March 12th, 2013

рысь

«СТЕПЬ ДА СТЕПЬ КРУГОМ…» часть 1

Мне давно хотелось написать о нашем сельскохозяйственном опыте, да всё как-то недосуг было, и вот наконец приступаю.

Началось так. К 2004 году мы заработали кое-какие деньги на торговле. (Вешалками, вешалками – теми самыми, от которых отказался гордый Тоня Монтана, но, конечно, не только ими, а много чем). И встал вопрос, куда вложить заработанное. Тогда нормальные люди вкладывали в недвижимость, которая резво росла в цене, и в акции Газпрома со Сбербанком, которые тоже росли. Но мы решили не делать как все и придумать что-нибудь особенное. Кто-то сказал: посмотри, куда бежит толпа и беги в другую сторону, иначе ты получишь то же, что и толпа. Вот мы решили сбегать в другую сторону. Много не заработали, зато развлеклись пробежкой.

Почему именно в сельское хозяйство? Тогда поговаривали, что надо вкладывать в землю, в сельское хозяйства. Во-первых, земли, как сказал, кажется, Марк Твен, больше не делают, а во-вторых писали, что-де количество пахотной земли в мире уменьшается, земли истощаются и выводятся из оборота, так что производство еды обещает быть перспективным промыслом. Было и ещё одно соображение, проходившее, так сказать, фоном. Я прежде работала лет пять в итальянской фирме, занятой в агробизнесе, и мне это дело нравилось. Высокотехнологичное сельское хозяйство и хорошая переработка, т.е. пищевая промышленность, - это интересно. Будь у меня вторая жизнь – непременно посвятила бы её агробизнесу. Животноводству, скорее всего… Но поскольку второй нет – хорошо бы что-то сделать и в первой.

Поговаривали ещё, что сельское хозяйство в обозримом будущем будет чем-то вроде нефти: ценным, всем нужным, страшно доходным. Ну а поскольку к дележу природных ресурсов мы не поспели – надо ухватить хотя бы землицы. А году в 7-м-8-м цены на сельхозпродукцию устойчиво росли, и это тут же поспешили объявить неким глобальным трендом. Многие тогда начали скупать земли, и мы почувствовали себя прозорливыми и предусмотрительными, чего на самом деле, конечно, не было.

На самом деле, множество, если не большинство, вещей в жизни делается дуриком, на авось. Это потом, когда удастся, начинают выдумывать, как они это всё обдумали и рассчитали. Экономический расчёт – вообще очень ненадёжное дело. В него свято верят только преподаватели экономики и другие далёкие от реальной хозяйственной деятельности люди. Кейнс был совершенно прав, когда с иронией относился к прогнозам и расчётам. И объяснял почему. Чтобы на расчёт можно было бы хоть как-то полагаться, надо, чтобы все наличные тренды сохранились, а в жизни так не бывает. Поэтому предприниматель действует не на основании расчёта, а просто в силу игры природных душевных сил «активного сангвиника», как он выражался. В деловом успехе всегда много положительного, напористого, с наглинкой волюнтаризма: вот хочу – и сделаю. Найду возможности, а не найду – сделаю вопреки невозможности. Именно так объясняются повсеместно встречающиеся факты: два магазина в совершенно одинаковых условиях, один загибается, другой – процветает; впрочем, я несколько отвлеклась.

И вот возвращаюсь я как-то из Ирландии, меня встречает муж и прямо в аэропорту объявляет: «А я купил колхоз». Я несколько опешила, но ничего – слушаю дальше. Оказалось, что не колхоз – совхоз, естественно, бывший. И даже не один – два; второй, правда, маленький. Это в Ростовской области, в Сальском районе, в степи, километров сто двадцать от Ростова. В Ростов он, собственно, попал совершенно случайно: поехал помочь кому-то по части информатизации бизнеса, там познакомился с неким Петровичем – хозяином этих самых совхозов, которыми тот овладел в процессе приватизации. Как это случилось – мутная история, как, впрочем, и сам Петрович. Ветеран Афганистана, лет 45-50, бизнесмен с криминальным привкусом. Последнее, впрочем, в тамошних местах – дело самое рядовое; главное, чтоб не беспредельщик. У Петровича дом из красного кирпича в пригороде Ростова, в стиле эпохи первоначального накопления: огромный и в форме сундука. Впрочем, в ростовской области все дома похожи на сундучки.

В бывших совхозах царила обыкновенная постсоветская разруха – как физическая, так и организационная. Петрович выкачивал из хозяйств всё, что мог. Попросту говоря, он забирал зерно, какое удавалось вырастить и уберечь от расхищения и отправлял на продажу. В этом состояла его единственная хозяйственная операция. И, надо сказать, кое-что он выручал. При этом ухитрился набрать долгов под залог этих хозяйств. Уплатив его долги, муж стал владельцем половины его компании. Впоследствии, поняв, что Петрович, не ориентирован на хозяйственную деятельность, а только на единовременный хапок, - выкупил и вторую половину. Петрович удалился в Сочи, накупив инвестиционной жилплощади: тогда это казалось страшно перспективно - ввиду олимпиады. Сейчас он не знает, что с этими квартирами делать: продать их невозможно, а снижать цены не дозволяет какая-то там местная мафия.

Любопытно, как наши знакомые реагировали на то, что мы стали лендлордами. Все русские крутили пальцем у виска: сельское хозяйство, считается у нас в России, лучший способ потерять деньги. А один знакомый воротила строительного бизнеса даже не поленился приехать ко мне, чтобы я отговорила мужа от этого безумия. Вкладывать деньги, - учил он, - можно только в недвижимость. Запомните: в не-дви-жи-мость. Она никогда не подведёт, она всегда растёт, она всегда в цене. Любопытно, что я ни разу не заработала на недвижимости, хотя пыталась. Как-то не складывается: то не то куплю, то цены упадут. Сын зарабатывает, но он-то сам строит.

А вот иностранцы были в восторге. Особенно шведы. Они говорили, что это истинно мужское дело – пахать, сеять, производить еду. Сами-то они производят швабры. Рассказывали про какого-то своего друга, который арендовал поля на Украине, где настоящий русский чернозём, как она говорили, путая Россию с Украиной. В германском племени (а шведы – германское племя) живёт укоренённая в коллективном бессознательном мечта о каких-то тучных восточных чернозёмах, на которых колосятся … да много чего колосится.

То, что я увидела в нашем новообретённом поместье, имело мало вдохновляющий вид. Есть такая картина – «Всё в прошлом», так вот в совхозе тоже было всё в прошлом. Когда-то это было процветающее хозяйство, так называемый совхоз-миллионер. Основан он был в 1927, не то 28-ом году по инициативе, как говорят, самого Будённого. Недаром неподалёку стоит памятник легендарной тачанке, изрядно обветшавший. Совхоз (недаром он носил имя известного полководца) создавался для вполне понятной цели – кормить Красную армию и выращивать для неё коней. Коней извели ещё при Хрущёве (казаки до сих пор печалятся), хотя у нас там есть несколько коняшек, на одной из которых училась ездить наша дочка, и даже парочка верблюдов – для экзотики. В 80-х годах совхоз разбогател. Тогдашний директор (которого мы впоследствии отыскали в Москве, о чём расскажу попозже) ухитрялся получать кредиты и вообще выбивать казённые деньги на мелиорацию, в результате чего образовалось 2,5 тыс. га поливных земель, на которых выращивали овощи. Сейчас от них осталось дай Бог пятьсот, остальное – растащили, сдали на металлолом. Мы пытаемся восстанавливать, но частнику это не посильно, это дело государства. Среди теоретиков государства и права есть мнение, что государство как таковое возникло тысячелетия назад в междуречье Тигра и Евфрата ради координации мелиоративных работ. «Чего один не сделает – сделаем вместе» - вот для чего нужно государство. Собственно, все крупные работы по осушению, обводнению, проведению каналов – словом всё, что у нас в оны дни называлось «Сталинским планом преобразования природы» - всё это посильно только государству. Недаром в Италии, например, такие работы проводились при Муссолини, а при демократии – кишка тонка; сейчас только в режиме поддержания. В те времена в области Венето осушили малярийные болота, сейчас там цветущий сельскохозяйственный край.

Перед развалом ничто в совхозе не предвещало упадка: колосились зерновые, которые вовремя удобрялись, осуществлялась борьба с вредителями, даже сельскохозяйственная авиация была. Несколько самолётиков сохранилось, но получить на них разрешения – себе дороже. Мало того, была уж совсем экзотика – штатная должность энтомолога (специалиста по насекомым). Потому что если вовремя заметишь вредителя – побороть его гораздо легче, чем в запущенном случае. Был цех по изготовлению комбикорма, который постепенно развалился и к нашему приезду больше напоминал склад металлолома. Было начато строительство цеха по переработке картошки, по сушке лука. Сушёный лук – это чисто армейский продукт, больше его, кажется, нигде не используют, а в армии кладут в суп.

Особенно удручающее впечатление на меня произвела развалившаяся новая школа. Перед самым крахом возвели кирпичную коробку новой школы. А потом – словно всё оборвалось: государство устранилось, новый собственник не за тем пришёл, чтоб школы строить. И коробку просто бросили. За несколько лет она выветрилась, обвалилась, частично разобрана для домашних хозяйственных надобностей. Дети учатся в старой, построенной ещё до Великой Отечественной войны. Тогда эта школа производила, по-видимому, вполне солидное впечатление. Там висит табличка, что её тогдашний директор ушёл на фронт и погиб. Школа запущена, давно не крашена, но видно, что учителя стараются: какие-то выставки поделок, рисунков…

Да, кстати. Школа была построена из кирпича, изготовленного на местном кирпичном заводике, на совхозном. Кирпич не ахти, но для невысоких построек – вполне.

Был в совхозе и так называемый Дом быта: всякая починка, парикмахерская. Я познакомилась с бывшей парикмахершей, работавшей там. Она вспоминает о прошедших днях, как о потерянном рае, а обо всём, случившемся после (приватизация, новые собственники) – как о каре небесной. Впрочем, её семья, как и все, получили свой земельный пай, который они либо продали нам, либо сдают в аренду, получая натурой – зерном. Быть какими-то там собственниками – никто не мечтал, все хотели жить, как жили, постепенно улучшая свои жизненные возможности. Все работали в совхозе, получали зарплату, держали скотину на подворье, подворовывали понемногу корма; кое-что покупали легально по льготным ценам… Ростовские станицы не были депрессивными и малолюдными, как в Центральной России. Кое-кто уезжал в города, но там и городов-то особых нет – просто большая станица. Любопытно, что некоторые из когда-то уехавших, сейчас возвращаются: на селе не то, что лучше, но всё-таки можно как-то прокормиться, а в райцентрах иной раз и работы не найдёшь. Так что поток миграции в Сальской степи направлен в противоположную общепринятой сторону.

Был в совхозе и Дом культуры, построенный в стиле сталинского ампира – с колоннами, торжественным холлом при входе. Кажется, был некий, довольно красивый, стандартный проект домов культуры. Сегодня там иногда показывают кино, но никаких кружков и секций – давно нет: это порождение советской власти вместе с нею и умерло. Но остались – розы. Они цветут как-то сами по себе вокруг дома культуры, вокруг пекарни. Там, кстати, пекут вкуснейший хлеб и всякие плюшки. А роз в Ростовской области много: и вокруг домов, и на бензоколонках.

Мы купили там домик, приличный, с садом, где сама собой вырастает клубника, малина, вкусные вишни. А вот яблони как-то не очень растут. Наш сосед, бывший военный лётчик, ныне пенсионер, замыслил объединить наши два сада и ухаживать за обоими, а урожай куда-то сдавать. Я охотно согласилась: мне достаточно того, что я соберу, когда буду приезжать. Но что-то не заладилось. Бывший лётчик увлёкся изготовлением какого-то особого самогона и про яблоки забыл.

Приехав туда впервые, я вышла за околицу и попыталась приглядеться к местной природе и по возможности её полюбить. Но как-то не получилось. Всё-таки наша лесная зона – несравненно красивее. Зато по весне в степи вырастают мелкие тюльпанчики – красные и жёлтые. Даже удивительно, что современные махровые тюльпаны произошли от этих непритязательных цветочков. В тот же день, среди тюльпанов, я нашла настоящий гадюшник: клубок змей всевозможных размеров – от толстых матёрых гадов до мелких гадиков-деток; они грелись на весеннем солнышке и при моём появлении даже не пошевелились. «Поскольку змея – символ мудрости, - решила я, - наверное, мой приезд сюда должен принести мне некую мудрость, понимание, вникновение в суть вещей». Дело в том, что я давно занимаюсь толкованием сновидений, а также и расшифровкой посланий судьбы, которые она, судьба, шлёт нам в виде каких-то странных жизненных происшествий, случайный встреч и т.п. Эти символические послания я расшифровываю точно так же, как символы сновидения: ещё неизвестно, где сон, а где явь. Может, нам всё это снится, верно? Вот так я поняла встречу со змеями. Впрочем, мой более приземлённый муж сказал, что это предвещало погружение в настоящий серпентарий, где все шипят и кусаются, чем и оказалась кадровая работа во вновь приобретённых хозяйствах. Верными оказались оба толкования: мы попали в гадюшник, который прибавил нам мудрости.

При первой возможности продолжу.