November 15th, 2012

рысь

ДОРОГОЙ ТОВАРИЩ ЛЕОНИД ИЛЬИЧ БРЕЖНЕВ и его время. - часть 3

КАК ПАРТИЯ ПЫТАЛАСЬ ДАТЬ НАРОДУ КРАСИВЫЕ ВЕЩИ?

Сказать, что руководство страны совсем не понимало тех процессов, которые происходят в народе, чем народ живёт и чего хочет, - нельзя. Мне кажется, кое-что понимало. Хотя, конечно, все наши тогдашние начальники были люди пожилые, попросту, старые, прожившие трудную жизнь, и мысль о том, что молодой девушке по самое «не могу» хочется иметь сапоги-чулки (были такие), а парню – кассетный магнитофон, и от этого зависит их патриотизм и готовность трудиться на благо родины и сражаться за неё – вот это им было НЕВМЕСТИМО ПОНЯТЬ, если воспользоваться забавным выражением Солженицына. Просто в голову не влезала такая мысль, настолько разнокалиберные были эти вещи – сапоги и Родина. Но на самом деле, именно так и было. Ведь ребёнок плачет-заливается, что у него нет какой-нибудь муры – например, модной обложки на сотовый телефон, и не греет его мысль о том, что у него есть вкусный и питательный обед, хорошая светлая комната и возможность ходить в бассейн. Дай прикольную обложечку на телефон с заячьими ушами!

Так вот. Ощущение какого-то брожения в народе – было. Нет, не свободы слова, не возможности встречаться с иностранцами хотелось нормальному массовому советскому человеку. В конце концов, большинству было ровно нечего сказать и в пределах отпущенной свободы, а иностранцы – какие иностранцы в Туле или в Кирове? Нормальному массовому советскому человеку хотелось – барахла. Как-то пошире хотелось пожить, поярче, понаваристее - поинтереснее. Вот правильное слово – поинтереснее. Взрыв смешного, убогого советского консумизма коренился именно в этом – в неинтересности жить. Человеку важнее хлеба – интерес, азарт, какое-то кипение жизни. Если этот интерес есть – можно мириться и с бытовой неустроенностью и с отсутствием сапог-чулок. Всё борцы с лишним весом знают: когда тебе жить интересно – есть забываешь и само собой худеешь, а когда скучно – хочется себя полакомить чем-нибудь, всё равно чем.
Начальство озаботилось, видимо, что люди интересуются не свершениями пятилеток, не трудами основоположников, а мебельными «стенками» и чешским кафелем. Именно тогда в прессе началась возня о мещанстве и бездуховности. Советские писатели и публицисты мигом пристроились и – понеслось. В газетах появлись соответствующие рубрики, вроде «Люди и вещи», где утверждались, в принципе, верные мысли: не мы для вещей, а вещи для нас.

В «Комсомольской правде» была такая журналистка Елена Лосото, которая с темпераментом Савонаролы клеймила «мещанство». Вообразите, сколько раз я должна была увидеть её фамилию, чтобы помнить через десятилетия. Ещё одним заметным автором, регулярно писавшим на эти темы, был Леонид Жуховицкий, здравствующий и поныне. Его необычайно ценила наша классная руководительница и использовала в своей работе с нами. Помню, он где-то писал о молодой девушке, которая исступлённо хотела приобрести дублёнку с цветами, вышитыми по подолу (были такие), и всё ей как-то не удавалось, что-то мешало, она впадала едва не в отчаяние… в общем, не помню, чем там дело кончилось. Но помню мысль Жуховицкого, верную в своей основе: девушке не хватало не дублёнки с цветами, а – любви. У подруг был какой-никакой любовный опыт, а у героини дублёночной истории – пока никакого, вот она и хотела как-то его компенсировать цветами по подолу. Жуховицкий вообще всегда был несколько сдвинут в сторону любви, но мыслил он верно, только надо было чуть шире ставить вопрос: дублёнка и погоня за нею нужна ей была в первую очередь ради жизненного интереса, впечатления, приключения. Одним из общедоступных видов этого интереса является, безусловно, любовь, роман, интрижка – что хотите. Но не только. Скажем, предпринимательство, делание денег, на мой взгляд, даёт больше драйва, но это как на чей вкус.
Вот драйва-то и не было! Естественный драйв – война, разруха, восстановление – прошёл. Жизнь стала спокойной, устроенной – и вот вдруг оказалось, что она – серая и скучная. Простые люди, когда им чего-то смутно не хватает, обычно считают, что им не хватает денег, имущества, барахла, удобств жизни, вкусной еды. На самом деле, не хватало не только и не столько потребительских благ, сколько вообще жизненных впечатлений. Приключения не хватало. В какой-то степени потребительские впечатления – это тоже впечатления, для многих – единственно им доступные. В сущности, именно так живёт обывательская масса на Западе, и ничего, нормально. Помню, меня прикалывало в Италии: каждый сезон модным становится какой-нибудь новый цвет – то всё вдруг в зелёных тонах, а то – в сливовых, а то серость в моде. Интересно же!

Вернёмся, впрочем, в 70-е. Жизнь нормального человека была обеспеченной всем насущно необходимым (жильё, еда, работа-учёба) и предсказуемой, как коридор в НИИ, где из начала виден конец. Я как-то писала про мою приятельницу Г., которая лет в 20 с небольшим знала, когда она защитит диссертацию, когда вступит в партию, когда станет начальницей отдела в своём НИИ и с какой позиции из него же уйдёт на пенсию. Как-то, помню, мы прогуливались по берегу Яузы (Г. жила на Таганке), и она мне излагала свои жизненные планы. А я смотрела на мутную воду с нефтяными разноцветными разводами и мне хотелось в неё броситься – от тоски: если так – лучше уж вовсе не жить. Ещё помню подобную мысль. Я уже служила во Внешторге, и как-то проходя мимо длинной-предлинной кирпичной пятиэтажки (помню, дело было в Филях), я отчётливо подумала: «Если бы мне сказали, что я всю жизнь без вариантов должна служить во Внешторге, я занялась бы одним – поиском безболезненного способа уйти из жизни». Я сама удивилась такой мысли (именно поэтому, вероятно, я её и запомнила): я была здоровой, краснощёкой, ничем не обиженной и не обойдённой, благополучнейшей и уравновешенной девицей без малейших суицидальных наклонностей.

В общем, людям не хватало яркого, интересного, но большинство казалось, что не хватает шмоток. К тому же это было в значительной мере верно: много не хватало хронически – детских колготок, вообще детского ассортимента, потом исчезали время от времени какие-то вещи – мужские трусы, например. В общем, руководство согласилось с народом: не хватает шмоток, ширпотреба.

Придумали вот что. Всем предприятиям всех отраслей велели иметь цеха ширпотреба, в которых выпускали что-нибудь профильное для данного предприятия. Помню, у моей приятельницы, той самой Г., мама работала в Министерстве чёрной металлургии. Так вот она всем на дни рождения дарила нарядные эмалированные кастрюли, которые выпускали подведомственные министерству металлургические заводы. Мне очень хотелось получить красную в горошек, но получила я комплект белых с картинками. Добротные изделия, даже с дырочкой в крышках для выхода пара, и эмаль крепкая. Одна из них жива поныне: варю иногда похлёбку для собаки, а остальные куда-то потерялись. А ещё у нас сохранились металлические ковшики – это продукция какого-то станкостроительного завода. Это был сравнительно удачный опыт. Мой свёкор, помню, курировал изготовление какого-то то ли магнитофона, то ли музыкального центра на заводе военно-промышленного комплекса. Но всё-таки это было чисто бюрократическое изобретение. Самих производителей эта «чепуха» отвлекала от «важного», да и делать они её не умели и не стремились научиться. Ширпотреб – это совершенно особый мир со своими правилами игры, и это производство надо изначально затачивать под производство именно ширпотреба, а не чего-то иного. Точно так обстоит дело с военной и гражданской техникой. Перестроить, приспособить – крайне трудно. Именно потому пресловутая конверсия не удалась по-настоящему нигде в мире. Исключения есть, но в массовом случае – не удалась.

Советская промышленность продолжала гнать мегатонны всякого ширпотреба, но он не удовлетворял потребности. Неверно думать, что ничего не было. Было! Но – не то. Было оно или некачественное, и немодное, или то и другое разом. В фильме «Влюблён по собственному желанию» героиня смотрит вещи, висящие в магазине, и спрашивает у случайной покупательницы: «Как Вы думаете, это кофточка мне подходит?» Та делает брезгливую гримаску и отвечает очень характерную вещь: «Здесь же НИЧЕГО НЕТ». Именно так это ощущалось: ничего нет. Есть – это импорт, а вся эта рухлядь – это «нет». При том, что В Советском Союзе выпускалось, кажется, самое большое в мире количество обуви, её как бы не было: люди хотели покупать итальянскую или финскую, или, в крайности, чешскую. Достичь приличного качества – не получалось никакими силами.

И вот было принято решение закупать целые заводы по производству ширпотреба. Ну или, по крайней мере, целые технологические линии, которые бы позволили выпускать нечто приличное. Тогда были нефтедоллары и решили, сколь я понимаю, не заморачиваться тем, что в руки никак не даётся, а прямо купить – и забыть. Чтоб уж дать этому строптивому населению эту дурацкую муру, которая ему так уж позарез нужна. Решение, напоминающее позицию лоботряса, который запустил математику и, вместо того, чтобы нагнать, - объявляет, что она ему вообще не нужна, потому что он – гуманитарий по природе. Была придумана некая, даже «научная», теория про международное разделение труда и новейшие тенденции во внешней торговле, состоящие в торговле не вещами, а технологиями, ноу-хау и целостными производственными комплексами. Это я помню, т.к. об этом непрестанно бубнили на всякого рода сходках и посиделках во Внешторге, куда я попала аккурат под занавес брежневского правления. Мне даже привелось поучаствовать в закупке и употреблении западных технологий производства ширпотреба. Вся эта громадная возня – провалилась. Кажется, я могу объяснить – почему. Но это в следующий раз.