ЛУКАШЕНКО И ТУНЕЯДЦЫ
рысь
domestic_lynx
В Белоруссии на днях вышел президентский декрет «О предупреждении социального иждивенчества», тут же прозванный в СМИ «декретом о тунеядцах». Мне думается, это движение в верном направлении, но декрет получился… либеральным. Почему либеральным? Да потому, что сводит всё к деньгам. Он не противодействует тунеядцам и тунеядству, не понуждает к реальной, практической занятости, а только предусматривает специальный денежный сбор с незанятых, которые тем самым будут участвовать в социальных расходах государства. Впрочем, хорошо, что в Белоруссии хоть как-то озаботились проблемой, скажем деликатно – незанятости некоторых граждан. Такая проблема есть и у нас в России. Но пока руки до неё не доходят. А проблема-то важная.

Невдалеке от нас живёт симпатичная семья: бабушка, мама, папа и дочка-младшеклассница. Вернее, живут-то они в Москве, а у нас владеют дачкой-развалюшкой, куда приезжают летом. Милые, симпатичные, культурные люди, с ними приятно поговорить о политике, о литературе, о театре – обо всём имеют мнение, порой даже оригинальное. Вроде семья как семья, за вычетом одного: никто в этой семье не работает. Ну, бабушка и внучка – понятно, а вот взрослые крепкие, хорошо образованные (МГУ закончили) родители? А живут-то на что? Очень просто живут: на сдачу квартир, доставшихся по наследству от дедушек-бабушек. Семья владеет тремя квартирами: в одной проживают, две сдают. На нероскошную жизнь хватает. Что делают целыми днями? Да разное… В интернете, например, сидят, на форумах. До того настрополились, что даже на иностранные форумы заходят, по-английски пишут; я ж говорила – культурные люди.

В больших городах, где сдать квартиру – не проблема, такие граждане – не редкость. Единственный ребёнок в семье (частая ситуация), «наследник всех своих родных» - вот тебе и лишняя квартира, а то и две. На детских площадках, в сквериках средь бела дня здоровые крепкие папаши выгуливают детей. Оно, конечно, хорошо, что они примерные семьянины, но когда и как они работают? Посменно? Надомно? Или никак?

Но эти хоть потрудились детей завести. А молодые и бессемейные живут подлинно как птицы небесные. Сидят себе посиживают на шее у родителей. Ищут свой жизненный путь, кто о каком-то невнятном творчестве мечтает, кто о столь же невнятном бизнесе… В общем, «готовятся к поприщу», как сказано об Обломове. Недавно по телевизору показали девицу 23-х лет, живущую с родителями и не имеющую никакого занятия. Но благодаря телевидению занятие нашлось: она стала напоказ худеть (это и есть её работа). Вот об этом и была передача - как девица сбрасывала свои килограммы.

Передача вроде пропагандирует здоровый образ жизни, а вовсе не тунеядство. Но множество подобных передач постепенно, исподволь закачивают в обывательский мозг идею, что трудиться – это, конечно, хорошо, но и не трудиться – тоже… можно. Можно как-то, знаете, обойтись без этой нудьги.

К тому же и современная либеральная философия учит, что всё в жизни – это твой личный выбор. Кто-то выбирает трудиться, а кто-то - не выбирает. И не моги поперёк слова молвить. Чай не тоталитаризм на дворе, когда труд был объявлен конституционной обязанностью.

В результате жизнь сворачивается, скукоживается, усыхает. Брошенные деревни, а теперь уж и малые города, запустелые цеха и фермы, поля, зарастающие берёзками, раздолбанные дороги – вот зримые приметы этого усыхания. Народ жмётся к большим городам, лучше – к Москве. Для того её, наверно, и расширили до Калужской области, чтобы все поместились: не в деревне же, в самом деле, прозябать современному просвещённому человеку.

Причина нашего неустройства не столько в санкциях и контросанкциях, не в том, что в оны дни именовалось «происками мирового империализма», сколько в малости народного труда. В его недостатке – по сравнению со стоящими задачами. Разумеется, народный труд надо организовать и направить – и это задача грандиозного размера. Для того, чтобы привести в порядок, отстроить, вычистить и облагородить данную нам Богом территорию, чтобы начать наконец самим производить то, чем мы повседневно пользуемся – вот для всего для этого нужно приложить огромный труд, руки приложить нужно. Хорошо бы, чтоб руки ещё и умелыми были, но это – особая тема.

К нашему общему несчастью, всё больше у нас людей незанятых, неработающих – по разным причинам и под разными предлогами. Безработица формально низкая, а неработающих – тьма. Кто-то отвык работать, а кто-то и не привыкал никогда. Что лень - мать всех пороков, а труд – отец богатства - эта заезженная мудрость абсолютно верна. Праздная публика – кадровый резерв и преступности, и разного рода майданов. Чтобы общество было здоровым, надо, чтобы все здоровые люди с утра принимались за работу. «Человек, и зверь, и птица – все берутся за дела», - как говорилось в допотопном детском стишке. Работа может быть разной, главное, чтобы она – была.

Обязательное участие незанятых граждан в общественных работах было бы наилучшим решением – и для граждан, и для государства. Только вот организовать такие работы – задача непростая. Невидимая рука рынка тут не помощница. Но непросто – не значит невыполнимо. Дороги, наведение чистоты – вот естественные точки приложения такого труда.

Это будет принудиловка? Какой ужас! Это возрождение ГУЛАГа, сталинизма, фашизма, это попрание прав человека и свободы личности! А как же принцип свободы труда, провозглашённый Конституцией? Кто-нибудь эрудированный наверняка вспомнит Конвенцию МОТ о запрещении принудительного труда, любитель истории продолжит этот смысловой ряд до порки на конюшне - и тогда уж совсем пиши пропало. Даже Батька, мужчина решительный, и то вынужден оправдываться: «Западу надо понимать, что Лукашенко не принудительный труд вводит, не крепостное право вводит, а требует от каждого гражданина платить налоги и содержать ту систему, которая на них работает». Ну, слава Богу, а то мы уж подумали, что белорусам запретили бездельничать. Оказывается, нет: заплати и бездельничай на здоровье.

Вот как сильны в сознании людей либеральные догмы! Одна из центральных: всё должно быть строго добровольно – хочешь делай, хочешь нет. Но вот несчастье: требования жизни противоречат либеральной догматике. Кто победит? Пока побеждает догма. Чтобы жизнь развивалась или хотя бы не развалилась – труд должен быть всеобщим. Если наконец возьмёмся за дело – каждые руки будут на счету. Труд должен стать не то, что принудительным – правильнее сказать: безальтернативным. Настолько безальтернативным, что и принуждать-то к нему не надо. Труд как образ жизни, как норма существования здорового человека. Как это было в прошлых поколениях. Труд – это религиозная обязанность человека, его долг перед мирозданием, его маленькое творчество, делающее его образом и подобием Творца. Свобода труда может касаться только выбора занятия, но никак не выбора между трудом и бездельем.

В чём разница между принудительным и безальтернативным? Поясню не примере. Вы отправляете ребёнка в школу – это принудиловка? Да вроде нет, хотя есть педагогические экстремисты, которые утверждают, что нельзя ничему учить ребёнка пока он об этом не спросит сам. Приходит крошка-сын к отцу и просит научить таблице умножения. Тогда учить, а не попросил – ни-ни. Но подобные воззрения – это всё-таки экзотика, а в норме все идут в школу и не заморачиваются, зачем это надо и нельзя ли сачкануть. Вот такое же простое и естественное отношение должно быть и к труду.

На начальных этапах следует трудоустраивать тех, кто не может сделать это сам, отправлять их на общественные работы, присматривать, как идёт дело, а дальше – втянутся. Когда-то ведь и детей в школы отправляли принудительно. Недавно в Эмиратах рассказали: всего лишь в 70-х годах ХХ века, когда правитель Зайед ввёл обязательное начальное образование, вчерашние кочевники прятали детей от школы. Потом – втянулись. Так происходит со всеми полезными привычками и навыками. К сожалению, то же самое происходит и с вредными. Праздность тоже упражняется и развивается, ещё как развивается.

Кто, какая сила должна всем этим заниматься? Я имею в виду и организацию общественных работ, и более общую задачу - формирование безальтернативности труда. То, что при советской власти называлось трудовым воспитанием. Я не вижу никакой силы, кроме государства, которая могла бы взяться за эту работу народного воспитания. Бизнес-сообщество? Его бы кто воспитал… Церковь? Она работает с теми, кто туда пришёл, да и тематика у неё специфическая. Сегодня молодёжь, да и люди постарше воспитываются рекламой, телевизором и жёлто-гламурной прессой. Труду, простому, повседневному – в этом коктейле места нет. В нашем степной ростовском хозяйстве я постоянно вижу, как происходит отвыкание людей от труда. Лето, страда, а пятнадцатилетние подростки болтаются по станице, играя в телефончики. Взрослые их не привлекают к делу, хотя бы на подворье. Для работы на овощах приходится завозить дагестанцев: наши селяне не хотят. Китайцы нас переигрывают ещё и потому, что у них имеется эта внутренняя готовность приступить к труду. А у наших – надо подумать, да стОит ли корячится за такие деньги… И очень часто получается, что не стОит. И у себя на дворе прибраться – не стОит, и кусок улицы подмести перед домом тоже… Труд, помимо прочего, это ещё и дело привычки. Моя мама работала до последнего вздоха. Выращивала огурцы, солила их, консервировала. На мои разговоры о том, что легче купить, отвечала: «Раз есть земля – надо что-то сажать». Мне по молодости это казалось провинциальностью и совковостью. А теперь понимаю: это была та самая безальтернативность труда, без которой нашему народу не подняться. И никакому народу не подняться.

В уходящих поколениях это было, в ныне живущих – утратилось. Когда затевалась сталинская индустриализация, наш народ не имел индустриальных навыков, но имел – трудовые. Имея привычку к труду, можно научиться чему угодно. А вот не имея… тут научиться чему-то трудно. Представление о том, что-де заплати больше – и все прибегут трудиться – радикально не верно. Упражнение в праздности приводит к тому, что человек утрачивает самую возможность работы. Ни за какие деньги. Хотя, конечно, деньги – важный мотиватор. Но в ряду множества других.

В 1982-м году, в пору недолгого правления Андропова, попытались наводить порядок и в этом тоже – в области обязательного труда. Происходили облавы в парикмахерских и кинотеатрах: что ты делаешь средь бела дня, когда должен быть на работе? Мне с подругами тогда эта инициатива казалась непроходимой дурью; вероятно, она была исполнена с изяществом слона в посудной лавке, как и многие полезные дела. Сегодня понимаю: задача была нащупана правильно; правда, потребовалось прожить длинную жизнь, чтобы это понять. Ну а потом Андропов умер, а вскоре вся жизнь стала скользить под уклон. И скольжение это, к несчастью, не остановлено.

Кто-то наверняка скажет: при нынешнем правительстве, при нынешней коррупции и олигархах трудись-не трудись – толку не будет. Вот когда будет у нас правильное правительство, а компрадорский режим заменится на национально ориентированный - вот тогда… Это верно и неверно одновременно. Многое надо поменять в нашем государстве, но без народной привычки к труду – ничего не выйдет ни при каком режиме и ни при каком правительстве. А привычку эту не сформируешь ни за месяц, ни за год. Это дело десятилетий, дело поколений. И как всякое большое дело, его надо начинать прямо сегодня. С теми людьми какие есть и с теми скудными ресурсами, которые имеются в наличии. Чем раньше выйдешь в путь, тем вернее дойдёшь до цели.

МАЛОУСПЕШНЫЙ МАЛЫЙ БИЗНЕС
рысь
domestic_lynx
Малый бизнес словно только что на свет родился, чтоб его поддерживали. Был когда-то даже министр по поддержке малого бизнеса – Ирина Хакамада, правда, должность такая продержалась недолго и вскоре исчезла. А разговоры о поддержке – не исчезли, продолжаются своим чередом. Похоже, такое было и при царе: тогда это называлось «поощрением кустарных промыслов».
Всякий раз, когда положение в экономике ухудшается, растёт внимание властей к малому бизнесу. Даже Президент сказал: «Малый и средний бизнес – основа экономического процветания России». Некоторое время назад мне довелось присутствовать на круглом столе по вопросам малого и среднего предпринимательства, организованном в Совете Федерации. Так что разговоров – много, а малого бизнеса – маловато. Почему так?
Почему не растёт малый бизнес?
В любой статье о малом бизнесе написано, что в развитых странах столько-то процентов ВВП создаётся малым бизнесом, а у нас – в десять раз меньше и потому нам ай-ай-ай... На самом деле, развивать, конечно, надо, но вовсе не потому, что где-то так. И вообще, прежде чем что-то поощрять, развивать, объявлять локомотивом инновационного развития и произносить иные крепкие выражения, хорошо бы понять: а чего мы вообще-то хотим? В каком направлении движется хозяйственное развитие России? Какие мы отрасли желаем развивать? Какой у нас план? Если плана нет – совершенно неясно, что и кого следует поддерживать. И ответа на этот вопрос нет и не предвидится: если нет ни плана, ни даже образа результата тоже нет – всё равно всему, и все направления движения равноценны.
Сейчас малый бизнес ассоциируется в общественном сознании с мелкой торговлей. Не случайно возникли бурные пересуды после запрета продажи в киосках сигарет и пива: «Вы убили малый бизнес!» - кричали оппозиционеры власти. Подразумевалось: малый бизнес – это киоск. Но это самый первичный бизнес. Бизнес выживания. Мелкорозничная торговля – это первое, что заводится, когда народ выходит из бедствия, из разрухи. Так было в 90-е годы: сначала была создана разруха, а потом она начала преодолеваться силами бизнеса выживания. Я помню, как в самом центре Москвы, плотным рядом стояли мелкие торговцы – всем. Потом возник – киоск, символ нарождающегося капитализма. Там продавали сигареты, пиво в банках, соки в коробочках и ещё едкий порошок для изготовления шипучего химического пойла - «только добавь воды».
В сущности, малый бизнес по-прежнему занят розничной торговлей, общепитом – это его главные направления. Это то, что вырастает само собой. Надо ли это поощрять? Мне кажется, достаточно не мешать. Упрощённая отчётность, вменённый налог – вот что надо малому бизнесу, и это есть. Широко распространённые страшилки про то, как «кошмарят» бизнес – не то, что неверны совсем, но сильно преувеличены: даже самые злые и своекорыстные чиновники не заинтересованы в том, чтобы бизнес загубить. Поэтому к тем, у кого ничего нет – проверки особо не ходят, а если есть… ну тогда можно и слегка поделиться. Такова циничная народная мудрость. Так что причина, почему малый бизнес у нас развивается недостаточно споро, как мне кажется, не в «кошмарении» бизнеса, не в происках коррумпированных чиновников.
А в чём?
Что делать?
Мне кажется, люди просто не знают, чем можно заняться. Деловая фантазия, в сущности, не идёт дальше киоска. Ну, или элементарной самозанятости, которая была сколько мир стоит – вроде дачи репетиторских уроков. Этот бизнес, надо сказать, почти весь в тени.
Когда ребёнок впервые берёт в руки цветные карандаши, кому-то достаточно сказать: «Рисуй, что хочешь и как видишь», - и он нарисует. Но масса других, которых гораздо больше, нарисует только каляки-маляки. Для таких существуют «раскраски» - альбомчики с готовыми контурами, которые надо раскрасить. Там тоже надо проявить кой-какую инициативу в выборе краски, можно пририсовать что-нибудь, но общий контур – дан. Начинающему бизнесмену часто нужен такой контур. Им оказывается – франшиза. Часто не формально-юридически – по существу. В моей торговой компании региональные центры – это частные предприятия их владельцев, но они получают не только товар, но и всю методику работы, формы отчётности и, главное, торговую марку основной компании. Ну и моральную поддержку: ты не один в холодном мире чистогана. Франчайзинг, да ещё похожий на него по многим параметрам сетевой маркетинг – это мягкий, наименее травматичный способ для новичка «въехать» в бизнес. Потому что на человека, который затеял своё дело с нуля, обрушивается такое количество обязанностей и забот, притом разом обрушивается, что под этой грудой погребены многие хорошие начинания. Тут тебе и продажи – сердце всякого бизнеса, тут тебе и логистика, и бухгалтерия, и какой-никакой персонал… Вспоминая своё начало, до сих пор ощущаю смутный ужас от обилия дел и задач, которые надо решать вот прямо сейчас, и притом все одновременно. Вот франшизу я бы поощрила.
Мне думается, что государству имеет смысл разрабатывать и продавать франшизы на работы в контексте новой индустриализации. Распространение 3d принтеров может в перспективе привести – на новой технологической базе - к чему-то подобному тому, что было в седой старине. В Туле, например, ремесленники делали части знаменитого ружья, даже назывались по этим частям: Дульная, Ствольная, Курковая, Замковая... Такая работа – это переход от наёмного труда к абсолютно независимому предпринимательству. Кто-то остановится на этой «раскраске» (можно использовать метафору вышивания по канве), а кто-то пойдёт дальше – к абсолютно самостоятельному бизнесу.
Но для этого государство должно отойти от полюбившейся ему роли «ночного сторожа» и заняться руководством всей жизнью страны.
Мелкий бизнес в новой индустриализации
Что он может сделать в процессе индустриализации?
Прежде всего, его следовало двадцать лет назад и следует сейчас – направить в созидательный труд. Для этого надо решительно отсечь все возможности более лёгких денег – делания денег из денег в первую очередь. Чтобы вода потекла в нужную сторону, требуется две вещи – новое русло и дамба, перегораживающее старое. Ровно то же самое требуется для перенаправления человеческой энергии.
Мелкий и средний бизнес мог бы стать производительным, если бы в страну не хлынул поток китайского ширпотреба. Наша швейная промышленности вполне могла бы развиться из когдатошних швейных кооперативов. Но турки-китайцы придушили её на корню. Любопытно, что даже «Глория-джинс», когда-то возникшая как кооператив двух друзей по пошиву джинсов, сейчас «отшивает» свой многообразный ассортимент в Китае. А чего мы, собственно, ждали? Если государство было заинтересовано отдать этот сектор в руки частников (не в смысле подарить, а в смысле дать им развиться) – надо было не пускать чужую продукцию. То есть применить разумный протекционизм, который есть следование своим, а не чужим интересам. Если, конечно, интересы именно таковы, и это осознаётся.
А ведь когда-то кооперативы начали с производства «шмоток». Дело это начиналось, и довольно бойко – с задором, с верой. «Процесс пошёл», выражаясь по-горбачёвски, но был придушен.
Я помню, в 1987 году я купила на рынке в нашем посёлке детскую полосатую шапочку с помпоном и однотонный шарфик в придачу. Стоил он немало – 8 рублей. Я была очень довольна - не просто обновкой для сына, а испытывала что-то вроде патриотической радости: наконец, у нас появились частные предприятия, лиха беда – начало, то ли ещё будет! Почему-то запомнилось: яркий солнечный день, я иду с рынка и думаю эту мысль. Я была горячей сторонницей новой жизни и очень хотела в неё встроиться и в ней участвовать. Шапочка была символом чудесных перемен и сияющих перспектив. Кстати, шапочка оказалась очень хорошая, какая-то безразмерная. Её долго носил сын, и носил бы и дальше, но в какой-то момент кто-то из друзей назвал её «девчачьей», и он потребовал более мужественного головного убора. Я затолкала шапочку в дальний угол, и она дождалась дочку, которая тоже долго носила кооперативную красоту. Теперь изделие тех давних кооператоров, не сильно даже полинявшее, ждёт моих будущих внуков.
Для того, чтобы этот манёвр был результативным, чтобы кооперативы выросли, а не увяли, надо было, разумеется, держать руль крепко в руках. В частности сохранить государственную монополию внешней торговли. Не пошлины – с этим всегда можно договориться, а именно монополию.
Из этого и подобного мелкого производства за двадцать лет могло бы вырасти более крупное. Но государство должно было чётко и понятно заявить, что оно именно стремится вырастить собственную лёгкую промышленность силами частников. Эту деятельность оно поддерживает, торговлю, положим, не поддерживает (она сама развивается, это проще), а финансовые спекуляции, фондовый рынок – запрещает.
Поле деятельности для мелко-среднего частника – это переработка сельхозсырья с постепенным налаживанием пищевых производств. Это в какой-то мере происходит, поскольку очень уж это естественное и лежащее на поверхности применение труда частника.
На каких-то этапах и большое производство могло стать частным, но это дело дальнейшего развития.
Но ожидать, что вот так, невесть откуда, возникнут сложные, высокотехнологические производства – это либеральные фантазии велемудрых советников наших тогдашних начальников. Когда вспоминаешь перестроечные грёзы всех этих академиков и профессоров экономики, начинаешь догадываться, почему в статьях Ленина слово «профессор» было ругательным. Гораздо ругательнее, чем обиходные, а потому никого не впечатляющие, матюги современного интернета.
Технические отрасли, машиностроение, химия – это всё должно было остаться в руках государства. И сегодня созданием этих производств может заняться только государство: больше - не-ко-му. Эти отрасли требуют большой научной базы: частник что ли этим будет заниматься? Не смешите! Чем раньше мы это поймём, тем меньше времени потеряем.
Тут важно ещё вот что.
Вокруг большого и государственного предприятия – могут и должны существовать мелкие вспомогательные производства, мастерские. Капитализм постоянно рождается из мелких мастерских, которые создаются вокруг большого производства, - писал Ленин в 1908 г. в статье «О ревизионизме». (Он считал, что эта «мелочёвка» и есть рассадник ревизионизма; и, между прочим, правильно считал, но это отдельная тема).
Как это происходит, расскажу на примере так называемого «антипригарного коврика», которым мы торгуем и который я часто использую в своём домашнем обиходе. Хорошая штука: стелешь на противень – и ничего не пригорает, даже любимое моими детьми «бизе», которое наполовину состоит из сахара и пристаёт к любой поверхности. Так вот материал этого коврика разработан большим немецким концерном. Они выпускают это покрытие в огромных количествах для различных надобностей. Им, в частности, иногда покрывают детали некоторых механизмов – разные, в общем, применения…
А есть маленькая семейная фирмёшка, которая режет материал (это что-то среднее между тканью и бумагой), закатывает его в трубочки, укладывает в коробочки и доводит до покупателя. Концерну это мелко, а им – в самый раз. Недавно они изобрели специальную нарезку материала, чтобы можно было стелить в сковородку для лучшего изготовления яичницы. Они производители? В общем-то, да, но производители специфические; они плывут в кильватере большой корпорации.
Много разных возможностей можно найти в этом кильватере, если поискать. Вот у нас нельзя возобновить антипригарное покрытие на литых алюминиевых кастрюлях: ободралось – выбрасывай кастрюлю. А в Германии – пожалуйста. У меня сковорода облупилась – и всё, а у них можно покрыть заново. Хочешь – жди, когда твою кастрюлю-сковороду покроют заново, а не хочешь ждать – возьми из обменного фонда, а твою заберёт кто-то другой. У нас в моё детство так чинили будильники: приходишь и обмениваешь на исправный, а твой, когда починят, попадёт к кому-нибудь другому. Этим делом тоже занимается та самая семейная фирма. Это производство?
Мелкое производство около больших предприятий и у нас могло бы возникнуть. Притом без особых усилий со стороны большого предприятия. Так и произойдёт, если наше государство возьмётся за индустриализацию. Это будет мастерская тёщи начальника? Пусть так! Это хорошо, если мастерская тёщи начальника будет делать что-нибудь полезное, а не выводить активы из большого предприятия, уничтожая его, как это происходит сегодня, когда большое предприятие приватизируется, а потом разоряется.
Вот такова примерно может быть роль мелкого частника в нашей будущей индустриализации. Ничего особенного и ничего нового? Совершенно согласна. Новое в том, чтобы это – сделать. Частник – он парень гибкий, он пристроится и подстроится. Надо только ясно указать ему его место в народном хозяйстве. Я попыталась очертить его роль.
Был ли частный бизнес при Сталине и почему не получился при Горбачёве?
Сейчас многие пишут, что в советской истории было частное предпринимательство. В интернете можно найти известия о производственных артелях, которые никто не запрещал, а напротив их поощряло руководство страны.
Вот одно из таких известий:
При Сталине предпринимательство – в форме производственных и промысловых артелей – всячески и всемерно поддерживалось. Уже в первой пятилетке был запланирован рост численности членов артелей в 2,6 раза. В самом начале 1941 года Совнарком и ЦК ВКП(б) специальным постановлением «дали по рукам» ретивым начальникам, вмешивающимся в деятельность артелей, подчеркнули обязательную выборность руководства промкооперацией на всех уровнях, на два года предприятия освобождались от большинства налогов и госконтроля над розничным ценообразованием – единственным и обязательным условием было то, что розничные цены не должны были превышать государственные на аналогичную продукцию больше, чем на 10-13% (и это при том, что госпредприятия находились в более сложных условиях: льгот у них не было). А чтобы у чиновников соблазна «прижать» артельщиков не было, государство определило и цены, по которым для артелей предоставлялось сырье, оборудование, места на складах, транспорт, торговые объекты: коррупция была в принципе невозможна. И даже в годы войны для артелей была сохранена половина налоговых льгот, а после войны их было предоставлено больше, чем в 41-м году, особенно артелям инвалидов, которых много стало после войны…
И какое же наследство оставил стране товарищ Сталин в виде предпринимательского сектора экономики? Было 114000 (сто четырнадцать тысяч!) мастерских и предприятий самых разных направлений – от пищепрома до металлообработки и от ювелирного дела до химической промышленности. На них работало около двух миллионов человек, которые производили почти 6% валовой продукции промышленности СССР, причем артелями и промкооперацией производилось 40% мебели, 70% металлической посуды, более трети всего трикотажа, почти все детские игрушки. В предпринимательском секторе работало около сотни конструкторских бюро, 22 экспериментальных лаборатории и даже два научно-исследовательских института. Более того, в рамках этого сектора действовала своя, негосударственная, пенсионная система! Не говоря уже о том, что артели предоставляли своим членам ссуды на приобретение скота, инструмента и оборудования, строительство жилья.
И артели производили не только простейшие, но такие необходимые в быту вещи – в послевоенные годы в российской глубинке до 40% всех предметов, находящихся в доме (посуда, обувь, мебель и т.д.) было сделано артельщиками. Первые советские ламповые приемники (1930 г.), первые в СССР радиолы (1935 г.), первые телевизоры с электронно-лучевой трубкой (1939 г.) выпускала ленинградская артель «Прогресс-Радио».
(А.К. Трубицын: О Сталине и предпринимателях).
Сейчас мы находим в собственном прошлом очень много ценного и достойного, от которого совершенно необоснованно отошли. Нам нужно взять тот исторический период, когда развитие было наиболее динамичным и посмотреть, в каких организационных формах оно осуществлялось. Профессор В.Катасонов написал интересную книгу «Экономика Сталина», где показал, впрочем, пока схематически, как всё было устроено; про артели там сказано мало, только об их, артелей, существовании. Вообще, если обсуждать этот вопрос не идеологически, а по существу, то тут вскроется много трудностей. И много есть причин, почему при Сталине это было возможно, а потом – нет.
Существование такого рода предпринимательских структур наряду с государственными большими предприятиями требует очень строгого контроля со стороны государства. Такое соседство порождает большой соблазн «вывести» ресурсы из большого предприятия в свой карман. При Сталине, видимо, такие затейники могли получить «по полной» и предпочитали не рисковать, а когда узда ослабла – тут всё и началось. Разоблачитель культа личности, подозреваю, столкнулся с феерическим воровством и предпочёл прикрыть всякое предпринимательство. На чём основано моё предположение? На личном опыте более поздней эпохи. Всё умилявшее перестроечных авторов домашнее животноводство, все эти коровки-овечки-свинки, которых с любовью выкармливал рачительный частник, - так вот вся эта идиллия полностью держалась на ворованных кормах. Из большого хозяйства. Для того, чтобы этого не было, нужна колоссальная государственная дисциплина, должны быть преданные и квалифицированные органы правопорядка, способные, так сказать, «найти и обезвредить». После Сталина, вероятно, всё это пришло в упадок, вот Хрущёв и начал подавление приусадебного животноводства и вообще приусадебного хозяйства. Я считаю, что надо было действовать иначе, но в его поведении был рациональный элемент, а не один только «волюнтаризм». Не случайно в современном Китае, кажется, существует высшая мера за хозяйственные преступления. Это абсолютно закономерно.
Государство – базовая инфраструктура, большая промышленность. Большой бизнес – однородные товары. Стандартизация. Всё, что имеет дело с потребителем, его капризами и выкрутасами (сегодня модно, завтра – немодно) – со всем этим может совладать только мелкий бизнес.
Воспитать бизнесмена
Бизнесу надо учить, - говорят многие. Мне лично кажется, что не учить бизнесу надо, а скорее формировать личность потенциального бизнесмена. Нужна определённая заточка сознания – предпринимательская. В чём она состоит? Прежде всего, это сознание творческое – желание что-то сделать своё, реализовать. Это способность стоять и передвигаться на своих ногах в выбранном направлении.
Сегодня при общей болтовне о «креативе» - из школы выживают не то, что творчество, а самую слабую попытку любой умственной инициативы. А ведь именно инициатива, то самое «самостоянье человека, залог величия его» - и есть духовный материал предпринимательства. Большого, малого, частного, государственного – там видно будет. Современная школа отбивает способность и желание что-то предпринять. Говорят: пусть проявляют инициативу во внеклассной работе. Кое-кто и проявляет, но всё-таки главное закладывается на уроках. Одна подготовка к легендарному ЕГЭ чего стОит! Моя дочка, вполне успевающая девчонка, поражается: почему «эссе» должно состоять из 200 (или сколько там) слов, а не больше? Почему в изложении ни в коем случае нельзя высказать свою мысль?
Кого готовит наша школа? Понятно кого: мелкого клерка, Акакия Акакиевича, ориентированного на исправное заполнение формуляров и действие по шаблону. Даже если этот Акакий Акакиевич благодаря «умеренности и аккуратности» во взрослой жизни дослужится до большого чина – он и на государственную вершину принесёт жизненные навыки, умственные привычки и заученные мысли мелкого клерка. Наша система образования нацелена на воспитание вечного исполнителя, робкого социальщика, сызмальства озабоченного будущей пенсией.
Выученик нашей школы – средней и высшей – меньше всего стремится к самостоятельности, его мечта – солидная организация: пришёл, сел, зашуршал бумажками, в конце месяца зарплата, в конце жизни – пенсия. Это противоположное предпринимательству ощущение жизни и заточка сознания. Малым бизнесом у нас занимаются, что называется, от большой беды: если не сумел протыриться в департамент или в консалтинговое агентство. (Под бизнесом я неизменно подразумеваю инициативную и самостоятельную деятельность, а не паразитирование на госсобственности).
Человеку свойственно стремление к предпринимательской деятельности. Это огромная сила. Как всякая мощная сила она может быть созидательной и разрушительной.
Новая индустриализация и вообще новая жизнь окажется жизнеспособной, если только сумеет использовать эту силу на пользу, а не во вред. Но этой силой надо руководить, держать её под контролем, только тогда она способна быть созидательной, а не разрушительной. Это огромная сила, её нельзя пускать на самотёк. Частник должен занять своё естественное и полезное для всего общества место. Но для этого нужно выбросить на свалку истории фантазии о невидимой руке рынка и laissez-faire, засучить рукава и приняться за дело.

ПЕНСИЯ ИЛИ РАЗВИТИЕ
рысь
domestic_lynx
В середине февраля по СМИ пробежала волна разговоров о повышении пенсионного возраста. Можно? Нельзя? Когда? А как в Европе?
Меж тем ещё в конце 2010-го известный экономист Михаил Хазин вовсе не гипотетически, а со всей определённостью сказал: ожидать достойной пенсии нынешним работникам не следует. Не будет пенсии, позволяющей жить безбедно. И не по чьему-то злому умыслу, а просто по природе вещей.
В чём эта природа? А вот в чём. Пенсионная система как общественный и государственный институт сложилась в совершенно иных, чем нынешние, условиях: тогда росло население, росла экономика, а продолжительность жизни, напротив, была меньше. Работников было существенно больше, чем пенсионеров, – ну и стариков вполне можно было содержать силами наличных работников. Сегодня всё наоборот: экономика не растёт, работников в близкой перспективе станет не больше, чем пенсионеров, которые при этом живут всё дольше.
Сегодня все пенсионные системы мира трещат по швам: просто ввиду соотношения работников и пенсионеров. В США пенсионная система – банкрот. Говорят, и наш Пенсионный фонд – владелец импозантного здания – тоже на грани. В европейских странах пытаются латать тришкин кафтан, увеличивая пенсионный возраст. К сожалению, причина столь прискорбного положения – наряду с дурным менеджментом и уже привычным для всех воровством – коренится в объективных обстоятельствах. Судите сами: бывшей сотруднице моей свекрови 90 лет, она (как химик) на пенсии с пятидесяти лет. То есть находится «на заслуженном отдыхе» уже дольше, чем в своё время работала; и таких случаев будет всё больше.
Дай Бог здоровья уважаемым ветеранам, но факт остаётся фактом: содержать их становится всё труднее.
Кого-то наверняка покоробило слово «содержать»: как же так – они сами себя содержат, они сами работали на свою пенсию! На самом деле пенсионеров всегда содержат сегодняшние работники: они – здесь и сейчас – производят хлеб, молоко, лекарства, которые потребляет пенсионер. Так происходит при любой пенсионной системе: накопительной или традиционной советской – никакой разницы нет, вернее, она чисто техническая.
Более того! Точно так происходило и тогда, когда о пенсиях никто и не слыхал. Массовые пенсии появились в развитых странах после Второй мировой, а человечество живёт уж много тысячелетий. И создало могучие империи, и сделало впечатляющие открытия, и сочинило великие произведения – и всё в отсутствие пенсий. В самой ныне бурно развивающейся стране – в Китае – пенсий практически нет.
Искони «пенсией» были личные сбережения, а по большей части – дети. В старинной (кажется, индийской) притче человек покупает три каравая хлеба: один для себя, другой – даёт в долг, то есть кормит детей, а третьим – возвращает долг, то есть кормит стариков-родителей. Так жили люди всегда. И сегодня они живут точно так же, только молодые работники содержат не персонально собственных родителей, а как бы все обезличенные работники – всех обезличенных стариков. Плюс всю колоссальную бюрократическую систему начисления и распределения пенсий.
Так не проще ли вернуться к традиционному порядку: каждый сам отвечает за свою старость. Как отвечает? Да просто. В первую очередь рожает и воспитывает детей. Лучше воспитает – спокойнее будет старость. Ну и накопить что-то можно за трудовую жизнь, но это дело личное, добровольное.
Разумеется, нынешние пенсионеры должны получать пенсии: нельзя с бухты-барахты менять правила игры. Но двадцатилетним я бы сказала прямо и честно: пенсий не будет. Рожайте детей побольше – вот ваша будущая «пенсия». Тут, конечно, нужны комплексные меры: изменить характер расселения, вернуть народ на землю... Это способствовало бы многодетности.
Перед нашей страной стоят титанического размера задачи: надо выбираться из разрухи и отсталости, развиваться, проводить индустриализацию, поднимать сельское хозяйство. Откуда взять на всё это ресурсы?
Вице-премьеру Игорю Шувалову приписывается наделавшая шуму дилемма: «либо пенсия – либо развитие». Патриотически настроенные авторы тут же провозгласили: либо Шувалов – либо развитие. Я тоже считаю, что нынешний «экономический блок» правительства и развитие – «две вещи несовместные». Но отдельные верные утверждения делают и те, с чьими действиями трудно согласиться. Так вот в этой альтернативе (пенсия или развитие) – много правды.
Если наша страна перейдёт от полуколониального прозябания к развитию – понадобятся весьма немалые ресурсы, и выплата пенсий может оказаться (да что «может» – окажется!) существенным тормозящим фактором. Одно из многочисленных определений экономики – это «учение об оптимальном использовании ограниченных ресурсов». Так вот для развития, для будущей индустриализации, для технологической перестройки всего народного хозяйства полезнее эти ресурсы направить в дело.
В какое дело? В первую очередь в индустриализацию. Весь опыт человечества свидетельствует о том, что «богатство народов» создаётся именно промышленностью. Только современная промышленность способна создать множество высокооплачиваемых рабочих мест для молодых, она способна создать прочное народное благосостояние. И это благосостояние будет, безусловно, распространяться и на детей, и на стариков. Нет у тебя детей – возьми на воспитание.
Тут есть и ещё один поворот сюжета. Нам нужна духовная атмосфера роста, развития, освоения, движения вперёд, а не пенсионерства, когда двадцатилетних, только приступивших к своей первой работе, учат думать о будущей пенсии. Двадцатилетние должны ехать на край земли, штурмовать небо. Молодой человек должен думать о славе, о богатстве, в конце концов, но уж никак не о пенсии и бесплатных талонах в аптеку. Человек становится тем, о чём он думает. Думаешь о пенсии – значит, ты пенсионер – в душе, в мыслях. А с пенсионерами, даже двадцатилетними, страну не преобразуешь.

Опубликовано в ЛГ 18.03.15

ПРО ПРОТОПЛАЗМУ
рысь
domestic_lynx
В этот славный весенний день дозвольте хоть и с некоторым опозданием, но с неизменной патриотической гордостью донести до любезных моих френдов, анти-френдов и просто читателей радостную весть. Мы живём в стране, где свобода слова достигла такого градуса беспрепятственности, что нашим западным, а также восточным, южным и иным-прочим друзьям остаётся только от бессильной зависти зеленеть, как весенняя травка на солнечном косогоре. Они и зеленеют – и травка, и друзья. Зазеленеешь тут, когда у них там даже негра негром назвать нельзя – тут же зашпыняют тебя за расизм. Да что негр! В Германии, было дело, тётка-журналистка не остереглась и ляпнула сдуру, что-де при нацистах уделялось большое внимание защите материнства и младенчества. Ну и попёрли бедолагу с хорошего, денежного месте за якобы прославление нацизма. А она его даже и не похвалила вовсе – нацизм-то.


Зато у нас всякому расисту – честь и место. Любое мнение – свято. Любое – может быть опубликовано в СМИ. И никто даже особо не удивляется: вот до какой глубины проникли в широкие народные массы идеалы свободы и толерантности. И то сказать: два мира – две системы. И ни какой тебе цензуры. И позор тем, кто вякает про какую-то там цензуру. Какая цензура, когда на вполне популярном сайте «Эха Москвы» помещают заметку вполне популярного Шендеровича, где тот в самых лапидарных и энергических выражениях прославляет расизм. И никто ни «Эхо» не закрывает, ни автора не привлекает к ответственности за пропаганду расизма. Даже внимания-то особого никто на эту заметку не обратил: ну вякнул, ну ляпнул, работа у них такая…


Мне уже доводилось писать, что лучшая цензура – это необузданная свобода слова. Слово в таких условиях теряет всякую силу и всякое значение: собака лает – ветер носит. Не более того. А любое обсуждение, а паче того – осуждение – это привлечение внимания, придание значения и, как ни суди, популяризация. Так что полная свобода слова в перспективе низводит слово до уровня простого информационного шума – вроде уличного. Неприятно, но что попишешь, раз окна у тебя выходят на улицу. Так что, вполне возможно, наши власти и наши патриотические СМИ поступили прозорливо и перспективно, что расистскую заметку проигнорировали. А ведь могли бы и раскрутить дело по статье 282 УК РФ. Возбуждение национальной, расовой или религиозной вражды.
Вот что говорит закон:


 «1. Действия, направленные на возбуждение национальной, расовой или религиозной вражды, унижение национального достоинства, а равно пропаганда исключительности, превосходства либо неполноценности граждан по признаку их отношения к религии, национальной или расовой принадлежности, если эти деяния совершены публично или с использованием средств массовой информации, — 
 наказываются штрафом в размере от пятисот до восьмисот минимальных размеров оплаты труда или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период от пяти до восьми месяцев, либо ограничением свободы на срок до трех лет, либо лишением свободы на срок от двух до четырех лет. 
 2. Те же деяния, совершенные: 
 а) с применением насилия или с угрозой его притеснения; 
 б) лицом с использованием своего служебного положения; 
 в) организованной группой, — 
 наказываются лишением свободы на срок от трех до пяти лет».

Но – ничего такого не произошло, хотя – вполне могло бы. Допускаю, что в данной ситуации игнорирование – худшее наказание.


Наш герой и его работодатели, возможно, именно и нарывались на преследование со стороны «цепных псов режима», «кровавой гебухи» и т.п. А оно – не последовало. В коммерческой практике работы с возражениями такое поведение называется «провалить возражение»: ты не вступаешь в спор, и возражение повисает в воздухе. А дальше – обо всей этой муре никто и не помнит, новый день приносит новые, самые свежие новости: то ли он украл, то ли у него украли.


Вполне допускаю, что расистская заметка была сочинена в расчёте на «преследование»: очень уж она гротескная. Доктору Геббельсу со всей его недюжинной филологической эрудицией слабО было эдакое сочинить. Геббельсовский расизм убогий какой-то, скучный: ну высшая раса, ну низшая… Да вообще Геббельс по сравнению с Шендеровичем – это примитивный немецкий филистер, напрочь лишённый фантазии. Не случайно он был так мало успешен в художественной литературе: просто выдумать ничего не мог, сколько ни тужился. Не то Шендерович! Он не заморачивается рассуждениями о каких-то там расах, кто к какой принадлежит, какие там критерии. Это наш бывший соотечественник Альфред Розенберг всё пытался устанавливать критерии, и установил бы, наверное, да вздёрнули его по приговору Нюрнбергского трибунала.


А Шендерович верно просекает фишку: любое рациональное утверждение можно опровергнуть, поставить под сомнение, потому никаких критериев и обоснований не нужно, вообще от них, обоснований, надо держаться подальше – это залог успеха. Потому оппоненты и вообще граждане, думающие и живущие по-иному, чем либеральная тусовка, объявляются – нет не унтерменшами, унтерменши (по нацистской расовой теории) – всё-таки люди, хоть и второсортные. Шендерович идёт дальше и объявляет немилых себе граждан просто не-людьми. Почему-то «протоплазмой». Ну, слово такое подвернулось – звучное. Вообще-то этим термином обозначают содержимое живой клетки. В общем, дрянь собачья – так надо понимать «протоплазму» Шендеровича, такое у него авторское словоупотребление: сразу видно творческого человека. «Мы, - пишет творческий человек, - ошибочно - полагаем, что относимся с ними к одному биологическому виду (нашему)… Мы по инерции числим их оппонентами, а они - окружающая среда.
И сходные внешние признаки - типа наличия пары рук и ног, носа, очков, прописки и умения пользоваться айпадом - не должны отвлекать нас от этой суровой сути дела.


Евгений Григорьевич Ясин (например) и (например) Дмитрий Константинович Киселев относятся к разным биологическим видам».


Эвона как! А вы говорите: Геббельс. Да Геббельс бы вторично застрелился от зависти, прочти он такое. И то сказать: к чему нагромождать массу какой-то наукообразной муры: форма черепа, какие-то допотопные истории (чем увлекался геноссе Розенберг в своей длиннейшей книжке «Миф ХХ века») – и всё ради того, чтобы доказать: ОНИ от природы, от рождения хуже НАС. А тут – простое, как всё гениальное, и радикальное решение расовой проблемы: ОНИ – просто не люди. МЫ – люди, а ОНИ – нет. И точка. И не поспоришь. Потому что, как говорил герой Лермонтова, можно спорить с тем, что дважды два пять, но с тем, что дважды два – стеариновая свечка – спорить невозможно. Протоплазма, ненавистная протоплазма – это именно и есть функциональный аналог стеариновой свечки.


И придраться – не к чему. Ну так, по мелочи разве. Как-то не совсем комильфотно синьору из общества говорить «предпринять меры» - быдловато звучит, ватнично. Даже в нашей «районке» протоплазма так не пишет. Даже она знает: меры – ПРИнимают, а действия и шаги –ПРЕДпринимают. Впрочем, не будем судить нашего героя слишком строго: вероятно, в детстве было диалектное языковое окружение, что-то из южно-русских говорков. «И перестаньте уже цитировать протоплазму». «Уже» в функции усиления – это типично для Новороссии, Одессы, юга России, русскоговорящей Украины, это их диалект…


Но это не всё, что хотелось мне сказать по поводу этого дивного творения. Такое жизнеощущение: мы – люди, они – мразь, дрянь, «вата» и т.п. – так вот такое чувство жизни очень нынче распространено. Вообще, в последнее время из всех щелей повылезали разного рода «аристократы» (сгруппированные по разным основаниям), противопоставляющие себя «быдлу». Названия разные: шпана, серость, люди не нашего круга, - и накал страсти тоже разный, но явление едино. Эдакий бытовой расизм. Стремление объявить НАС принципиально, природно выше ИХ. Откуда это? Какую потребность, пускай в извращённом виде, люди реализуют с помощью бытового расизма?


Мне кажется, причина вот в чём. Людям требуется за что-то себя уважать. Это нужно для того, чтобы на склоне лет ощущать свою жизнь не зряшной, не брошенной псу под хвост, а прожитой не впустую. А современная жизнь даёт очень мало оснований для самоуважения. В глубине души так называемые «успешные» ощущают свою жизненную возню как очень слабое основание для самоуважения. За что уважать-то? За то, что пронырством что-то прикарманил? За квартиру в Лондоне? Как-то не уважается. А большого настоящего дела – нет, одна пустопорожняя суета. Вот и возрастает запрос на «философию», которая учит: ты – лучший, ты – аристократ, а те – они дрянь собачья, протоплазма. И не требуется никаких свершений, никакого дела – просто достаточно принадлежать к высшей расе и, сбившись в кучу с себе подобными, совместно уважать себя и презирать тех, которые «не мы». Так легче преодолеть бессмыслие жизни, плачевность её итога. Можно совместно с друзьями по расе, людьми «нашего круга» обсуждать, какие надо «предпринимать срочные меры для сохранения вида в неблагоприятных условиях». Это возвышает или, как минимум, сглаживает чувство бессмысленности жизненной возни.


Собственно, и расизм гитлеровского разлива – это тоже была компенсаторная примочка для обывателя. Как ни убог обыватель, он мог считать себя выше унтерменьшей: евреев, славян, цыган, кого там ещё. То, что придумал Шендерович, это примочка для либеральной тусовки: как ни убоги все эти «писатели газет», офисные сидельцы, преподаватели какой-нибудь гуманитарной жвачки, но они – люди, а не протоплазма. Это – источник их гордости, их идентичности, не-зряшности их жизни.


В этом психологический смысл расизма. И запрос на него – всегда показатель болезненного неблагополучия общества. Или его части, в которой эти идеи активно расползаются и циркулируют. Сегодня, надо признать, интеллигентская тусовка на эти идеи запрос предъявляет. И это плохой симптом.

БИЗНЕС БОЛЬШОЙ И МАЛЫЙ, БИЗНЕС МУЖСКОЙ И ЖЕНСКИЙ
рысь
domestic_lynx
Когда-то, очень давно, в конце прошлого века, я была членом клуба малого бизнеса. Мы собирались примерно раз в месяц в мансарде на Маросейке и делали друг другу доклады о маркетинге, о бухгалтерии, о продажах, о бизнес-психологии – кто что успел вычитать в торопливо издаваемых в те годы американских пособиях: своего-то опыта не было. Выпивали-закусывали и расходились довольные друг другом и своей ролью начинающих бизнесменов.

Ценность таких сообществ, главным образом, психотерапевтическая: новичку любой профессии, как воздух, надо бывать в компании себе подобных, чтобы получить подтверждение, что не совсем я пропащий, не полной фигнёй занимаюсь, нас много, и у всех такие же заморочки, что и у меня, и вообще я не хуже людей. За этим и приходили.

Внешностью «малые бизнесмены» были далеко не буржуазны: мужики в советских ещё пиджаках с непременным галстуком из полиэстера, на ногах – заслуженного вида штиблеты, иногда ярко нагуталиненные. Дамы являли тип советской кассирши – с броским макияжем, размером 50+, в обтяжных кофтах из «ангорки» и в сапогах на шпильках. Это понятно: в малый бизнес по большей части идут те, кого никуда не берут, не от хорошей жизни идут. Малые бизнесмены – это не желающие сдаваться неудачники: выгнанные, сокращённые отставники жизни.

После докладов возникали дискуссии. Говорили чаще мужики, женщины больше слушали. Мужчины являли большую эрудицию и широкий кругозор, недаром некоторые из них в прошлой жизни были научными работниками, преподавателями, изобретателями. Ко всем обсуждаемым вопросам они умели подойти с государственной, макроэкономической точки зрения, сравнивали с положением в других странах, критиковали российские законы, которые мешают развитию малого и среднего предпринимательства, не говоря уж о происках бюрократов.

Вообще, как я заметила, им постоянно кто-то или что-то мешало. Вот отменили бы такой-то закон или Ельцин проникся бы правильными идеями – вот тогда бы их бизнес непременно процвёл. А так – чего можно ожидать от этого правительства, президента, который был секретарём обкома КПСС и потому вообще не понимает, что такое бизнес и рынок? «Кассирши», едва заслышав о «неправильном» законе, тут же интересовались: а как его обойти? А как проверяют? Но ответа чаще не получали. Мужчинам это было неинтересно. Мужчины ставили вопрос шире: как в принципе улучшить бизнес-среду и способствовать росту предпринимательства и развитию рыночных отношений? То было время почти религиозной веры в рынок и его блага.

Шло время, бизнесы членов нашего клуба понемногу развивались. Очень прилично поднялись две дамы, двоюродные сёстры меж собой, на всего-навсего шитье занавесок. Казалось бы, сколько подобных мастерских живут в режиме «то погаснет – то потухнет», а вот кузинам – подфартило. Видно, попали в резонанс с подсознанием публики, которая в те годы кинулась воплощать свои таившиеся под спудом мечты о Версале в пятиэтажке – с ламбрекенами, золотыми кистями и прочими загогулинами, названия которых я не знаю.

Не только они, но и многие бизнес-тётеньки пошли вверх. Кому удалось пережить кризис 98-го года - закалились необычайно и денег заработали. А деньги способны преображать, особенно женщин: завелись норковые шубы, многие сели за руль маленьких «обливных» автомобильчиков, ангорка уступила место пиджаку.

Мой торговый бизнес тоже понемногу шёл вверх, коллективная психотерапия мне больше не требовалась, и я стала ходить на эти встречи всё реже, а потом и вовсе бросила.

Оказалась я в той мансарде года через два. Дамы сразили наповал: какие там «кассирши»! Бизнес-леди! (Кстати, журнал тогда издавался – «Бизнес-леди»). У многих норка сменилась соболем, в ушах переливались двухкаратники, 52-й размер превратился в сорок шестой, а французская малолитражка - в японский внедорожник: «Я же теперь за городом живу, не проедешь, жуть». – «Зато в городе совершенно нечем дышать, не понимаю, как тут можно жить?» - с готовностью откликнулись сразу два голоса. Дамы рассуждали о дизайне интерьера, самые продвинутые – о ландшафтном дизайне. Ботокс и уколы красоты, судя по дивной гладкости физиономий, похоже, уже обсудили.

А мужчины остались ровно тем, чем были в наши первые встречи; казалось, даже галстуки у них прежние, а уж разговоры – точно. Разве что теперь они критиковали нового Президента. Они умно рассуждали о том, что для России ВТО – сущее безумие и прозорливо – о том, что всё равно в ВТО вступят. У них опять были громадные замыслы, едва не создание новой отрасли промышленности. А у одного был прямо-таки космический проект – в прямом смысле слова. И опять у них ничего не получалось, потому что наладить производство чего-то очень важного нельзя без «длинных денег», а их нет, потому что… Больше я там не была. А вскоре мансарда на Маросейке кому-то понадобилась, и клуб оттуда выселили, не знаю, куда.

Я часто вспоминала эту историю и даже слегка гордилась: какая наша сестра оказалась оборотистая и к бизнесу способная, а мужики – сущие Обломовы, прожектёры и «лишние люди». Как все женщины, мечтающие куда-то выдвинуться, я переболела феминизмом, правда, в лёгкой форме.

Но прошло время, уж больше десяти лет минуло, я развивала свой бизнес, даже несколько, знакомилась с разными людьми и, хочется верить, кое-что поняла. В частности, о мужчинах и женщинах в бизнесе. Они – разные: и в жизни, и в бизнесе. В чём успешны одни, совершенно не годятся другие, и наоборот.

БАБЛО И ВЕЛИЧИЕ

Начнём с того, зачем мужчины и женщины идут в бизнес. Казалось бы, чего проще? Ну ясен пень – заработать денег, «приподнять бабла», как теперь говорят. Нич-ч-чего подобного! Вернее так: это верно в отношении женщин и совершенно неверно в отношении мужчин. Женщина идёт в бизнес с прямой задачей - заработать денег и улучшить своё материальное положение: купить машину-квартиру-шубу-серьги-евроремонт-далее по всем пунктам. (Я говорю о тех, кто сам затевает бизнес, а не о тех, кому богатый муж покупает или устраивает бизнес, чтоб не отсвечивала дома и не выносила мозги).

Мужчина в глубине души (иногда и не в очень большой глубине) идёт в бизнес за… величием. Да-да, ни много-ни мало. Открывая торговую палатку, он уже видит себя во главе, как минимум, сети палаток, покрывающих половину земного лика. А если этого не происходит (а этого чаще всего не происходит) – легко теряет к делу интерес. Колупаться в мелочёвке, вникать в скучные подробности, выслушивать нудные глупости для того, чтобы сшибить … ну, пускай миллион рублей, да хоть бы и долларов. Разве это деньги? Да и в деньгах ли счастье – особенно для русского человека? Ему подавай что-нибудь огромное, грандиозное, космическое – реки вспять, или город в тайге, а вы – мастерская по ремонту зонтиков! Ну сеть мастерских… Да ну их нафиг, ваши зонтики, лучше на диване полежать или в стрелялку поиграть. Тем более, что большинство наших мужчин не готовы увлечённо бороться за небольшой прибыток и прирост своего благосостояния. Именно поэтому у нас не удаётся капитализм, а, к примеру, в Китае удаётся. Капитализм успешен там, где люди выше ценят прибыток, чем «покой и волю».

Что вы такое плетёте? – наверняка скажет мне кто-нибудь. – Люди вон насмерть бьются за бабло. Нет, товарищ! Не за бабло бьются – за величие, которое данный человек связывает с баблом. Просто бабло, бабло ради приобретаемых на него товаров и услуг, мужчине чаще всего не интересно. Русскому, во всяком случае.

А малый бизнес – какое уж тут величие! Можно надеяться на развитие: что малый бизнес вырастет и станет большим – это верно. Поначалу каждый мужчина, создавший малый бизнес, именно на это и надеется. Но малый бизнес – это вовсе не бизнес, который потом вырастет в большой. Малый бизнес – это не эмбрион большого, это особая сущность, вроде маленькой собачонки, которая в большую не вырастет, сколько ни корми, такая у неё генетика. Малый бизнес, бывает, вырастает, но редко - это исключение из исключений. В подавляющем большинстве случаев малый бизнес так малым и останется. А это уже не интересно. Мужчине.

МИР И ДОМ

А вот женщине – очень интересно. Для неё малый бизнес – самое оно. Вообще, для женщины бизнес – это продолжение дома. Второй дом. Не обязательно бизнес должен быть связан с какой-то домашностью – готовкой там, уборкой или, как у тех кузин, - с пошивом штор. Вовсе нет, он может быть разный. Просто женщина управляет бизнесом, как управляет хозяйка домом – влезая во все щели, вникая во все мелочи и пустяки, о которых мужчине даже подумать скучно. Не то, что он не может, - именно скучно. А ей нет, не скучно. Мужчина рвётся в космос, женщина зарабатывает копеечка к копеечке. Не зря сказано, что мир женщины – дом, а дом мужчины – мир. В бизнесе это проявляется в высшей степени рельефно.

Часто спорят, хорошие ли женщины управленцы. Кто считает, что нет, говорят, что на высших ступенях менеджмента их мало, феминистки орут, что это проявление «свинского мужского шовинизма», что женщин туда просто не пускают, а пустили бы – они о-го-го.

Так хорошие или плохие женщины управленцы? Хорошие, очень хорошие! Но ровно до того уровня, пока объектом можно управлять, как домом. Женщина хорошо управляет тем, что она способна охватить собственным взглядом. Магазин, агропредприятие, цех или небольшая фабрика, школа – вот её управленческий предел. Тут она хороша и даже порой незаменима. Магазин – да, сеть магазинов – нет. Женщина должна видеть предмет своего управления, иметь возможность его обойти, знать всех работников лично, тогда будет толк. Помню, когда-то в Азербайджане меня впечатлило, как ловко и без напряга рулит пожилая тётушка фабрикой по производству оливкового масла. В цехах у неё чистота, порядок, как у хорошей хозяйки на кухне, никакой беготни-суетни, всё на месте и все на местах.

Сильная сторона женского управления – внимание к мелочам. Когда в наше агропредприятие пришла директор-женщина, сразу вскрылись мелкие, но в совокупности существенные резервы экономии: например, она стала некоторых брать на работу и соответственно платить зарплату только тогда, когда эти люди реально нужны; прежде их держали круглый год, на всякий случай - её предшественник такими пустяками не заморачивался.

Женщина не утомляется управленческой рутиной. Если всё идёт однообразно, без сбоев, - ей это, что называется, в кайф. В доме ведь как: чем спокойнее, тем лучше. Мужчина-бизнесмен, я замечала, при стабильном течении бизнеса утомляется однообразием и начинает что-нибудь выдумывать, реформировать – естественно, чтобы поднять дело на новую высоту, достичь наконец ещё не завоёванного величия. В результате реформ с бизнесом происходит порой то, что когда-то случилось с Советским Союзом: он разваливается. Так вот женщина-управленец приводит дело к такому концу гораздо реже: рутина её не угнетает, а даже радует. В доме ведь какие приключения? Чем спокойнее – тем лучше.

Лучше всего женщине удаётся делать то, что делали всегда, или это очевидно, или ей указали это делать, т.е. когда не надо что-то особенное выдумывать. Что я подразумеваю под очевидным? Ну, школе положено учить, поликлинике – лечить, заводу – выпускать заведённую продукцию. Более того, заведённое женщине часто начинает казаться чем-то едва не сакральным, коренящимся в самой природе вещей, что нельзя не то что изменить – тронуть. Одна молодая бизнес-леди мне искренне доказывала, будто то, что делается в наших двух компаниях, это и есть единственное, что можно вообще делать в этой области, а больше ничего придумать невозможно.

Когда надо вдруг что-то придумать совершенно не похожее на то, что было прежде – женщина нередко теряется. Женщины крайне редко изобретают нетривиальные бизнес-решения. Когда нужно провести нетривиальный бизнес-манёвр – тут чаще требуется мужчина. Исключения, как и во всём, случаются, но это именно исключения. Тётеньки больше любят действовать по шаблону, хотя, конечно, все считают себя страшно креативными, нетривиальными, совершенно особенными и ни на кого не похожими.

Поэтому деятельницы малого бизнеса очень успешны во франчайзинге: когда тебе даётся бренд и вся методика работы. И ты вышиваешь по этой канве. В моей торговой компании региональные центры работают по этому принципу. Их около сотни, и во главе только трёх стоит мужчина. Эти структуры принадлежат им, бизнес-леди, а всю методику работы даём мы, это их очень устраивает. Мужчин подобная деятельность как-то не вдохновляет, хотя есть и исключения. Любопытно, что нередко владелицам наших региональных центров помогают их мужья, но они на вторых ролях: склад, доставка. Малый бизнес – это царство женщины, тут она королева. Особенно, если ей чётко сказано: что делать.

МАЛЫЙ БИЗНЕС И БОЛЬШОЕ ДЕЛО

Мужчине душевно комфортнее быть пусть не хозяином, но хотя бы участником БОЛЬШОГО ДЕЛА. Работать на большом заводе, на электростанции, на стройке – вот что сродственно мужской душе, русской, по крайней мере. Мир киосков и парикмахерских – всё это среднему мужчине душно и скучно. Именно поэтому женщины несравненно успешнее в малом бизнесе.

Мне кажется, если (хочется сказать: «когда») начнётся в нашей стране новая широкомасштабная индустриализация, при предприятиях и в их интересах будут возникать во множестве разного рода мастерские, вспомогательные производства, может, даже исследовательские центры, которые будут представлять собою частные предприятия малого бизнеса. Они будут соединять в себе малый бизнес и БОЛЬШОЕ ДЕЛО. Вот это кажется мне по-настоящему мужским занятием, это может привлечь и мотивировать. Вообще, для успешного развития малого бизнеса требуется наличие успешно функционирующего большого бизнеса, точно так, как высокоразвитое сельское хозяйство существует только в странах, где есть передовая промышленность. Одно без другого не бывает; впрочем, обсуждение этого интересного вопроса выходит за рамки нынешней темы.

Мужчина стремится увеличить свой бизнес всеми силами, ему кружат голову цифры с большими нулями. Он ориентируется на оборот, часто не замечая, что чистая прибыль очень невелика, а то и вовсе отсутствует. Зато Дело – большое.

Женщина – наоборот. Для неё деловой успех – это деньги в кармане, а не те , что крутятся в бизнесе. Когда-то очень давно мне попалась американская книжица под зазывным названием «Удвойте ваши прибыли!» - впоследствии у меня зачитал её знакомый бизнесмен, так что я даже не помню автора. А говорил он вот что: единственная цель бизнеса – чистая прибыль. Никакой иной нет и быть не может. Поэтому бизнес не надо раздувать, а надо следить за прибылью, для чего уменьшать издержки, увеличивать доходность. Книжка посвящена практическим, и вполне разумным, советам автора. Вот это чисто женский подход к бизнесу! Никакого «взыскания града» - бизнес не для этого!

Женщина обычно прекращает бизнес как только он перестаёт приносить прибыль «на карман». Моя бывшая компаньонка в таком случае просто всё закрыла и ушла на покой. Мне известен один (!) мужчина, поступивший точно так же. Типичный же мужчина-бизнесмен бросается спасать бизнес, вбухивает свои сбережения в это спасение и будет бросать деньги в эту топку, покуда они не кончатся.

Именно поэтому женщина чаще всего выходит из бизнеса с рентой, а мужик – почасту и без штанов. (Передавать бизнес детям – это XIX век; сегодня это почти не практикуется).

Выбрасывание денег на «понты» - это чаще мужское развлечение. Заработав деньги, мужчины начинают пытаться создать партию или избраться в Думу, а женщина – может разве что вставить свою изрядно отретушированную в фотошопе физиономию в роскошный том «Как нам обустроить Россию?» или «Великие женщины России» - где-нибудь между княгиней Дашковой и Аллой Пугачёвой. Оно и бюджетно, и внукам будет что показать. И денежки, знаете, целее.

Так кто же лучше в бизнесе – женщина или мужчина? Оба лучше. Она – в малом, он – в большом. Даже не в бизнесе – в деле. Только вот нету сегодня большого дела. Именно поэтому мужчины чувствуют себя почасту неприкаянными, даже лишними. А женщины - мастерицы малых дел – взрастили в себе несоразмерное заслугам самомнение. Будет большое дело – и мужчины, и женщины займут своё подобающее место: он – главный, она – помощница, и никакого соперничества.

IT WORKS! IT REALLY WORKS!
рысь
domestic_lynx
По правде сказать, я не собиралась писать об убийстве Немцова. Ничего специального я сказать не могу – ни о самом герое, ни об обстоятельствах его гибели.

Видела я Немцова один-единственный раз. Помню, в 1992 г. мне привелось (имела честь!) присутствовать на годичном собрании Европейского Банка Реконструкции и Развития, которое проводилось в Петербурге, в Таврическом Дворце. Это, как я понимаю, была для России большая честь, но вот – заслужили, сподобились. Приехали к нам светочи цивилизации и прогресса. Всё было по-новому, по-прогрессивному, хотя Таврический дворец имел ещё вполне советский затрапезный вид. Я всё беспокоилась, достаточно ли по-деловому выгляжу, и даже спроворила в гостинице утюг, чтобы перегладить блузку.

Г-н Немцов произвёл на меня потрясающее впечатление, тогда молодой, энергичный и кудрявый. Он бойко выступал – всё о том же, о чём и сегодня бубнят в самых разных аудиториях: об иностранных инвестициях. О том, как придёт к нам Штольц и всё наладит и потекут у нас молочные реки в кисельных берегах. Не словами он впечатлил он меня, а поразительным внешним сходством с Хлестаковым, как я себе его представляла. Не разговорами – разговоры-то у всех одинаковые, а именно внешностью – вот этими кудрями, энергической бойкостью и той самой фирменной, хлестаковской «лёгкостью необыкновенной в мыслях». Будь я режиссёром – лучшего Хлестакова я бы не нашла. Я тогда верила в иностранные инвестиции и их благотворность, и сама во всём этом участвовала, но на этом высоком собрании я вдруг остро испытала впечатление хлестаковщины. Потом уже прочитала статью Бердяева «Духи русской революции», где высказывается глубокая мысль: любая революция выбрасывает на поверхность хлестаковых. Таких хлестаковых было очень много, достаточно вспомнить легендарного «генерала Диму»; Немцов – персонаж из того же ряда. Вот, собственно, и всё, что я помню о Немцове. И писать о нём не собиралась.

Но прочитала на днях заметку Ирины Волынец, где она обоснованно предполагает, что это убийство ради манипуляции общественным сознанием – и захотелось написать. Ирина Волынец пишет: Сработает ли эта манипуляция общественным сознанием?

Что значит: сработает? Она уже работает! Ещё и как работает!

У меня есть приятельница, учились когда-то вместе; в этих заметках я называю её Лизой. Сейчас она по нездоровью сидит дома и даёт домашние уроки иностранных языков. Она превосходный знаток иностранных языков и преданная почитательница западной культуры. Такие книжки в оригинале читает, какие я и в переводе-то боюсь открывать. Например, когда много лет назад мой сын отправлялся в Ирландию, она попросила его привезти Джойса. Сын купил, открыл, разобрал лишь предлоги и артикли, закрыл - и навсегда проникся к ней огромным почтением. Кстати, эта моя приятельница в детстве учила его французскому языку. Одним словом, очень интеллигентная, разносторонне культурная женщина. Излишне говорить, что она ненавидит «кровавую гебню», современный тоталитарный режим, далее по всем пунктам.

Как только прошла информация об убийстве Немцова, моя подруга оперативно отреагировала: «звериный оскал современной власти». Тут же она сообщала мне: уже, оказывается, напечатаны продовольственные карточки, т.е., надо понимать, нас ждёт голод. Это несколько не в тему, но полезный штрих к картине «Ужас! Ужас! Ужас!» Ещё ничего не известно, а она уже точно знает: Немцова убил Путин или, как минимум, «режим». Она в этом настолько убеждена, словно лично знакома и с заказчиками, и с киллером – со всеми, и они ей подробно обо всём рассказали. Она это – знает. Не предполагает – знает. Помню, прошлым летом прилетела я на Кипр, там в аэропорту лежит газета Daily Mail с колоссальным заголовком: «Путин! За что ты убил моего сына?» Это про погибших в малайском самолёте, рухнувшем над Украиной.

Вот тут мне хочется остановиться. Моя Лиза – начитанная, культурная женщина. Она, по неписанной интеллигентской конвенции, ненавидит спецслужбы, называя из мастерами of dirty tricks, страстно верит во всевластие этих самых служб, их проникновение во все структуры власти. Пусть так. Но тогда она, наверняка, знает, что спецслужбы, даже самые фиговенькие, уж замочить-то человека могут без шума и грохота. И отравить могут, и «укол зонтиком» нанести… И ничего никто не узнает, а вскрытие покажет инфаркт, что для мужчины в летах, да ещё ведущего невоздержанный образ жизни – дело самое рядовое. И это даже не ditry trick, а рутиннейшее дело. Зачем было «кровавому режиму» и «всевластной гебухе» так нелепо подставляться? Если уж требуется убрать врага этого режима… Но логика занимает микроскопическое место в сознании обычного человека, в том числе и интеллигентного и начитанного.

Моя культурная, начитанная подруга не имеет в голове даже смутной тени подобного очевидного рассуждения. Она знает: героя убил путинский режим. Чем и доказал в очередной раз свою кровавость.

О чём это свидетельствует? А вот о чём. Антироссийская пропаганда очень действенна, сильна и эффективна. Она – работает. «IT WORKS! IT REALLY WORKS!” - “Это работает, это правда работает!” – заполошно орут американские демонстраторы бытовой техники. То же можно сказать об антироссийской пропаганде: она – работает. Очень даже работает.

Моя приятельница целыми днями слушает «Эхо Москвы», читает, его сайт, рассылает ссылки своим друзьям. Мои читатели нередко пишут: да что эти либералы, над ними уже давно все смеются, их два с половиной инвалида. Такая шапкозакидательская позиция – сомнительна и опасна. Верно, они в абсолютном меньшинстве, но арифметическое меньшинство – не гарантия безопасности. Я уже писала, что в Москве непропорционально большое количество офисной публики, преподавателей чего-нибудь гуманитарного, всякого рода «писателей газет». Эти люди, с одной стороны, оторваны от практики жизни, а с другой – традиционно живут с головой, повёрнутой на запад, как вообще подавляющее большинство интеллигентов. Они наиболее подвержены любым химерам – будь то химера демократии, рынка, да чего угодно. Собственно, именно они когда-то требовали свалить ненавистных «партократов», отменить легендарную 6-ю статью Конституции, а потом и вовсе внедрить рынок и капитализм. В сущности, это взрослые дети. Они живут в своём довольно комфортабельном мирке, где есть еда, отопление, форд-фокус, компьютер с интернетом. Ни с какой физической реальностью они не соприкасаются. Как дети, они живут в сказке, которая время от времени меняется, но неизменно остаётся сказкой – со своими злыми разбойниками, добрыми молодцами, коварными кощеями. Моя приятельница – типичный образец такой публики: она живёт в очень замкнутом мире, вне связи с жизнью – по болезни. А всякая замкнутость порождает психологию воспитанницы закрытого пансиона: смесь фантастичности с восторженностью.

Антироссийская пропаганда умеет на эту публику воздействовать. Именно воздействовать – не убеждать логически, рационально. И умеет утилизовать и восторженность, и фанстастичность. На что напирают? Разыгрывается мотив гуманизма: героев обижали, они страдали. От режима. Разыгрывается мотив честности: все воровали, а Немцов (или кто там сегодня добрый молодец) – не воровал. Разыгрывается мотив: он – творческий, необыкновенный человек, не то, что все эти бюрократы. Поскольку жители замкнуто-сказочного мирка тоже считают себя необычными и творческими (недаром ведь прозвали их «креативным классом») - они легко ассоциируют «доброго молодца» с собой. И любят его.

Всеми этими технологиями антироссийские промывщики мозгов вполне владеют. А патриотические пропагандисты – владеют гораздо хуже. Мне кажется оттого, что они как-то стесняются цинично манипулировать, обращаться к эмоциям, а вовсе не к разуму. А пропаганда (как и реклама) уже давно ведётся на уровне элементарных эмоций, закачивания картинки в мозг. Моей приятельнице вполне закачали. Антироссийская пропаганда наступательна, не боится говорить сущую ерунду, действует на уровне эмоций. Патриотическая пропаганда оборонительна, стеснительна, пытается обосновывать свои утверждения фактами и обращается к разуму. И в силу этого часто оказывается слабее.

Сегодня моя приятельница прислала моему сыну вопрос: «Ты поедешь на похороны Немцова?». И была недовольна отрицательным ответом – в том смысле, что он-де лично с покойным знаком не был, да и работа не ждёт. Как можно строить какой-то там дом (сын – строитель), когда надо сплачиваться перед лицом «наступления русского фашизма», «террористического государства» и прочая, прочая, прочая.

Так что манипуляция общественным сознанием – работает. Ещё как работает. Она начинает и выигрывает…

«УЖЕЛЬ ТА САМАЯ ТАТЬЯНА?» Кое-что об оперном искусстве и не только о нём
рысь
domestic_lynx
На прошлой неделе я совершенно случайно попала на спектакль, лучше которого не видела за многие годы. Я приехала на Большую Дмитровку в среду, будучи приглашённой на круглый стол в Совете Федерации по проблемам малого и среднего бизнеса, а там напротив Музыкальный театр им. Станиславского и Немировича-Данченко. Поскольку моя дочка сейчас проходит Евгения Онегина, я и подумала: «А не играют ли они оперу «Евгений Онегин»? Оказалось: в четверг проходит единственный спектакль Астраханского музыкального театра, и есть именно три последних билета. Места – не ахти, 1-й ряд бельэтажа, но ничего. А цена явно астраханская – 350 руб. за билет. Так я оказалась в театре. Судьба, не иначе.

Это уже потом я узнала, что спектакль этот номинируется на «Золотую маску», что всё это происходит в рамках какого-то фестиваля… А при покупке я только пыталась вызнать у кассирши, не авангардистская ли это постановка.

Спектакль оказался – выше всяческих похвал. Первое, что поражает – декорации. Это замечательная картина – старинный дворянский дом. Деревянный, с колоннами. О таком доме писал А.К. Толстой в стихотворении, которое я очень люблю:
Стоит опустелый над сонным прудом,

Где ивы поникли главой,

На славу Растреллием строенный дом,

И герб на щите вековой.
Настолько натуралистично нарисовано, что видно: деревянная обшивка мыта много лет дождями, высушена солнцем и ветром. Любопытно, что в последнем действии, перед которым проходит несколько лет, опять появляется этот дом, и он – постарел, выщербился, видны, кажется, кирпичи фундамента… Достигается этот «спецэффект», вероятно, светом, но об этом не хочется и не интересно думать. Это тот самый дом, настоящее дворянское гнездо. И всё, что там происходит, настоящее. Так кажется. Хотя что может быть условнее оперы? Но, любопытно, когда смотришь этот спектакль, забываешь, что они – поют. Они не поют – они живут своей жизнью. Я ничего не понимаю в оперном пении, но это ощущение – что они живут – означает, что поют они хорошо. Вообще, это устойчивый признак мастерства и высокого качества – когда не замечаешь, как это сделано. Когда замечаешь технологию, то, что наша учительница литературы именовала «художественные особенности», - значит, сделано не очень. Старательно сделано, с натугой. А вот когда не замечается – тогда искусство.

Есть ли в спектакле какое-нибудь «новаторство»? Есть. Всем известные события происходят не совсем в той обстановке, к которой мы привыкли и в которой они происходят в романе. Например, знаменитое последнее объяснение героев происходит не дома у Татьяны, а на улице, на фоне, кажется, ледохода на Неве. Письмо Татьяна пишет на балконе. А объяснение с Онегиным в саду в спектакле происходит… в лодке. То есть режиссёр многое переиначил, обошёлся с исходным текстом как бы вольно, но – вполне в духе Пушкина. Так могло бы быть. Недаром на заднике сцены в начале каждой сцены появляется соответствующий фрагмент романа, написанный рукой Пушкина. Текст вполне читается, особенно в бинокль. В этом отличие от тех затейников, которые прикрывают маркой классика свои собственные убогие фантазии. Честно сказать, я боялась попасть на что-то такое, где Онегин и Ленский – голубые друзья, а Онегин убивает Ленского из ревности, поскольку тот его «на бабу променял». Постоянно ведь пишут, что такие спектакли разыгрываются там и сям вполне респектабельными мэтрами. Хвала Всевышнему, этого не произошло.

А ведь на днях слышала по телевизору: в Большом театре показали «Пиковую даму» какого-то великого современного режиссёра, где дело происходит в сумасшедшем доме, там тусуются какие-то санитарки, Герман лежит на койке, что-то такое…

Меня давно интересовало, зачем, в чьих интересах существует подобного рода уродское искусство. Оно присутствует и в живописи тоже, да, собственно, везде, во всех видах искусства. Мне кажется оно – плод соединения неумелости «творцов» с умственной робостью и фобиями обывателя – потребителя искусства.

Со всей определённостью эта мысль пришла мне, когда осенью была в Париже с моими лучшими продавщицами – победительницами соревнования. Ну а раз в Париже – значит и на Монмартре, в колыбели, так сказать, новой живописи. Ну это тогда, понятно, новой, а сегодня – классика. Да, уродская живопись родилась тут – на Монмартре, куда мы ходили с гидом (это совсем близко от нашей гостиницы, как выяснилось). Молодые художники, по-видимому, не слишком умеющие рисовать, как-то сумели убедить буржуазную публику, что их мазня – это не мазня вовсе, а новое слово художественной истины. Так родились сначала импрессионисты, а потом и все остальные.

Тут действует простой эффект: каждому в отдельности ЭТО кажется дрянью, но он боится прослыть отсталым и говорит, что это очень интересно и замечательно. А то подумают, что он провинциальный лох. При правильной постановке маркетинга маленький мальчик, который может крикнуть, что король голый, - своевременно обезвреживается. Обезвреживают его те же самые обыватели, которые боятся прослыть лохами, которые не способны понять Гогена или Пикассо. Внутри себя обывателю нравится, положим Делакруа (в случае обывателя французского) или Репин – в случае русского, но он боится в этом признаться даже самому себе и объявляет, что ему нравится Пикассо или Кандинский. Потому что он знает, что Делакруа или Репина любят только лохи, а лохом он быть не желает.

В области театрального искусства ровно такая же история. Каждому отдельному зрителю все эти уродские самовыражения режиссёров – скучны и досадны, но он смотрит: вроде культурные люди, приходят, и всем нравится, а я-то что же, не понимаю что ли? Ну, и молчит себе в тряпочку. К тому же деньги плачены, большие по нынешним временам деньги, чтоб вот так плюнуть и уйти.

Жулики от искусства уж сколько десятилетий не могут простить Хрущёву того, что он с народной прямотой высказал советским абстракционистам то, что о них думал. И это понятно: Хрущёв сыграл роль мальчика из сказки о голом короле, а этого допускать никак нельзя. Но Хрущёв – не робкий обыватель, он чувствовал себя в своём праве. А обыватель не то, что сказать, - он и подумать-то боится.

На Монмартре гид рассказал множество забавных историй, как кто-то из импрессионистов выдал за гениальное произведение то, что намалевал осёл хвостом и всякое прочее.

Когда бываешь в больших национальных художественных музеях, просто бьёт в глаза вопиющий факт: на рубеже XIX и ХХ века искусство - кончилось. Человечество словно бы разучилось рисовать. Вот вчера ещё умело, и не только умело – совершенствовало это умение: положим, в XVIII веке умели то, чего не умели в XVII-ом. А потом – стоп. Вместо живописи – убогая мазня, вместо архитектуры – огромный, напичканный техникой, сарай. И не моги слово молвить против этой мазни и сараев – заклюют. Чтобы молвить, надо обладать уверенностью в себе на уровне тов. Сталина: тот брутально запретил конструктивизм, велев «осваивать классическое наследие». Сегодня такой уверенностью не обладает никто.

Меня всегда поражал в музеях этот переход из XIX в ХХ век – переход от умелости к неумелости. Эта неумелость носит разные наименования: импрессионизм, пост-импрессионизм, экспрессионизм, кубизм, супрематизм, ещё там что-нибудь; сейчас вот постмодернизм явился на сцену, но всё это одинаково убого и примитивно. В этом нет искусства, потому что искусство – это искусность, умелость. А её-то как раз и нет. Не говоря уж о мысли и чувстве. Говорят, что так и задумано? Дети, нарисовав что-нибудь неудачное или написав с ошибками, тоже говорят: «А я не старался!». Вот и современные мазилы так же.

Если во всём этом и есть какое-то искусство, то разве что маркетинговое – умение эту мазню продвинуть на рынок. То есть внушить робкому обывателю, что он – дурак и ничего не смыслит в высшей жизни. Обыватель ведь постоянно озабочен своим «статусом» - чтоб не приняли его за … кстати, за что? В широком смысле – за лоха: за провинциала, ничего слаще репы не едавшего, нигде дальше родного райцентра не бывавшего, Мане от Моне не отличающего.

Не случайно слово «лох» пробрело столь широкое хождение. При всей смысловой расплывчатости оно очень верно выражает весь этот очень распространённый комплекс чувств и смутных ощущений, столь характерный для современного притязательно-пугливого, растерянного, не имеющего внятных взглядов на окружающий мир и себя в нём, обывателя. Наш суетливый современник от всей души презирает серость, лохов, презирает до злобного раздражения, иногда просто до ненависти, и одновременно с этим - пуще огня боится как-то невзначай оступиться и –о ужас! – оказаться одним из них. Лохом оказаться! Я как-то встретила в книжном магазине книжечку Ксюши Собчак о лохах. Полистала. Как она их бедных костерит! Книжечка вроде бы высмеивает лохов, ясно при этом выражая то, к чему автор, скорее всего, не стремился: собственную сосущую озабоченность, как бы не стать этим самым лохом. Обыватель постоянно возводит между собой и окружающими лохами (а они везде, они наступают) умственную стену - вроде той, что Порошенко мечтает построить на границе с Россией.

Вот на фоне такого уморасположения обывателю можно впарить – ВСЁ. Довольно намекнуть, что это любят/имеют/там бывают/этим восхищаются все приличные люди («все московские все»), а которые наоборот – те, ясное дело, лохи. Остальное обыватель доделает сам. Он сам будет высмеивать тех, кто не ценит того, что ЕМУ впендюривают, он сам будет стремиться приложиться к престижному, создавая вокруг него ажиотаж и тем самым повышая престиж – словом, он всё доделает сам. Наши люди, не-лохи, – это те, которые имеют (читают, смотрят, посещают) ЭТО – вот универсальная маркетинговая формула, с помощью которой можно втюхать всё, и втридорога. Потому что люди покупают вовсе не товар и не его полезные свойства или замечательное качество – они покупают прирост самооценки. А самооценка у современного обывателя всегда больная, воспалённая. И все эти бутики и высокие бренды – это примочки, врачующие воспалённую самооценку. Примочка позволяет на какое-то время уйти от гнетущего подозрения, что ты – лох. Вполне понятно, что в такой атмосфере впарить можно – всё. От импрессионистов до кубистов и далее по всем пунктам, как объявляют в электричках.

Но это от искусстве, так сказать, со стороны потребителя. А как со стороны, с позволения сказать, творца? Почему вдруг на рубеже XIX – ХХ веков (а в самых передовых странах, вроде Франции, так даже и во второй половине XIX в.) новое поколение художников разучилось, вернее – не научилось, рисовать?

Конец XIX – начало ХХ века – это особое время, время Заката Европы и конца её культуры. Культура не только этимологически, но и по сути вещей связана с культом. Культура, искусство родились из религиозного культа, и художник своим искусством отправлял религиозный культ – так он это ощущал. Художник (любого профиля) искусству служил, как чему-то высшему по отношению к самому себе. Не обязательно он служил Богу, он мог служить Великому и Вечному Искусству.

Разница между холодным сапожником и артистом именно в этом – во внутреннем отношении к своему делу. Разумеется, и в прошлые времена художник получал за свою работу деньги, но деньги были для него не главным, а чем-то побочным. Недаром в артистической среде издавна культивировалось презрение к деньгам, имуществу: есть – хорошо, нет – ну и ладно; не в том счастье. Хорошо эта мысль выражена в известной повести Гоголя «Портрет», которую я очень люблю: герой повести, художник, начав зарабатывать своим искусством деньги, теряет искусство в себе – перестаёт быть художником, артистом, зато становится преуспевающим буржуа. Он становится бойким халтурщиком, в следующем поколении породившим всех этих импрессионистов, кубистов и иже с ними.

Становясь промыслом искусство становится сначала холодным ремеслом, а потом и просто дрянной мазнёй бойких личностей, которые в настоящее время не заслуживают даже высокого звания халтурщиков: халтурщик – это всё-таки какой-никакой умелец, а нынешние постмодернисты, по свидетельству Максима Кантора, (которому я верю, поскольку он из их среды) не способны нарисовать даже кошку. Но к такому блистательному итогу современное искусство пришло не сразу: те, прославившие Монмартр, наверное, так-сяк кошку нарисовать умели.

Максим Кантор – это современный художник, автор длиннейшего автобиографического романа «Уроки рисования». Довольно любопытное чтение; очень советую.


В обсуждаемое время произошло ещё вот что. Аристократические гранды обеднели и впали в ничтожество. Не сразу, не все, но – увы – свой «Вишнёвый сад» был во всех странах: не случайно эту скучноватую пьесу до сих пор играют во всех театрах мира. Настоящих ценителей, которым трудно было подсунуть платье голого короля, и одновременно щедрых заказчиков стало гораздо меньше. А на первый план выдвинулся тот самый обыватель, о котором Оргета и’ Гассет в дальнейшем написал своё «Восстание масс». Ему потребовался некий художественный продукт для самоутверждения, и вот его-то одурачить было – пара пустяков. Художник стал устойчиво работать на рынок. Искусство перестало быть культом, а стало чем-то вроде покраски забора. Процесс этот, повторюсь, шёл больше века, и обрёл законченность только в наши дни. На смену художественному произведению пришёл арт-объект. Главное – внушить обывателю, что обладать ЭТИМ или даже просто смотреть на ЭТО – престижно, и цена «объекта» будет зависеть только от силы убеждения. Вроде как сумочка высокой марки.

Когда искусство было культом, никто не ставил вопроса о себестоимости, о трудозатратах и иных подобных прозаических материях. Себестоимость была – любая. Микельанджело, который лёжа расписывал знаменитый потолок, не ставил вопроса о том, сколько это займёт времени, какова альтернативная стоимость этого рабочего времени и каковы условия охраны труда. Он – служил: Богу, великому и вечному искусству, на фоне которого он был маленьким и малозначительным. Когда же халтура институционализировалась, а произведения искусства превратились в арт-объекты, т.е. обычный товар, к ним стали применяться все обычные производственные критерии. Стали снижать себестоимость, упрощать технологию и т.д.

Как-то раз я забрела в забавный Музей наивного искусства в Москве, в Новогирееве. Там показали какую-то картину, где рама вся разрисована мелкими уточками. Экскурсоводша сказала: такое возможно только у любителей: ни один профессионал не будет терять время на рисование уточек вручную. И то сказать: за это время он ещё что-нибудь намалюет! Но настоящие произведения искусства возникали тогда, когда люди не боялись «терять время», когда они вообще мало ценили себя и умели в качестве путеводной звезды нечто, более важное, чем они сами. Они – служили. Тогда получалось искусство. Об этом я думала, сидя в прошлом мае на ступеньках дивно красивого собора в итальянской Сиенне – мраморное кружево, сделанное вручную. А когда человек пуп земли, а цель жизни – деньги, вот тогда искусство становится уродливым. Словом, искусство умерло, когда умер Бог. В душах людей умерла некая высшая инстанция. Культура возникала из культа и умерла вместе со смертью культа. И началось новое варварство – бескультурье. Мы живём в эпоху его цветущей зрелости. А те давние художники Монмартра – это было рассветное утро дня нового варварства. А ведь казалось – новое слово в культуре.

Совершенно не случайно сталинская идеократическая монархия создала своеобразное искусство – хоть поэзию, хоть живопись, хоть архитектуру. Тогдашнее искусство питалось культом: верой в коммунизм – грядущий рай на земле, верой в великий Советский Союз и его блистательные перспективы. Сейчас на ВДНХ открыли остатки ТОГО декора – это по-настоящему красиво. Это искусство закономерно умерло со смертью идеократической монархии.

По некой интеллигентской конвенции, искусство той эпохи в пору моей молодости было принято презирать и оплёвывать. А ценить авангард или хотя бы импрессионистов. Какой приличный человек мог уважать картину «Прибыл на каникулы» или «Письмо с фронта»? Дрянь собачья, совковая агитка! В ненависти к такого рода искусству соединялось много подсознательных чувств и устремлений: в первую очередь, неистребимая обывательская боязнь прослыть лохом, отсталым, потом – интеллигентская любовь к фиге в кармане, показываемой режиму, в-третьих, стремление сбиться в кучу с прогрессивными, модными, непростыми.

Точно по этой причине могут существовать спектакли, которые каждый отдельный зритель охотно бы освистал, а все вместе – аплодируют. Когда-то про советский строй острили: каждый-де против, а все вместе – за. Такое бывает не только при советской власти. Таково, вероятно, вообще свойство обывательской массы. (А масса иной и не бывает).

Но самое пикантное даже не это. Самое пикантное то, что сегодня роль этой самой обывательской массы играют… власти предержащие. То есть те, которые выдают деньги на эти самые арт-объекты и иные художественные проявления. Они словно тушуются, боятся прослыть недостаточно передовыми, совками боятся прослыть. Поэтому в «императорском» Большом театре изображают разные уродства, и никто не смеет слова сказать.

А что можно сказать и, главное, сделать? Элементарно, Ватсон. Что в Большом театре должна продолжаться классическая традиция. И только она. А кому это не нравится – может снимать любые помещения, продавать билеты и – показывать, что хотят. Свобода слова не предусматривает казённое финансирование любой муры. Но для этого нужна уверенность в себе, ощущение себя в своём праве. А вот этого-то и нет.

Возвращусь, впрочем, к астраханскому спектаклю. Мне, простому зрителю, радостно, что умелость, искусность, живёт, сохранилась. Наверное, сегодня искусство притаилось, живёт в провинции. Вот и нужно найти тех, кто умеет и, выражаясь по-школьному, поставить в пример. Сказать, не стесняясь, не оглядываясь на каких-то воображаемых, но авторитетных оценщиков: «Вот такое искусство мы поддерживаем. Остальное – за собственный счёт». Тогда в Большом театре будут играть в реалистических декорациях творения Пушкина и Чайковского, а не выдумки затейников-режиссёров. А на Петровке 25 будут выставлять реалистические картины, исторические, например.

Какие-то, бюрократически выражаясь, «подвижки» в этом деле я наблюдаю. Появляется всё больше памятников в строго реалистическом стиле. Перед вокзалом в Туле стоит скульптура в память Первой мировой. Скульптура изображает мастерового в фартуке, изображённого со всеми подробностями. Мастеровой передаёт солдату, одетого в подробно выделанную форму той войны, мосинскую винтовку. Скульптуры по манере похожи на те, что сидят на станции Площадь Революции. И не случайно, на мой взгляд, у подножия памятника всегда лежат цветы, принесённые горожанами по собственному почину. Вот такого рода искусство и надо поддерживать.

Уверена: публика будет довольна. Она и сама этого хочет, но боится признаться.

АНТИМАЙДАН: «УЖЕ ПОЗДНЕЕ, ЧЕМ ТЫ ДУМАЕШЬ»
рысь
domestic_lynx
Вчера побывала на Антимайдане, а вообще на демонстрации – кажется, третий раз в жизни. Не буду описывать всех подробностей: об этом сказали (или скажут) другие, а я – только личные впечатления.

Мы договорились встретиться с моей знакомой, русско-немецкой журналисткой, антивоенной и антинацистской активисткой, прилежной участницей всяких митингов (в Германии), «у Пампуша» в 12 часов. Я опоздала на восемь минут, и очень злилась на себя; В. пришла по-немецки вовремя.

Чудная погода, капель. Народу немало, больше молодёжь, много студентов по виду, парней заметно больше, чем девушек. Есть, разумеется, люди всех возрастов, я видела даже кучку бабушек с самодельными плакатами. Тётка помоложе, домохозяечного вида, тащила на уровне живота плакатик, тоже самодельный: «Поможем чистить пятую колонну!» Какой-то средних лет мужик держал плакатик, тоже самодельный: «Мариуполь! Не бойся, я с тобой». Я вспомнила, что у моей тульской родственницы Маши в Мариуполе живёт подруга по её археологическим делам, и Маша очень за неё переживает. Надо сказать Маше, что некий мужик тоже переживает за Мариуполь. И, странным образом, мне показалась неожиданно приятной эта мысль. По-видимому, нам ещё предстоит открыть (или вспомнить), что такое солидарность. Двадцать пять лет нас учили конкурировать и достигать личного успеха, а солидарность казалась совковой архаикой. А вот живёт она – солидарность. Кажется: слова на хлеб не намажешь, а вот – греет сердце.

Тут же группа весёлых тёток в павлопосадских платках, повязанных не абы как, а по-фольклорному. Они, похоже, собирались что-то спеть, но постеснялись и не стали. Хорошо, что сейчас многие увлеклись фольклором. Журналистка, делавшая нашу корпоративную газету, - активистка фольклорного сообщества; по её рассказам, это довольно мощное движение. А недавно она уволилась и занялась этим делом профессионально. Мне кажется, это очень хороший знак. Национальное пробуждение начинается с интереса к своим корням, к истокам. Так было, например, в Германии в начале XIX века.

Попадаются казаки в папахах; группа казаков поёт «Клён кудрявый», но как-то не слишком задорно. Время от времени возникает хоровое пение «Катюши» - и смолкает: электронные средства озвучки разучили народ петь хором, даже итальянцы разучились. А году в 80-м слышала, как итальянские коммунисты хором и слаженно пели и Бандьеру Россу, и Интернационал.

Попадаются плакаты нудные и длинные (текст длинный), вроде: «Западная идеология и гей-парады нам не нужны». Согласна: не нужны, но текст не вдохновляет. Вообще, тексты на плакатах какие-то … не наведённые на резкость что ли. Всё вроде правильно, но «не цепляет», как выражается моя компаньонка – правда, не про политические лозунги, а про рекламные слоганы.

Придумать лозунг (как и рекламный слоган) – невероятно трудно. Но это не главная трудность. Главная – понять, что ты хочешь сказать, что называется, «городу и миру». У меня возникло впечатление, что ни участники, ни организаторы митинга, ни даже вожди патриотического движения - не тверды в этом вопросе. «Не допустим Майдана в Москве» – это, конечно, неплохо, но как-то расплывчато. Чего-то тут не хватает. Психологи, специалисты по так называемой «науке успеха» (есть такое направление прикладной психологии) говорят: никогда не надо ставить отрицательную цель, а надо всегда формулировать цель положительно. Некоторые считают, что наше подсознание вообще не воспринимает частицы «не». Ты говоришь «Я хочу не болеть», а оно, подсознание, слышит только «болеть». Ну, не знаю, насколько это верно, но безусловно верно то, что задачи и цели надо формулировать положительно. Хорошо бы бороться не «против», а «за». А за – что? Патриотическое движение этого толком не знает. Поэтому борется за всё хорошее против всего плохого. «Мир народам, земля крестьянам» - это был очень правильно сформулированный лозунг, и за большевиками пошли массы (да-да, знаю, что это придумали эсеры, но употребили-то большевики, и цели достигли). А какой мобилизующей силой обладает, например, такой текст: «Россия и Чечня – пример борьбы с международным терроризмом». Ну, пример, и – что?

Собственно, всё правильно: «Русскому миру – да, Майдану – нет». «Битва за Донбас». «Русские за русских». Но чего-то определённо не хватает.

Понравился студент, который стоял вблизи Малого театра с плакатом, где было нарисовано много печений, и надпись гласила: «Я не ем печенья». По крайней мере, забавно.

Да, нелёгкое дело – лозунг. Не случайно ЦК КПСС накануне Первомая, а может, и других праздников (я точно не помню) публиковал в «Правде» так называемые «призывы» ЦК КПСС к празднику. Их размещали на плакатах, транспарантах, выкрикивали на демонстрациях. Помню, открывался он неизменным: «Да здравствует 1 Мая – день международной солидарности трудящихся в борьбе против империализма и реакции за мир, демократию и социализм!». Как все продвинутые и свободомыслящие советские граждане, я всю эту агитку глубоко презирала. И вот на старости лет поняла: ох, трудное дело - сформулировать качественный лозунг. Кстати, лозунги социализма эпохи упадка (который я только и застала) были тоже, видимо, мертворождённые, высосанные из пальца, и потому никого не были способны вдохновить.

Плакатов, надо сказать, было гораздо меньше, чем знамён, знамёна вообще местами стояли плотно, как молодые лесопосадки. Преобладали рыже-чёрные полосатые: «Дон», «Национально-освободительное движение». Много было и просто с надписью «Антимайдан» - красные, с изображением скульптуры «Родина-мать» на Мамаевом кургане. Были, впрочем, и экзотические: «Белое движение», «Белоруссия» и даже Ливанский флаг с кедром. Моя В. тут же стала расспрашивать, кто да что, и ребята-ливанцы ей ответили, что они-де «ливанская Русь». Чего не бывает на свете! Ливанцы – за нас, а коренные русаки из пресловутой пятой колонны – против.

Организация была, как мне показалось, хорошая, но моя приятельница, привыкшая к немецкому Ordnung’ у во всём, в том числе и в демонстрациях, всё возмущалась, что созвали народ к двенадцати, а вот уж час, а ещё не сдвинулись с места. Она, рассчитывая на ходьбу, оделась чересчур легко, и туфли на ней были почти летние. Повозмущавшись, В., будучи человеком действия, пошла искать организаторов, чтобы передать им европейский опыт проведения подобных мероприятий. И тут колонна как раз пришла в движение, и мы с нею больше не увиделись.

Прошли по Петровке, мимо Малого театра, где стояла кое-какая военная техника – надо понимать, с Донбаса. Мне вспомнилось, как мой сын маленьким любил залезать на военную технику, выставленную возле Музея Вооруженных Сил.

Митинг на Театральной площади был скомканный и малоинтересный. Удивительно, что не засветились политические движения. Или засветились так, что я не заметила? Значит, плохо они светились… Выступила какая-то крымская студентка с выражением верноподданнических чувств. Благодарила, что по причине принятия Крыма в состав Российской Федерации у них нет Майдана.

Какая-то певица спела «Я люблю тебя, Россия» - нечто лирико-патриотическое. А почему не «Вихри враждебные веют над нами»? Гораздо больше соответствует духу времени. Почему не «Вы жертвою пали в борьбе роковой»? Мне кажется, пора вспоминать старые песни, если уж новые не пишутся. Кстати, для меня загадочно: почему нельзя написать песню с узнаваемой мелодией, которую нормальные люди могут петь хором? Это что, невозможно? Утрачено ноу-хау? Было бы очень интересно получить ответ от поэтов и композиторов на этот загадочный вопрос. Но раз уж нет новых песен – старые надо использовать. На них отзывается наше коллективное бессознательное, они обладают мобилизующим потенциалом.

Потом поэт Иван Куприянов читал стихи. Но мне больше всего понравилось то, что он сказал сермяжной прозой. Сказал он простую и верную вещь: «Нам пора перестать бояться прямо сказать о своих убеждениях». Это очень верно. Я давно замечала, что патриотически настроенные люди как-то стесняются … чего, кстати, стесняются? Мне думается, показаться (самим себе, в первую очередь) чересчур кондовыми, не затронутыми высшим знанием, слаще репы ничего не пробовавшими… Ватниками, в общем. Подспудная, инстинктивная боязнь показаться убогими провинциалами, не-европейцами – это очень наше, русское чувство. Вот араб не боится быть арабом, а русский вечно как-то жмётся, трётся: вы уж, извините, я тут в некотором роде русский, даже русский патриот, но вообще-то я конечно за общечеловеческие ценности и по-английски понимаю. Я и в себе это отчасти замечаю. Мы всё ещё благодушны и демобилизованы, мы, по нашей русской доброте и душевной шири, по-прежнему готовы считать Запад если уж не другом, то и не врагом. В глубине души мы уверены, что всё как-нибудь обойдётся. А это совершенно неверно, и очень опасно.

В 30-е годы бытовало выразительное словцо – «ротозейство». Понималась под ним такая вот расслабленность и благодушие, в то время как «враг не дремлет» - тоже один из тогдашних лозунгов. Мне кажется, это самое ротозейство присутствует в нашей российской генетике. Но ведь генетика не фатальна: надо понимать свои слабые стороны и действовать в соответствии с этим пониманием.

В одном горном отеле в Австрии на белёной стене висит тарелка, а на тарелке надпись: «Es ist spater als du denkst» - «Сейчас позднее, чем ты думаешь». Так оно и есть: позднее. А нам всё кажется, что время ещё есть, мы успеем, мы организуемся, мы мобилизуемся… потом. И всё не получается осознать, что «потом» уже наступило и ждать нечего, мы уже на войне. А воевать – так по-военному. (Так переводил Ленин известное французское изречение «a la guerre comme a la guerre”).

ИМПОРТЗАМЕЩЕНИЕ, COMME IL FAUT И ВРЕДНАЯ ЧЕРЕПАШКА
рысь
domestic_lynx
ИМПОРТЗАМЕЩЕНИЕ, COMME IL FAUT И ВРЕДНАЯ ЧЕРЕПАШКА

Импортозамещение, освобождение от внешней продовольственной зависимости, адресная помощь аграриям – произнесение этих словесных формул составляет неотъемлемую часть этикета нынешнего политического сезона. Ну, вроде как при знакомстве принято говорить «очень приятно», независимо от того, приятно тебе или не приятно; точно так на политических тусовках полагается произносить «импортзамещение», «продовольственная независимость». Это нынче такое политическое comme il faut, без него ни в какое приличное общество не пускают. Но поскольку я не являюсь «синьорой из общества», а представляю собой всего-навсего низового сельхозпроизводителя, мне хочется рассказать, как обстоит дело с этой самой помощью, импортозамещением и прочими прекрасными вещами не в мире этикета и политических грёз, а в грубом, неизящном физическом мире - мире тракторов, комбайнов, проржавелых труб поливной системы, вредителя по имени «вредная черепашка», но вместе с тем и хлеба, молока, мяса, т.е. всего того, без чего не обходятся даже самые горячие приверженцы «экономики знаний» и нанотехнологий. По утрам на хлеб-то, поди, не знания намазывают…

Я понимаю, что о практическом смысле формул вежливости задумываться не полагается: нету у них никакого практического смысла. Человек, который на вопрос «Как дела?», начинает излагать, как именно идут его дела, согласно старинной шутке, называется «зануда». Вот я и есть она – зануда. Поэтому послушайте, как обстоит дело.

Итак, объявлено: сельхозпроизводителю оказывается финансовая поддержка – в виде субсидирования процентов по кредиту. Про сам процент даже и говорить не прилично: он настолько высок, что наиболее приспособлены к нему весьма специфические роды деятельности, вроде торговли наркотиками или живым товаром. Он велик даже для рядовой торговли. Об этом говорят все, и – что? И – ничего.

Но нам, аграриям, вышло от начальства послабление: субсидия по кредиту. Простые читатели газет, наверно, полагают, что эти самые субсидии – дело совершенно автоматическое: раз положено – получи. Не тут-то было! Сама собой только саранча на поля налетает. За остальное надо бороться. Субсидии приходят на уровень области, потом распределяются на уровень района, а из района – уже по хозяйствам. Субсидии эти обладают очень значительной «коррупционной ёмкостью» (термин прямо сродни физическому). Формы разные: участие в общерайонных мероприятиях, поддержка инициатив Администрации. Что куда пошлО – определить невозможно, да нам и не важно. Важно, что субсидирование процента – дело далеко не автоматическое, просто так не получишь; мало ли кому что положено.

Но это субсидия. А сам-то кредит можно получить? Сегодня даже по текущим лютым процентным ставкам – поди его ещё получи! Условия получения кредита усложняются год от года. Кредит даётся, естественно, под залог имущества, что нормально. (Помните: «Отец понять его не мог и земли отдавал в залог»; вот и мы так же поступаем). Так вот десять лет назад, чтоб дали кредит, хватало имущества самой сельскохозяйственной организации. Сегодня уже не хватает: требования ужесточились. Ты должен показать прибыльность работы. Плюс к этому нужны личные гарантии учредителя, что вообще-то незаконно, поскольку противоречит самой концепции общества с ограниченной ответственностью. Такое общество отвечает по обязательствам только имуществом компании, но не её учредителей – в этом суть принципа ограниченной ответственности. Мало того, требуется предоставление перекрёстных гарантий всех компаний, связанных с данным владельцем, включающее раскрытие результатов финансово-хозяйственной деятельности всех компаний. Сдаём все эти документы и … никаких гарантий. Одно из наших двух сельхозпредприятий по уму уже должно закупить всё для сева, но пока не имеет разрешения на кредит. Пишем бумаги.

Ну хорошо, по счастью, у нас несколько бизнесов, которыми мы можем прогарантировать сельхозкредит, а у кого нет? У кого только сельхозбизнес? Ума не приложу…

Когда я работала в иностранной компании, меня там научили такой финансовой мудрости: банк даёт кредит только тому, кто легко может без него обойтись. Чистая правда! Но причём тут поддержка государством отечественного сельхозпроизводителя?

Идём дальше. О так называемой помощи сельхозпредприятиям для закупки семян, удобрений. Все такого рода субсидии отменены; есть погектарная субсидия – подозреваю, это правила ВТО. Но по факту выплаты уменьшились в пять раз. В прошлом году мы, например, получили 9 млн, в этом – два.

При этом на сельхозпроизводителей возложена ответственность за удержание цен на пищевые продукты.

Чтобы хлебопашцы часом не зажирели, сначала закрыли экспорт зерна, а потом ввели на него экспортную пошлину. На первый взгляд, вроде правильно: это не даст расти ценам на зерно, а зерно – всему голова, с ним связано и животноводство, ну сами знаете… Значит, не будут расти цены на продовольствие, значит не будет раскручиваться инфляция – такое было бюрократическое умопостроение. Что на деле?

Внутреннее потребление у нас 70 млн тонн, при сборе зерна в последние годы – 95-100 млн тонн. Почему так мало потребляем? Из-за учинённого перестройкой разгрома животноводства: главный потребитель зерна – скотина. Для настоящей продовольственной самодостаточности нам надо бы в два раза больше – по тонне на человека. Но для этого надо иметь животноводство. Сегодня больше 70 млн тонн мы потребить не можем. Куда девать остальное? Валовый сбор зерна растёт, нынешний год был вообще урожайный, а прибыльный бизнес по экспорту зерна – закрыли. Собственно, доступ к экспорту-то имели только хозяйства, примыкающие к южным портам – Южный округ и Ставрополье. Результат: потери на этих манёврах 75 млрд руб, а в качестве субсидий обещали 50 млрд, но их пока никто не видел. А потери уже есть.

Да, зерно в цене не растёт, даже несколько падает, а вот еда, ради которой всё это и затевалось, – подрастает очень даже резво. Почему? Да потому что в ней – транспорт, топливо, аренда, коммуналка, а всё это – растёт. Цена зерна в хлебо-булочных изделиях – 7-10%. В результате и крестьянам не дали заработать, и рост цен не затормозили. Такое замечательно мудрое решение, от которого худо решительно всем участникам.

Введение экспортных пошлин было бы оправдано, если бы одновременно ввели специализированную помощь по агрохимии, удобрениям. Эти жизненно необходимые сельскому хозяйству вещи растут в цене быстрее инфляции. Российская земля истощается от хронического недовнесения удобрений, и поправить это с каждым годом будет всё труднее. А удобрения всё менее доступны сельхозпроизводителю, и они уезжают на экспорт безо всякого препятствия.

Отдельная песня – транспорт, РЖД в первую очередь. Помню, несколько лет назад мы хотели отправить зерно из Ростовской области в Петербург, и стОило это 2 000 руб. за тонну, при стоимости зерна 8 000, т.е. 25% от исходной стоимости. Это всё-таки европейская часть, а возьмите Сибирь – оттуда везти вообще нереально. На провоз цемента – есть субсидии, а на зерно – нет. Цемент, наверное, важнее.

Ну хорошо, видимо, велемудрое начальство введением экспортных пошлин хочет заставить, пардон, стимулировать нас развивать животноводство. Отлично! Но для животноводства нужны кредиты, это гораздо белее капиталоёмкая отрасль, чем полеводство. А как с этим – я уже описала.

Но даже и то животноводство, достаточно дилетантского уровня, которое исторически было и сохраняется в хозяйствах, уменьшается, сжимается, скукоживается. Почему? Производители страдают от недостатка сбыта. Спрос есть, но по ценам, порой не покрывающим затраты. Реально закупкой занимаются этнические сообщества (азербайджанцы, например), и чужих они в этот бизнес не пускают. Организован он у них довольно плохо, поэтому они могут работать только на очень большой марже. По уму вот здесь бы государству и вмешаться: построить бойни, хладокомбинаты, развивать логистику. Но… Пока ничего не происходит.
Чтобы дать некоторое представление о животноводстве в нашем регионе скажу о наших хозяйствах. В 70-80-х годах прошлого века, когда тут были совхозы, в двух наших хозяйствах было до 30 000 голов овец. Сейчас их около 1500, и мы не будем наращивать. Точно так же в соседних хозяйствах: «Больше овцы – больше убытка», - в простоте своей говорят селяне. Нужен сбыт по резонным ценам. Этим могли бы заниматься кооперативы, но их предстоит ещё создать; вряд ли этому будут рады нынешние монополисты из этнических группировок.

Меж тем в Сальске закрылся меховой комбинат. Это было хорошее предприятие, полного цикла – от обработки шкур до пошива готовых изделий из овчины. Но – не требуется. Хотя овчина была, на мой взгляд, очень приличного качества. Как именно следует поддерживать подобные производства – я не знаю, но что это следует делать – не сомневаюсь. В истории человечества накоплен огромный опыт такого рода, начиная с того умного и векового протекционизма, с помощью которого Англия развивала своё шерстяное производство, ставшее впоследствии её символом. Это потом англичане начали учить всех свободе торговли…

В нашей зоне, и у нас в хозяйствах в частности, выращиваются овощи на поливе, можно и фрукты выращивать. Недавно, как многие помнят, разразилась огромная буча по поводу польских яблок: поляки производят бешеное количество яблок, главный рынок был – Россия, теперь яблоки некуда девать, фермеры плачут – такие сюжеты гоняли по телевизору. А откуда в Польше столько яблок? Очень просто. Государство в первом лице входило в создание мощностей для хранения. Выращивать яблоки вне специальных хранилищ с контролируемой атмосферой – дело бесполезное. Вот и у нас надо сделать то же самое: создать мощности для хранения и распределения. Несколько месяцев назад пошла информация о том, что будут создаваться какие-то логистические центры, но реальных действий пока не видно. Само собой, с помощью невидимой руки рынка, такие центры не возникнут. А дело-то самое насущное…

А что происходит сегодня? Все овощи-фрукты местные производители продают с поля закупщикам из тех же этнических группировок. Цены они «утрамбовывают» до самой последней крайности, но отдаём – а что делать-то? Выбора нет.

Сдать овощи на консервный завод – непростая задача. В Ростовской области консервных заводов осталось всего два. В Краснодарском крае сохранились практически все, что были при советской власти – это заслуга губернатора, который брутально запрещал их закрывать. В результате овощи из Багаевского района Ростовской области везут в Краснодарский край. С другой стороны, иногда завод есть, а овощей нет. Например, на Сальском консервном заводе под русскими брендами упаковывают солёные огурцы, прибывшие из… Индии. Такие вот провинциальные анекдоты.

Вложения в переработку и хранение – вот чего аграрии ждут от государства. Эти центры должны стать одновременно центром притяжения для отдельных хозяйств, от них хозяйства должны получать задания, технологию.

Мелиорация земель, системы полива – всё это может сделать только государство. В нашей зоне, которая становится всё более засушливой, насущно требуется орошение. Раньше это понимали, и в совхозные времена у нас была устроена большая поливная система. Сегодня мы её только латаем. Время, за которое окупится, поливная система – 30-50 лет: частник на такие вложения никогда не пойдёт.

Но это ещё не всё. Цены на электроэнергию постоянно растут. Без соответствующего вмешательства государства они вполне могут сделать полив экономически бессмысленным.

Так вот помогает государство сельхозпроизводителям. Впечатление такое, что там, наверху, нет людей, которые бы имели в сознании общую картину происходящего – со всеми многообразными связями и взаимозависимостями. Деятельность по регулированию похожа на какую-то малоосмысленную дерготню в отсутствии какого бы то ни было не то, что плана, а хотя бы образа результата. А сельское хозяйство - погружается всё глубже в отсталость и примитивизацию.

БОЖЕ, ЦАРЯ ХРАНИ...
рысь
domestic_lynx
Где, укажите нам, отечества отцы?
А.Грибоедов

На сайте «Завтра» интересный материал К.Душенова под завлекательным названием «Путин – полуцарь и грядущий антихрист» http://zavtra.ru/content/view/putin-polutsar-i-gryaduschij-antihrist/
Наша политическая мысль рвётся к новым рубежам: уже обсуждается благотворность самодержавной православной монархии. Я об этом и прежде писала, но то в ЖЖ, а теперь уж и до СМИ дело дошло.

Спору нет, нашему народу изо всех образов правления больше всего подходит самодержавие. Это если без политкорректных околичностей, которые настолько засели в наших мозгах, что человек даже наедине с собой боится усомнится в тех обществоведческих пошлостях, которые ему внушаются совокупным давлением школы и СМИ. К таким необсуждаемым ходовым пошлостям относится мысль, что самодержавие – это что-то устарелое, средневековое, ныне не применимое. Очень даже применимое! Нашему народу просто необходимо самодержавное правление.

К.Душенов обосновывает это исключительно религиозно. Однако возможно и историческое, и психологическое обоснование благотворности самодержавия для русского народа. Вот мне бы и хотелось остановиться на этих – вполне светских – обоснованиях.

Собственно, большинство глубоких политических мыслителей понимали, что русскому народу потребно самодержавие. Не то, что самодержавие – наилучший образ правления всех времён и народов – вовсе нет. Лучшего образа правления для всех и навсегда – нет и быть не может. Но русскому народу и всем народам, которые объединил вокруг себя русский народ, лучше всего подходит именно самодержавие. Русский народ, такой, как он есть, а не такой, как придуман наскоро начитавшимися западных книжек интеллигентами, стремится именно к самодержавию – под разными масками и названиями.

Константин Леонтьев когда-то писал, что русский народ только потому и подчиняется так-сяк власти, потому что люди власти в его представлении – слуги государевы. Не будет государя, - считал Леонтьев, - всё пойдёт прахом. Это он писал задолго до большевиков и всех революций. Вообще говоря, любая власть – сакральна. Почему, собственно говоря, мы подчиняемся некоему начальству? Почему человек в форме выглядит внушительнее, чем в цивильном пиджаке? Всё это коренится в глубинах коллективного бессознательного.

“Самодержавие основало и воскресило Россию: с переменою Государственного Устава ее она гибла и должна погибнуть, составленная из частей столь многих и разных, из коих всякая имеет свои особенные гражданские пользы. Что, кроме единовластия неограниченного, может в сей махине производить единство действия?» - писал один из глубочайших русских мыслителей и писателей – Н.М. Карамзин. Кстати, основоположник русского литературного языка. Правда, за твёрдые монархические убеждения в советское время его из этой роли разжаловали, заменив Пушкиным, что по существу неправильно, зато более политкорректно: тот всё-таки оду «Вольность» сочинил, а Карамзин прославлял «необходимость самовластья и прелести кнута». Но это так, замечание по ходу.

Русское государство, да что там государство – русский народ достигал своих наибольших успехов в моменты самого крепкого самодержавия. А вот при всех попытках завести демократию – неизменно происходил конфуз. Что в 17-м году, что в 91-м. Последний привёл к распаду страны в мирное время и превращению её в данника Запада. Победа в Великой Отечественной войне, которая сейчас объявлена величайшим достижением нашего народа во все времена, - так вот эта победа была одержана при красной самодержавной монархии. А при правильной политкорректной демократии – сдали всё, что только могли. В мирное, повторюсь, время. Без единого выстрела. Под бурные продолжительные аплодисменты.

Если посмотреть на это дело без политкорректной предвзятости, которая велит считать демократию вселенским благом, то выходит вот что.

Тот или иной образ правления – не цель жизни. Ни отдельных личностей, ни народов. Цель жизни (отдельных людей и народов) – это творчество культуры, духовной и материальной. Образ правления – это некий механизм, пригодный тому или иному народу, и позволяющей ему достигать своих целей: строить дома, украшать землю, познавать природу и её законы, делать впечатляющие открытия, создавать прекрасные художественные произведения, увеличивать свой авторитет, влияние и признание в мире. Каждому народу годится свой образ правления.

Чтобы понять, кому какой – надо обратиться к истории. Недаром древние называли её «учительницей жизни» (historia est maestra vitae). Только не вообще к какой-то истории надо обратиться, а к своей собственной. Точно так, чтобы понять, что надо данному человеку для успеха, надо вспомнить: а при каких условиях он бывал наиболее результативен и продуктивен. И получатся странные вещи: одному лучше всего работать в коллективе, другому – в одиночку, третьему – в условиях жесточайшего цейтнота, четвёртым надо непременно руководить, пятый – не приемлет никакого начальства… Ровно то же самое и с народами – коллективными личностями.

Если данный народ достигает наибольших успехов под отеческой твёрдой рукой самодержавного государя и это положение не имеет исключений – наверное, это ему и нужно? Ну так, чисто логически…

Вот ведут разговоры о модернизации, инновациях - ну сами знаете. Воз, как известно, и ныне там. А вот теперь давайте вспомним, какие были в истории нашей страны модернизации. Самые известные – Петровская реформа и сталинская индустриализация. Та и другая осуществлены при мощной самодержавной монархии. Гулаг, говорите? Лесоповал? Верно. Но вот какая незадача: и самые большие интеллектуальные и духовные достижения падают на тот же период. Все советские и российские нобелевские лауреаты возникли именно в тот период или в силу инерции, накопленной в те ужасные времена. И с искусством аналогичная история. Жаль, но ничего не попишешь. Сходите как-нибудь в музей современного искусства на Петровку 25, посмотрите. После этого любое творение соцреализма, Налбандян какой-нибудь или Лактионов, - вам Рафаэлем покажется.

Образ правления, наилучший для каждого народа, определяется не догматически, а практически. При каком он, народ, результативнее, тот ему и подходит. Универсального блага тут нет. Ещё Аристотель, отец политической науки, заметил, что у земледельческих народов демократия удаётся лучше, чем у скотоводческих. (А вообще он демократию не любил дурным, испорченным образом правления).


Государственный инстинкт русского народа подсказывает, что ему требуется самодержавный монарх. И он ищет этого монарха, государя там, где его нет. Он склонен наделять этой ролью первое лицо в государстве. В этом и наивность, и инстинктивное чувство того, что народу по-настоящему нужно. Иногда бывают просто смешные вещи. Сравнительно недавно я оказалась на новой станции метро в день её открытия (не на торжественном открытии, а просто так, вечером). Так вот там я случайно подслушала. Пожилая тётка удовлетворённо говорит свой товарке: «Ну, слава богу, построил Путин метро, сообразил наконец». Та отвечает: «Ну уж скорее Собянин». – «Что Собянин! - машет рукой первая тётка. – Все они под Путиным».

И я вспомнила Константина Леонтьева.

Когда народ наделяет не-царя свойствами государя, происходит что-то вроде того, как инкубаторские цыплята жмутся к искусственной «клуше». Или журавли летят за ненастоящим, механическим вожаком. Потребность есть, а удовлетворить её нет возможности, вот и находятся какие-то эрзацы.

На самом деле, царя у нас нет. Последним русским царём – по существу, в душе народа, был тов. Сталин. Грозный, строгий, но – царь. Хозяин земли русской. Отец народа. Дальше пошла сплошная безотцовщина.

Наилучшая метафора царя – отец. Собственно, в народе так и говорили: «царь-отец» (или «государыня-матушка»). Отцу не требуется никаких заслуг и никакого основания, чтобы руководить семьёй и пользоваться любовью и уважением детей. Он может быть недалёкого ума и не выдающихся талантов, но его право командовать – неоспоримо. Он не может править в свой карман, он не может уклониться от блага семьи, потому что он и есть семья. Царь и президент отличаются так же, как наёмный воспитатель от родного отца.

Метафора наёмного менеджера на посту главы государства – чрезвычайная нелепость и огромная опасность. Менеджер – это наёмный работник, пускай и высокого ранга, и он обладает всеми качествами наёмника. Менеджер не обладает личной преданностью, его легко может перекупить тот, кто дороже заплатит; и реально повседневно перекупает. Может наёмный менеджер и попытаться организовать свою контору, откусив кусочек от своей прежней фирмы - такое тоже сплошь да рядом бывает. Каждый читал объявления: «Требуется коммерческий директор (менеджер по продажам) со своей клиентской базой». Что это значит? Значит, что он придёт на новое место и будет уводить клиентов у своего прежнего работодателя, т.е. совершать вполне узаконенное, привычное, не наказуемое предательство. Для рынка это ничего, на рынке никто никакой преданности ни от кого и не ждёт, на рынке не зевай – не то обчистят, но не любые отношения и не между всеми людьми и не во всех обстоятельствах могут строиться по закону рынка.

Известный социолог С.Г. Кара-Мурза постоянно повторяет, что русский народ склонен к государству-семье, а западные народы к государству-рынку. Это вовсе не моральная оценка – просто факт, который необходимо учитывать.

Наш государственный инстинкт подсказывает нам построение государства в виде семьи. Мы скорее склонны починяться авторитету государя-отца, чем Закону (на законы и на Закон у нас все плюют – снизу доверху; с этим можно и нужно бороться, но победить нельзя, и нечего питать иллюзий). Семья управляется не формальными законами, не правом а – правдой, благом, любовью, справедливостью. Той самой «правдой», которую чрезвычайно трудно перевести на иностранные языки. Вот носителем этой правды-справедливости и является государь-отец. Он – выше закона. Он – источник закона. Таково наше русское чувство жизни. Русская правда, ежели угодно. Ничего нового в этом нет. «Широки натуры русские, / Нашей правды идеал / Не влезает в формы узкие/ Юридических начал» - этот юмористический стишок, пародирующий, а по существу почти дословно пересказывающий слова Константина Аксакова, был написан больше ста лет назад. Народные инстинкты, психология, интегральное чувство жизни – всё это если и меняется, то очень медленно, а может, и вообще не меняется.

В этом смысл самодержавия: самодержец благословлён на свою роль Господом, она неотъемлема у него. Мандат свой он получил не от людей – от Бога. Он не подчиняется человеческому закону, он выше закона, поскольку он – источник закона. Princeps legedus solutus – “Первый не связан законами».

Я давно заметила, что у нас почти никто не понимает истинного смысла самодержавия. Многим кажется, что самодержавие – это просто властный произвол, беспредел: что хочу, то и ворочу. На самом деле, самодержавный монарх, находясь выше закона, руководствуется идеей блага. Может ли он ошибаться? Разумеется, может: он ведь человек, а человеку свойственно ошибаться. Но он не может предать, действовать в своём эгоистическом интересе. Он не может украсть: он ведь и так хозяин всего, что есть в его царстве. Когда-то при переписи населения Николай II на вопрос о профессии или роде занятий ответил: «Хозяин земли русской». Над этой формулировкой было принято смеяться, а она – правильная.

Самодержец может принимать неправильные решения, но – не злонамеренные. А вот воля демократического большинства, которая со времён Руссо, сакрализируется, вполне может быть направлена ко злу.

Я уж не говорю о нелепости избрания главного управляющего, положим, поместьем всеобщим голосованием кухарок, свинарок и конюхов. Главного управляющего, ведущего топ менеджера назначает собственник имущества – человек, как правило, опытный и тёртый. И то часто ошибается. А вы говорите – кухарки…

Уж как, помнится, стебались над якобы большевицкой формулой, что-де каждая кухарка должна уметь управлять государством. И проглядели вопиющий факт: в фундаменте, в основании любой демократии лежит идея, что кухарка может сделать нечто ещё более сложное, чем управлять. Она якобы способна осмысленно избрать того, кто способен управлять. При этом всем известно: для того, чтобы осмысленно выбрать того, кто будет делать нечто наилучшим образом, нужно самому уметь это делать плюс понимать, как эта сфера деятельности устроена, иметь, опыт, кругозор, интуицию… Демократия – это когда человек, сроду не управлявший ларьком, да и собой-то затрудняющийся управлять, имеет мнение о том, кому и как управлять государством и кому это следует поручить. Бердяев верно писал: «Почти чудовищно, как люди могли дойти до такого состояния сознания, что в мнении и воле большинства увидели источник и критерий правды и истины».
Недаром любая демократия – суть манипуляция. Самый факт наличия политтехнологий и то, что это признаётся законным и приемлемым, - уже неоспоримо свидетельствует: манипуляция.

Когда-то, году в 1987-88-ом, когда критика бюрократов, «партократов» и «административно-командной системы» достигла апогея – придумали избирать начальников собранием трудового коллектива. Чтоб была настоящая производственная демократия. Притом избирали не председателя артели, созданной этими же артельщиками, а руководителей довольно сложных подразделений. Это продлилось недолго, но не потому что осознали нелепость и отыграли назад. Просто организации начали расшатываться и разваливаться, а довершила процесс августовская революция 1991 г. и в особенности последующая приватизация.

Есть ли у Путина черты самодержавного монарха? Мне кажется, нет.
Он – наёмный менеджер. Ничего близко подобного самодержавному монарху, даже красному монарху Сталину, в нём нет.

Тут есть важный момент. Государь – по крайней мере, в принципе - никому не обязан своим положением. Он царь по определению. Ему не надо протыриваться к власти хитростью или даже доблестью – она, власть, ему дана изначально. Он – это и есть его страна. Он не зависит от тех, кто ему помог прийти к власти, он на своём месте – по определению. Путин это место завоевал. А потому обязан всем. Сначала был обязан «семье», которая его привела к власти, потом «своим», которых он «не сдаёт».

А знаете, что мне подумалось? Необычайное раздражение против Путина, которое многие испытывают, именно тем и объясняется, что он… не Сталин, не царь. Люди редко правильно понимают, чего именно им не хватает – собственно, для этого и существуют всякие там психоаналитики. Кажется, не хватает денег, а на самом деле – уважения. Кажется не хватает, жилплощади (вот была бы не двушка, а трёшка!), а на самом деле просто надоел муж – самое рядовое дело. Так и тут. Многие испытывают неосознанное разочарование, что не сумел он стать тем, чего от правителя ждёт русская душа. «Не сумел ты стать царём – так пропади ты пропадом», - говорят (не понимая этого) многие из протестующих. Им подсунули некие объяснения их недовольству: не так подсчитаны голоса, скоро введут цензуру. И они вроде согласны: да, да, именно это их возмущает. А на самом деле возмущает и тревожит их вовсе не это. А – безотцовщина, брошенность, бесцельность и бессмыслие нашей государственной жизни. Но таких слов нет в их лексиконе. И Путин тут решительно не при чём.

Есть ли в сегодняшнем мире самодержавные монархи? Есть. Например, шейхи Арабских Эмиратов – это самодержавные монархи своих небольших, но богатых царств. Богатейшие, полные всяких современных чудес, города-государства выросли в бесплодной пустыне за последние 30-40 лет. Полулегендарный шах Зайед выстроил потрясающей красоты мечеть на собственные личные средства – сейчас это главная мечеть Абу-Даби, а может, и вообще всего арабского Востока. Это он начал учить детей безграмотных кочевников в школах, посылать самых смышлёных в университет. Шаха Зайеда любят простые арабы, о нём говорят муллы в мечетях… Это совершенно не похоже на анекдоты о Брежневе, которыми было богато моё детство и юность. Иметь монарха – это специальное чувство, не знакомое жителям демократических республик. Самодержавные монархи – в меру своего понимания – заботятся о процветании своей страны. Да, на них обрушились нефтедоллары. Но, как известно, нефтедоллары тоже могут протечь сквозь пальцы или превратиться в зарубежные виллы богатеев. Вот от этого самодержавная монархия наилучшим образом защищена.

Любопытно, что эта мысль не только доступна простым людям, но и спонтанно приходит им в голову. Недавно я была в Эмиратах с моими продавцами – победителями профессионального соревнования, которых мы по традиции посылаем в разные интересные места планеты. Так вот простые продавщицы говорили мне: «Вот был бы у нас царь – и у нас бы была такая красота».

И они правы.

You are viewing domestic_lynx