с нами. С этими, у которых Х.»
Это даёт надежду. На что надежду? Ну, что парень, имеющий ЭТО, не может затеряться в жизни. И в конечном итоге всё будет Кока-Кола. А надежда она, сами знаете, дорогого стоит.
Это тоже своего рода болезненная приспособительная реакция к ужасу пустопорожней жизни – без смысла, без цели, без осознания себя.
Вот зачем нужен человеку бренд.
Прекариат: другой ракурс
Гай Стэндинг, как и большинство авторов, рассматривает прекариат с позиции, так сказать, охранительной: прекарии, по его мнению, того гляди взбунтуются и разнесут существующий порядок в щепки. Поэтому-де нужно реализовать концепцию безусловного основного дохода, то есть гарантированного государством денежного довольствия каждому гражданину. Попросту говоря, превратить временных и невнятных, но всё-таки работников во вполне легальных тунеядцев - прямой аналог римских пролетариев эпохи упадка, которым от казны полагались хлеб и зрелища.
Нельзя исключать такой исход: им, словно марксову пролетариату, нечего терять: от глобального пирога их отодвинули. Но в отличии от того пролетариата эти люди разобщены, плохо понимают происходящее и постоянно влекомы смутной надеждой: вот-вот что-то получится, куда-то устроюсь, разбогатею… А не устроюсь – сам виноват, не вписался в рынок. Так что этот класс, похоже, ещё долго не станет «классом для себя», выражаясь в марксистских терминах.
О прекариате много пишут в аспекте социально-сочувственном: как бедолагам солоно приходится. Вот и Ле Пен в числе прочих социальных проблем указывает на то, что «число краткосрочных работ дошло до тридцати процентов». Кстати, это не такая уж гигантская цифра: в Южной Корее, как пишет Гай Стэндинг в своей книжке, более половины всех трудящихся заняты на временных, «нерегулярных» работах.
Но у явления прекариата есть и другой важный аспект. Они, эти горемыки, - мощное орудие деградации всех сторон жизни. Они – неумехи. Не по своей вине, но факт остаётся фактом: неумехи. При том, что слово «профессионал», «профессиональный» - с языка не сходит – неумехи заполняют всё жизненное пространство. Уровень исполнения работ – любых – всё ниже, и он катится под уклон.
Найти сегодня знающего специалиста и умелого работника - невероятная удача. С кем ни поговори – от домохозяек до предпринимателей – все вздыхают и разводят руками: невозможно найти умелого человека. Если вдруг встретишь – считай, повезло; не всякому такая везуха выпадает. Умелого в чём? Да в чём угодно: от поклейки обоев до преподавания математики в школе. Директор школы, где учится моя дочка, печалится: никакими силами невозможно найти умелого педагога. При этом зарплаты учителей в Москве – приличные. Дело не в зарплате.
Работник космической отрасли недавно признался: непонятно, что будет, когда вымрут старики, которые ещё что-то умели. И дело тут не чисто в деньгах. Дело в том, что человек должен быть настроен на работу, а не на то, чтобы пересидеть, пока не подвернётся что-то позабористей. Человек заурядных способностей и даже неважной подготовки может научиться – если стремится к результату и верит в своё дело. Но для того, чтоб научиться – надо вложить в дело время жизни. По-другому не выходит. Существует представление, что специалистом человека делают 10 000 часов, отработанных по специальности. Не трудитесь считать: это пять лет полновесной работы на полный рабочий день. И кто может этим похвастаться? Даже если он и отсидит пять лет на одном месте (что не типично), рассылая резюме туда-сюда – будет он вкладываться в эту работу? Скорее всего – нет. Так оно и оказывается на самом деле.
Вообще, распространённое представление, что-де заплати больше – и человек будет хорошо работать, - неверно. Человек работает ровно так, как умеет. Если не умеет – толку от него не добьёшься, сколько ни плати.
Отсюда становится до прозрачности ясно, почему образовательные реформы имеют столь бледный, а часто и прямо смехотворный вид. Кого мы собираемся готовить? Для какой цели? Ах, образованного человека? Для чего – для светского small talk’ a? Если б мы готовили работников народного хозяйства, тогда можно было бы обсудить и прийти к выводу, чему и как учить, а так, как сейчас, - невозможно. В принципе. Эта задача не имеет решения, как пойти туда не знаю куда.
Скажу больше. Если бы каким-то непостижимым образом наша школа – средняя и высшая – начала замечательно, превосходно, лучше всех в мире учить, школяры не стали бы учиться. Буквально по старинному студенческому присловью: «Ему давали хорошее образование, но он его не взял». Не возьмут они! Потому что они поступают и учатся – ни для чего. Просто так учатся – чтоб продлить счастливое детство, потому что родители велели, потому что все так делают, потому что иначе возьмут в армию. Но вовсе не затем, чтобы научиться чему-то и ЭТО делать. Они же видят, как всё устроено в жизни, как работают их родители и знакомые. Так чего ж суетиться-то лишний раз, когда по специальности никто не работает? Да и нет её, по сути дела – специальности, так, запись в дипломе. Конечно, всегда есть исключения, встречаются люди, бескорыстно любящие знание, но я говорю о массовых процессах.
Теперь я перехожу к самому увлекательному вопросу: что со всем этим делать?
Я уже писала, что мы – наша страна, наш народ – находимся накануне больших перемен. Они висят в воздухе. В порядке дня стоит переход от разрушения – к созиданию, к творчеству новых ценностей. Не делить нефтяные доходы, а создавать передовую промышленность и сельское хозяйство, достойные нашего народа и нашей страны. Это вчерашний день – говорите? Сейчас экономика знаний? Ну что ж, знания так знания. Правда, по утрам отсталый народ на хлеб не знания намазывает – всё сыр с маслом норовит. Но знания, конечно, очень нужны. Для того, чтобы наладить производство в стране всего того, что требуется народу. Для такой большой страны, как наша, это вполне реалистичная задача.
Как только мы перейдём от разрушения и латания дыр на живую нитку – к созиданию и развитию, перед нами во весь рост встанет проблема кадрового дефицита. Да что дефицита – голода. Это будет самая-самая серьёзная проблема. Что кадры решают всё – это абсолютная истина, которой проникается любой, кто берётся сегодня за любое практическое дело. И каждый, кто берётся, немедленно осознаёт, в какой кадровой пустыне он находится. Ну что ж – надо выбираться.
Намечу некоторые важнейшие пути.
* Мобилизационная экономика: государство берёт в свои руки профессиональную подготовку всех уровней. Надо относиться к этому как к важнейшему общегосударственному делу. Готовить нужно тех, кто нужен, а не филолого-политологов. 9/10 гуманитарных специальностей закрываются или переводятся в статус народных университетов культуры.
* Обучение происходит строго за казённый счёт с выплатой стипендии, на которую можно прокормиться. Обязательное распределение после вуза. Хорошо, если при поступлении человек (примерно) знает, куда его пошлют. Для многих гарантия рабочего места – огромная радость и облегчение. Сколько времени должен отработать человек по распределению? Мне кажется, не менее пяти лет: именно за эти пять лет человек становится специалистом, врастает корнями в своё дело. Очень вероятно, что он так и останется там, куда его послали.
Принцип: лучше учишься – лучше распределение. Любопытно, что такой принцип распределения выпускников юнкерского училища описан в повести Куприна «Юнкера». Таким же он был в 50-е годы, когда мой отец заканчивал институт. Он был отличником, и ему предоставлялось выбрать из полного списка вакансий, и он выбрал Коломенский машиностроительный завод. Все студенты были ранжированы по успеваемости и выбирали себе место в порядке убывания успехов в учёбе. Мне кажется, это просто, практично и справедливо. И тогда, надо сказать, люди подлинно учились – просто потому, что видели ясную перспективу. Кстати, родители рассказывали, что уклоняющегося от распределения могли водворить на место едва не с милицией. Но среди их знакомых таких не было: распределение ощущалось как норма жизни – а как иначе-то?
Любопытно, что кое-где сегодня робко начинают заводить такой порядок. Приятель моей дочки, такой же выпускник школы, как она, живущий в Нижнем Тагиле, намеревается поступать в педагогический институт. Местные власти считают, что в школах недостаточно мужчин, и стимулируют поступление мальчиков в педвузы. Я не знаю всех условий, но знаю, что участник этой программы должен потом отработать пять лет там, куда пошлют. Но это всё точечные инициативы, а нужно, чтобы это стало нормой.
Вообще, пора сделать так, чтобы отъезд в дальние края по распределению стал нормой жизни. Это нужно пропагандировать, воспевать, романтизировать, ну и стимулировать материально, конечно. Нынешнее поколение молодых, уверена, воспримет это дело с энтузиазмом. Нам надо осваивать нашу землю, а не жаться к городам-миллионникам. Очевидно, что для такого дела нужен народнохозяйственный план. Что такое план, напомню: это задачи, сроки, ресурсы, ответственные, увязка с другими планами. План не имеет ничего общего с национальными программами, дорожными картами и т.п. – это другой жанр.
* Основной массе – среднее специальное образование.
Если сейчас стоит задача как можно дольше учить молодёжь, чтобы она не бузила и была вроде как при деле, то при переходе к созидательной экономике, потребуется, напротив, сделать так, чтобы люди начинали работать не в 23 года, а в среднем лет в 20. Это вполне возможно, если люди в своём большинстве будут получать среднее специальное образование Что это значит – я об этом много писала. Высшее образование должны получать процентов десять, но это должно быть подлинно высшее образование, направленное на производство новых знаний. То, что касается использования знаний уже имеющихся, - это всё компетенция среднего специального образования. Таких работ в народном хозяйстве больше всего.
*Было бы очень полезно поощрять и поддерживать профессиональные «династии», чтобы дети получали профессии своих родителей и продолжали их дело. Это очень улучшает качество трудовой подготовки. Вырастая в атмосфере определённой профессии, ребёнок уже с детства впитывает многое из того, что другой получает гораздо позднее, с помощью трудного опыта, а то и вовсе не получает. Не зря говорят, что хороший врач – это врач в третьем поколении; наследуют обычно профессии военного, дипломата. Человеку со стороны освоить их не так-то просто.
Не случайно в Средние века, да и позднее, профессии наследовались. Замкнутые профессиональные корпорации, цеха, отсутствие конкуренции помогало выработке качества труда, той самой умелости, которая восхищает нас при взгляде на старинные изделия. У нашего народа не было этого опыта, потому качество труда было всегда ниже. Наша поневоле торопливая, скомканная индустриализация не выработала массовый тип умелого работника, мастера (хотя, конечно, они были). Советское руководство это понимало: отсюда все эти «пятилетки качества». Понимать понимало, но до результата не довело, а потом всё и вовсе пошло прахом. Теперь придётся начинать даже не с нуля, а с большого минуса.
Назад в будущее?
Я не раз писала, что система жизни, которая ждёт нас на выходе из нынешней смуты и вообще на выходе из капитализма, будет, скорее всего, похожа одновременно на Средневековье и на советский социализм в его основных моментах. Для Средневековья характерно сословное строение общества. Когда-то сословия родились из практической потребности – как средства разделения труда. Занимаясь трудом определённого рода, люди достигали в нём виртуозности. Мне думается, что-то подобное в каких-то формах было бы полезно и сегодня. Если мы хотим отстроить страну и двинуться вперёд, нам потребно определённое «закрепление кадров» - географическое и социальное. Чтобы народ в целом стал умелым и производительным, нельзя, чтобы люди вот так беспрепятственно порхали по жизни: нынче я то, завтра это, а в итоге – ничего. Конечно, талантливые люди всегда выходили за рамки своего сословия, класса и даже предначертанной судьбы, но среднему человеку, каких абсолютное большинство, - это большое облегчение ничего не выдумывать, а идти по предначертанной дорожке. И большая польза для всего народа.
Любопытно, что в 1907 г. о том же самом писал известный тогда публицист Михаил Меньшиков. Писал он под впечатлением революции, но мысль его выходит за рамки непосредственной злобы дня и, как мне кажется, обращена к будущему. Сделаю значительную выписку: оно того стоит.
«В средние века европейское общество сложилось органически, как всякое живое тело, то есть по трудовому типу. Общество было сословно, но сословия были не пустые титулы, как теперь, совершенно бессмысленные, а живые и крепкие явления. Сословия были трудовыми профессиями, корпорациями весьма реального, необходимого всем труда. Дворянство было органом обороны народной, органом управления. Оно действительно воевало. Рождаясь для войны, оно часто умирало на войне. Духовенство действительно управляло духом народным; доказательство — глубокая религиозность того времени и уважение к священству. Купечество торговало и ничем другим не увлекалось, ремесленники занимались ремеслами, земледельцы — земледелием. Как живое тело, общество было строго разграничено на органы и ткани, и при всем невежестве и нищете, зависевших от других причин, этот порядок вещей дал возможность расцвести чудной цивилизации, при упадке которой мы присутствуем.
Упадок строения общественного начался очень давно. Почти за сто лет до революции рыцари и судьи народные превратились в придворных — трагическое призвание их подменилось светским распутством и бездельем. Духовенство потеряло веру в Бога. Среднее сословие, продолжавшее работать, выделило нерабочую корпорацию софистов, которые с Вольтером и Руссо во главе подожгли ветхую хоромину общества. Отказ столь важных органов от работы, извращение сословных функций повели к истощению самого туловища нации — крестьянства. Голодные ткани рассосали в себе атрофированные органы — вот сущность революции. Народ втянул в себя ненужные придатки и старается переварить их, чтобы создать новые. Разве не то же самое идет и у нас?
Что могло бы спасти Россию, это возвращение не к «старому порядку», каким мы его знаем, а к старому порядку, какого мы не знаем, но который был когда-то. Спасти Россию могло бы устройство общества по трудовому типу. Надо вернуть обществу органическое строение, ныне потерянное. Надо, чтобы трудовое правительство постоянно освежалось и регулировалось трудовым парламентом, то есть представительством трудовых сословий страны. Надо, чтобы нелепые нынешние сословия, фальшивые и бессмысленные, были заменены действительными сословиями, то есть, как некогда, трудовыми профессиями, и чтобы эти профессии — подобно органам и тканям живого тела — были по возможности замкнутыми. Необходимо всему народу расчлениться на трудовые слои и чтобы все отрасли труда были настолько независимыми, насколько требует природа каждого труда. Начинать нужно с главного очага революции — с бессословной школы».
Не следует понимать мысль Меньшикова чересчур буквально, как инструкцию. Но большая правда в его мысли есть.
Когда-то Шарль де Голль сказал: «Сталин не ушёл в прошлое - он растворился в будущем!» Точно так, мне кажется, и трудовые корпорации: они тоже не ушли в прошлое, они – дело будущего. И в них - залог будущих успехов нашего народа. Его шанс из прекариата превратиться в тружеников и умельцев.

ИНТЕРЕСНОЕ КИНО
рысь
domestic_lynx
NIТSCHEGO, или ИНТЕРЕСНОЕ КИНО

Этот ролик снискал массу просмотров в Интернете.

Погожий зимний день, деревенская дорога, едет машина. Закадровый текст:
Что происходит у нас в Серове?
У нас в Серове ничего не происходит.
Это повторяется на все лады на фоне столь же однообразных, плоховато снятых трясущейся камерой пейзажей.

Чушь какая-то? Чушь, разумеется. Но ведь успех! А успех, что бы там ни бубнили завистники, на пустом месте не возникает. Значит, какие-то струны зрительской души эта чушь затрагивает. Какие же именно?

Мне кажется вот что.

Сегодня мир замер в ожидании. Даже не так: он оцепенел в ужасе, в котором боится признаться сам себе. В ужасе перед неизбежным и неизвестным. Он не может пошевелиться, сдвинуться, он как-то ослаб. Вы заметили, что уже давно не предпринимается ничего подлинно большого, значительного, такого, за что несколько десятилетий назад люди брались и доводили дело до результата? А сегодня – никак. Поглядите на все наши реформы: канителятся, канителятся – и всё никак. Только латание явных дыр. А на большое, перспективное – нет ни сил, ни идей. Это ведь только диванному воинству всё всегда ясно: убрать тех, назначить этих – и «всё будет чрезвычайно хорошо», как говорил герой Ильфа и Петрова.

В других странах иначе? Да нет, точно так же. Мир словно обнулился, превратился в ничего.

Крайняя слабость, бессилие. Вплоть до желания умереть – по причине неясности, «куда жить».

Такое было – чуть более века назад. Наше время изумительно похоже на канун I Мировой войны – во многих отношениях. Даже сегодняшними попытками копировать господствовавший тогда архитектурный стиль модерн.

И тогда была тоже эпидемия самоубийств – как сегодня.

Вот отрывок из статьи Корнея Чуковского. Речь о 1910-м годе. Тогда распространилась форменная эпидемия немотивированных самоубийств. Чуковский пишет:
"Новый рассказ Максима Горького:
"Макар решил застрелиться".
Новый рассказ Ивана Бунина:
"Захлестнул ремень на отдушнике и кричал от страха, повесился..."
Новый рассказ Валерия Брюсова:
"Она отравилась..."
Новая книга З.Н. Гиппиус:
"Прошлой весной застрелился знакомый, студент..."; "Муж и жена отравились..."; "Смирнова выпила стакан уксусной эссенции..."

Это не газетная хроника, а начало статьи Чуковского "Самоубийцы": "В наших современных книгах свирепствует теперь, как и в жизни, эпидемия самоубийств. Удавленники и утопленники - современнейшие нынче герои. И вот новая, небывалая черта: эти люди давятся и травятся, а почему - неизвестно". Прямо как сегодня, когда подростки из благополучных семей бросаются из окон.

Знаменательно, что в накануне I Мировой войны в Петербурге статистика самоубийств была почти сегодняшняя российская: 30 случаев на 100 тыс населения (сегодня 35). С началом войны количество самоубийств тотчас упало втрое: люди обрели хоть какой-то смысл; потому, наверное, вступление России в войну так бурно приветствовали. Век назад «обнуление» кончилось жесточайшей схваткой народов, гибелью империй, рождением первой попытки реального социализма, отмеченного всеми «родимыми пятнами» войны, из которой он вышел.

А какой будет выход из нынешнего обнуления? Хочется верить, что – не война. Во всяком случае, не глобальная: локальные-то идут беспрерывно. Мне думается, мы – весь мир – стоим на пороге обретения какой-то новой веры, нового смысла, нового взгляда, того, что наши трансатлантические друзья называют словом vision.

Этот новый взгляд будет столь же масштабен и влиятелен, как когда-то марксизм или даже христианство. Вероятно, это будет одновременно и философия, и религия, и политическая практика, как было в марксизме.

Нас ждёт иная нарезка границ, возрождение казалось бы забытых идей и форм государственной жизни и бытового уклада – того, что Бродель называл «структурами повседневности». Какой будет эта новая жизнь – зависит и не зависит от нас, наших желаний и намерений. В истории действуют роковые, провиденциальные силы, которые легко смахивают фигурки, выстроенные слабым человеческим разумом. Но и недооценивать человеческую сознательную активность – нельзя: «Мужайтесь, о други, боритесь прилежно, /Хоть бой и неравен, борьба безнадежна!» Главное – уловить тренд истории и встроиться в него. Но пока – затишье перед бурей.

Ролик из Серова – это своего рода «Чёрный квадрат» Малевича, показанный в 1915 году. Там тоже было изображено - ничего. Нуль. Кино кончилось, экран погас. Если суждено быть продолжению – это будет совсем иное кино.

Но сегодня пока – ничего.

Впрочем, не надо бояться «ничего». Рассказывают, будто Бисмарк, служивший послом Пруссии в России, очень любил и ценил это русское словцо, не имеющее полных аналогов в иностранных языках. Однажды он перевернулся в санях, оказался в сугробе, промёрз, промок, а потом услыхал от крестьянина на постоялом дворе: «Ничего, барин!» - и как-то сразу стало легче. Бисмарк даже заказал себе кольцо с надписью «NITSCHEGO” и в трудные минуты смотрел на него – и успокаивался.

Жизнь продолжается. А самое интересное кино, как говорил один опытный пожилой прораб, - это завтрашний день.

НА СТАРОСТЬ
рысь
domestic_lynx
Примерно раз в год по страницам СМИ прокатывается тревожная волна: якобы вот-вот повысят пенсионный возраст. Недавно очередная пробежала. Неужто и впрямь? Когда? Пока ничего окончательно не решено, о чем и министр труда и соцзащиты Максим Топилин поспешил заявить. Но, как говорится, дыма без огня не бывает, и то, что пенсионный возраст повысят, очень даже вероятно. Возможно, уже в 2018-м для женщин он будет составлять 63 года, для мужчин — 65 лет (сейчас 55 и 60 соответственно). Есть, утверждают источники, и вариант единого порога — в 63.

Пенсионная система как общественный и государственный институт возникла в совершенно иных, чем сегодняшние, условиях. Тогда росли население и экономика, продолжительность жизни была ниже, а тружеников насчитывалось значительно больше, чем незанятых ветеранов. Сейчас экономика стагнирует, а количество работающих в скором времени сравняется с числом пенсионеров.

Оттого нынче все пенсионные системы мира трещат по швам: просто ввиду соотношения трудящихся и людей, ушедших на заслуженный отдых. В США эта система — банкрот. Говорят, и у нас — на грани. В европейских странах пытаются спасти положение, повышая возраст ухода на пенсию. И нам придется. Судите сами: бывшей сотруднице моей свекрови 90 лет, она (как химик) на пенсии с пятидесяти. То есть отдыхает уже дольше, чем отработала; и таких ветеранов будет все больше. А содержать их — все накладнее.

Пусть нас не коробит слово «содержать». Пенсионеров всегда содержат теперешние работники: они — здесь и сейчас — производят хлеб, молоко, лекарства, которые потребляет неработающий человек. Так происходит при любой пенсионной системе: накопительной или традиционной советской — разница чисто техническая.

Как можно в принципе обеспечить содержание старикам? Есть три варианта. Пенсия, накопленная по тем или иным правилам, которую выплачивает государство по достижении определенного возраста. Или люди могут сами откладывать себе на старость. Или, наконец, о них заботятся дети.

Других способов нет в принципе.

Пенсия из них — самый сложный и трудоемкий, требующий громадной бюрократии, гигантского менеджмента и никого не удовлетворяющий, так как все равно получается несправедливо, негуманно и т.д. Я много работала среди иностранцев и могу засвидетельствовать: никто нигде не доволен существующей пенсионной системой, какой бы та ни была.

Сегодня работодатель отчисляет средства на будущую пенсию своих сотрудников. Гораздо проще было бы раздать эти деньги в качестве зарплаты и предоставить возможность гражданам самим копить на старость. Мой сын, владелец мелкого строительного бизнеса, подсчитал с товарищами, что, вкладывая в банк те суммы, что отчисляет на пенсию работодатель, накопишь быстрее и больше. Кстати, такой порядок повысит социальную ответственность и привычку самостоятельно заботиться о своей жизни. Начать, конечно, надо с молодежи. Объявить: ребята, копите сами.

Отличный вариант формирования пенсии — завести побольше детей и надлежащим образом их воспитать. Наконец-то дети превратятся из обузы в инвестицию, чем они и были на протяжении столетий.

Тут, конечно, нужны комплексные меры: изменить характер расселения, вернуть народ на землю… Это, кстати, способствовало бы многодетности.

Еще в 2010 году появилась идея так называемой транзитной пенсии — отчисления из доходов отпрысков на содержание родителей. Некий переходный этап от современной системы государственных пенсий к простой и откровенной их отмене.

Еще важное дело. У нас за пенсией бесстыдно тянут жадные ручонки буквально все. Владелец бизнеса, долларовый миллионер преспокойно ее получает: имеет право. Не стыдно? Мне лично стыдно. Поэтому я не оформляю пенсию. Это все равно что «подрабатывать» на паперти, честное слово.

В 90-х, трудясь в итальянской фирме, я познакомилась с тамошней пенсионной системой. Так вот, по ней выплаты получали только наемные труженики, которые имели стаж с отчислениями от работодателя в течение 35 лет (сейчас, кажется, 40). У кого меньше — не получали. Многие женщины из моих знакомых не дотягивали. При этом ни предприниматели, ни лица свободных профессий, вроде художников, адвокатов, частных ветеринаров, никакой пенсии не имели. Бизнесмены уж себя-то хотя бы должны прокормить в преклонных годах. А у нас деньжата на старость — всем подряд. Вот это хорошо бы пересмотреть.

И вообще нам нужно увеличить количество народного труда. Пахать больше надо! Одна моя опытная продавщица, уча новичков — мелких индивидуальных торговцев, постоянно повторяет: «Не можешь работать хорошо — работай по крайней мере много». Сущая правда.

В ведущей европейской стране, Германии, где положительное сальдо внешнеторгового баланса, мужчины идут на пенсию в 67, а женщины — в 65 лет. Может быть, отчасти и поэтому они много богаче нас?

Нам необходимо изменить всю духовную атмосферу общества — перейти от психологии собеса к психологии труда. От пафоса распределения, пусть даже правильного и справедливого, к пафосу создания новых ценностей. Постоянно. Без скидок на возраст. Или больше рожать детей, что тоже, как известно, тяжкий труд. Только на этом пути можно достичь успеха.

Можно прочитать здесь: http://portal-kultura.ru/articles/obozrevatel/152317-kopeyka-na-starost/

НАВСТРЕЧУ ФЕВРАЛЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ
рысь
domestic_lynx
Эту историю я услышала на экскурсии в Суздале. Весной 17-го года в этот старинный городок приехал кто-то из Питера и рассказал, что там «царя скинули». Обыватели перво-наперво побили приезжего, а потом сдали городовому, который и препроводил его в каталажку, чтоб тот охолонулся и не болтал непотребное.
Экскурсовод своим рассказом хотела показать, насколько захолустным стал Суздаль – когда-то столица важного княжества. А показала другое: простой русский человек желает жить при царе. Царь – это надёжа, защита, опора. В том числе умственная, нравственная: не зря про пустого человека говорят «без царя в голове». Любит, любит народ царя, и никогда не говорит и не думает о нём плохо: это бояре злые, а царь – за народ. А когда царя нет, переносит на первое лицо в государстве это – религиозное по сути – отношение. Оно совершенно иррационально, поскольку вера вообще иррациональна.
Народ хочет, чтобы царь правил от имени высшей силы. Он – помазанник Божий. Если нет этой высшей санкции – для русского человека такой правитель - не царь. Высшая сила бывает разная: Бог, коммунизм, но – она должна быть.
Все эти республиканские ценности, первое лицо как «наёмный менеджер», вроде гендиректора в акционерном обществе – это кружковые интеллигентские увлечения, возникшие, как во времена декабристов, от праздности, малого знания жизни, соединённого с несварением западной мудрости.
Можно «скинуть» царя, но не потребность в нём. Она – живёт. Первому лицу у нас принято приписывать всё: и хорошее и плохое, что только ни есть в жизни. Главное, ему принято приписывать такую власть, которой никто вообще не обладает в принципе. На самом деле, никакой властитель никогда и нигде не обладал абсолютной властью: он вынужден считаться с таким количеством обстоятельств, что почасту коридор его возможностей крайне узок. Но это на самом деле. А в монархическом воображении наших людей – он может всё. Любопытно, что так считают и хвалители, и ругатели. Ругатели проявляют тот же самый монархизм только со знаком минус: они верят, что власть первого лица – абсолютна, и главное – сменить неправильное первое лицо на правильное – и всё дивно изменится. Забавно, что так рассуждают многие прогрессисты и либералы-западники. Впрочем, что удивляться: русские же люди. На вид прогрессист, а поскрести – монархист.
В этом – здоровый инстинкт русского народа, верная историческая память. Ведь все крупные свершения нашего народа приходятся на моменты крепкого самодержавия – независимо от названия. Сталин, безусловно, был красным самодержавным монархом, и таким его любил и помнит народ.
Это понимали умы, способные проникнуть чуть глубже копеечной брошюрки по теории государства и права. Карамзин в знаменитой «Записке о древней и новой России» писал:
«Самодержавие основало и воскресило Россию: с переменою Государственного Устава ее она гибла и должна погибнуть, составленная из частей столь многих и разных /…/. Что, кроме единовластия неограниченного, может в сей махине производить единство действия? Если бы Александр, вдохновенный великодушною ненавистью к злоупотреблениям самодержавия, взял перо для предписания себе иных законов, кроме Божиих и совести, то истинный добродетельный гражданин российский дерзнул бы остановить его руку и сказать: «Государь! Ты преступаешь границы своей власти: наученная долговременными бедствиями, Россия пред святым алтарем вручила самодержавие твоему предку и требовала, да управляет ею верховно, нераздельно. Сей завет есть основание твоей власти, иной не имеешь; можешь все, но не можешь законно ограничить ее!..»
Почему каким-то народам подходит демократия, а другим нет? Вероятно потому, что в государственном устройстве народов есть много органического, а не умственного, конструктивного, хотя есть, конечно, и умственное. Нечто подобное в языке. Почему в каких-то языках в какой-то момент взяли да исчезли падежи, а в других – сохранились? Бог весть. Мало того. Всякие попытки создать рациональный язык с абсолютно рациональной грамматикой, не знающей исключений, - не прижились. Таким же явлением на грани рационального и органического является форма государственного устройства. Его нельзя выдумать, его нельзя произвольно заимствовать в других странах: что русскому здорово, то немцу смерть.
Об этом много и глубоко говорил Гюстав Лебон, когда-то бешено популярный, чьи книги были и в библиотеке Ленина, и в библиотеке Николая II. «Народы не властны в своих учреждениях», - писал он. «Учреждениями» тогда назывались государственные институты. Его же мысль: народы, склонные к монархизму, одновременно склонны к социализму. Её стоит обдумать.
Почему же рухнула вековая русская монархия, если мы такие монархисты? Эта была трагедия неисполненного долга: революция – это всегда результат неисполненного долга. Царь дезертировал – солдаты побежали с фронта. Даже анекдот возник: Николая II наградили Орденом Октябрьской революции за личный вклад в неё. И об этом тоже стоит подумать накануне столетия Февральской революции.

«МЫ МОЖЕМ ВСЁ!» «Мы построим новые дороги, шоссе, мосты, железнодорожные пути, мы восстановим нашу
рысь
domestic_lynx
Это написано по заказу "Литературной газеты" и опубликовано в из последнем номере.Почитайте и вы, дорогие френды.


«Мы построим новые дороги, шоссе, мосты, железнодорожные пути, мы восстановим нашу страну». Это откуда – из «Правды» 1945-го года? Не угадали: это из иннаугурационной речи Трампа.

А ещё рассуждают, почему Россия не Америка! А она – сущая Америка, по крайней мере, по двум параметрам. Первое: у нас обеих – ресурсная экономика. Только ресурсы – у каждого свои. У нас – нефть и газ, в Америке – доллары.

Нефть и газ нам дала природа, а разведали и наладили добычу – отцы и деды. А Америка вывозит доллары и ввозит долги. Но почему Америке дают в долг? Люди верят в могущество Америки, и этот колоссальный авторитет создали ей прошлые поколения. После Второй мировой Америка была самой могущественной экономикой мира - по-настоящему, не виртуально.

Второе сходство: мы живём во власти транснациональных корпораций и банкстеров – гибрида банкира с гангстером. Именно в их интересах придумано неолиберальное вероучение и затеяна глобализация. В результате капиталы, товары, люди текут туда, где это выгодно, где затраты меньше, а прибыль больше. Так утёк знаменитый американский автопром, оставив по себе «ржавый пояс». Утёк туда, где рабочая сила в разы дешевле, чем дома. Американские рабочие не выдержали рыночной конкуренции и оказались на обочине жизни. Потеря рабочего класса - это громадная цивилизационная потеря. Патрик Бьюкенен в своей книжке «Смерть Запада» говорил, что главное богатство Америки – это честный и трудолюбивый рабочий-протестант.

Не это ли наблюдаем у себя? Куда смотрит государство? Никуда! По нынешнему вероучению, государства имеют всё меньше прав вмешаться и попросту закрыть свой рынок от внешней конкуренции: это получится не по-либеральному.

Так что при всей нашей непохожести наши страны сходны в главном: мы живём прошлой работой, на прошлые заработки под властью транснациональных корпораций и международного фининсового капитала. Они богато живут, мы – гораздо беднее, но суть одна.


Чего хочет добиться Трамп? «Сделать Америку снова великой» - в его представлении это значит сделать её страной Форда, а не Сороса – производства, а не финансовых гешефтов. Сейчас вся жизнь ощущается как досадный придаток к мировым финансам. Кстати, Форд прозорливо ненавидел финансистов, которые в его время ещё не успели подмять под себя всю жизнь.

Чтобы достичь поставленной цели, надо положить конец глобализации и вернуться к своего рода нео-провинциализму и традиционной – организационной и регулирующей – роли государств. В XIX веке Америка полвека выращивала свою сталелитейную промышленность под защитой строгого протекционизма.

Промышленность не может развиваться иначе, как под защитой протекционизма. Об этом писал немецкий автор Фридрих Лист (долго живший, кстати, в Америке) 200 лет назад. Четыре года назад в этой самой рубрике и я писала о благотворности протекционизма. Тогда это было не модно, и читатели упрекали меня в боязни конкуренции. На самом деле, протекционизм, «отключая» конкуренцию внешнюю, усиливает внутреннюю. «Мы будем придерживаться формулы: для американцев и руками американцев», - формулирует Трамп. И дальше прямо лозунг: «Покупай американское, нанимай американцев!» Это главная мысль предвыборной речи Трампа. Весьма вероятно, что ему придётся за неё «заплатить цену», как у них принято выражаться. Вплоть до высшей.

Что всё это сулит нам? Всё зависит от нас самих. В среднесрочной перспективе это даст нам «мирную передышку»: наши партнёры будут заниматься своими делами. Если мы сумеем заняться своими, т.е. провести новую индустриализацию – это будет успех. Если нет, то мы погрузимся в ещё большую отсталость на фоне промышленного прогресса Америки.

Способны ли мы на это? Да, если дружно возьмёмся за дело. «Не позволяйте никому говорить, что вы чего-то не сможете. Мы можем все!» Эти слова Трампа относятся и к нам в полной мере. Но для этого наш лидер должен сказать то же, что сказал Трамп. И не только сказать, но и сделать, потому что «Время пустых разговоров прошло, наступил час для действия».

?

Log in