domestic_lynx

Category:

О СБЫВШИХСЯ ПРЕДСКАЗАНИЯХ -окончание

Опасность вторая. 

То была внешняя угроза. Видит автор и угрозу внутреннюю. Очень большая опасность - инфантильность молодёжи. Молодые нацелены на потребление, удовольствия. «Не пропляшите страну!» - говорит отец одному из героев. Я тотчас вспомнила собственные пляски в кафе «Метелица». Весело было! И никак не верилось ни во что плохое. В 60-е годы, надо полагать стал формироваться тип ясноглазых, наивных до глупости инфантилов. Обвести их вокруг пальца – ничего не стоило.

Вообще-то, в любых качествах молодёжи и вина, и заслуга взрослых. Молодых слишком опекали: только учись. В романе показано, как они это делали. Всех запихивают в институт, который по факту оказывается продолжением счастливого детства. Из вузов мало выгоняли, вот и учлись там, словно в детский сад ходили.

Любопытен разговор одного из героев – молодого заводского инженера со своим отцом - важным промышленным руководителем. Говорят они о молодёжи, о том, какие её черты настораживают отца.

«В общем-то все вроде бы и на месте,– подумав, заговорил Сер гей Антропович.– Вы образованные, кое-что знаете, развиты, остры. /…/ Все, значит, хорошо и вместе с тем тревожно, Феликс, очень тревожно.

– Отчего? Почему?

Сергей Антропович шевельнул рукой груду свежих газет у себя на коленях.

– В мире-то, дружок, натянуто, как струна, вот-вот загудит. На нас идут таким походом, какой, может быть, пострашнее походов тех четырнадцати государств, которые кинулись на Советскую республику в девятнадцатом году.

– И ты думаешь – что? Что в случае чего мы не выдержим, не вы стоим, драпанем в кусты?

– Не в этом дело, совсем не в этом. Одни, может быть, и драпанут, и непременно драпанут, другие, нисколько не сомневаюсь, встанут грудью и пойдут в бой. Дело в другом. В том, что вы беспечны, вы слишком поверили сиренам миролюбия – и зарубежным и нашим, отечественным. Эмблемой вашей стал библейский голубь с пальмовой ветвью в клюве. Кто только вам его подсунул вместо серпа и молота? Голубь – это же из библии, из так называемого «священного писания», он не из марксизма, Феликс. Слишком уж вы доверчивы…

/…/  Если бы мы об угрозе со стороны немецкого фашизма не думали, начиная с первой половины тридцатых годов, итог второй мировой войны мог бы быть совсем иным. Причем думали все – от Политбюро партии, от Сталина до пионерского отряда, до октябренка, не уповая на кого-то одного, главного, единолично обо всем думающего. На до задуматься и сегодня. Западная Германия полна реваншистами и националистами. Резервы для роста неонацистской партии там обширные. Приберут эти молодцы к рукам своим власть, им лишь бы зацепиться за бундестаг, и загудят горны новой войны. А вы, ребятки, беспечничаете. Все силенки свои сосредоточили на удовольствиях, на развлечениях, то есть на потреблении. Пафос потребления! Это, конечно, мило, приятно. Развлекайтесь. Мы тоже не только, как говорится, завинчивали что-то железное. Тоже не были монахами: вас-то вот народили сколько. Но беспечности у нас, Феликс, говорю тебе, не было: и днем, и ночью, и в будни, и в праздники готовились, готовились к тому, что на нас рано или поздно нападут, учились воевать, отстаивать свою власть, свой строй, свое настоящее и ваше будущее. /…/

– Довольно стройная и ясная программа. Но чем же тогда тебя не устраивает состояние современной молодежи? Вернемся к этому.

– Я же тебе говорю: беспечностью, то есть непониманием окружающих опасностей и, если хочешь, несколько преувеличенными потребностями, этаким забеганием вперед, которое еще преждевременно».

Чересчур дидактично? Нудно? Может быть. Но ведь при этом – правдиво. Всё сказано: пафос потребления. Пацифизм. Беспечность. Удовольствия. И полное отрицание какой бы то ни было угрозы. Помню, когда нам в Инязе говорили, что мы-де «бойцы идеологического фронта» - мы хихикали. Вечно этому старью какие-то угрозы мерещатся, а нам бы поскорее шмыгнуть за границу.

Опасность третья. 

Инфантильная интеллигенция. Играет в свои игры, совершенно не подозревая опасности. Один изображает из себя гражданина мира, другой, отрастив бороду, напротив, - нечто исконно-пасконное, почти древнерусское, третий – открыл в себе аристократические дворянские корни – у него такая игрушка. По правде сказать, я была удивлена, что открывать в себе дворянство было в моде ещё в 60-е годы: я-то думала, это достижение 90-х. Тогда что ж выходит: в Перестройку вообще ничего нового не выдумали? Выходит, что так…

Наша русская интеллигенция, которой принято гордиться как чем-то дивно-прекрасным, что иностранцы даже пишут прямо-таки латинскими буквами intelligentsia - вообще-то в высшей степени странное историческое образование. Она, в отличие от западной интеллигенции (которую принято называть у них интеллектуалами), не складывалась со Средневековья по монастырям, а была создана государством под петровские, а потом – сталинские преобразовательные нужды. И вот, вместо того, чтобы верно служить государству, она, интеллигенция, вскоре начала это государство проклинать, подтачивать его несущие конструкции во имя каких-то высших, по представлению той же интеллигенции, соображений. Разумеется, государство наказывало особо рьяных ниспровергателей. Началось с таможенного чиновника Радищева, который по казённой надобности прокатился из Петербурга в Москву и проклял всё сущее в государстве. Ну а дальше пошло-поехало...

Историк Ключевский верно сказал, что борьба государства с интеллигенцией напоминает борьбу старика со своими детьми: сумел народить, но не сумел воспитать. Советское государство унаследовало эту проблему от свергнутого царского режима. Интеллигенция, особенно творческая, всегда занимала по отношению к государству точно ту же самую позицию, которую занимают подростки по отношению к родителям: хотят жить своим умом, но на родительские деньги. Того же хочет интеллигенция: чтоб государство содержало, но не вмешивалось.

А будешь вмешиваться – найду других покровителей, вон их сколько вокруг вертится – с западных радиостанций, из разных невнятных западных контор. И все готовы приголубить того, кто хоть слегка против. Против чего? Да хоть чего-нибудь официально одобренного и утвержденного.

При всём при том в случае чего вольнолюбцы и libre penseurs кидаются к ненавистному начальству жаловаться на своих же.  Жаловались по начальству и на роман Кочетова. Википедия сообщает, что в 1969 году 20 представителей интеллигенции (в частности, академики Роальд Сагдеев, Лев Арцимович и Аркадий Мигдал) подписали письмо с протестом против публикации «мракобесного романа». Хотела б я прочитать полный список «представителей интеллигенции», поступивших как подлинные ревнители свободы и прогресса: пожаловались по начальству.

Меж тем латентная, вялотекущая ссора государства с интеллигенцией, полное непонимание интеллигенцией смысла государственной работы и вообще презрительное отношение к государству – совершенно в подростковом стиле - всё это очень опасно и разрушительно. Нелады государства с интеллигенцией – это как если бы у человека были нелады с собственной головой.

Противостояние с интеллигенцией приводит государство к безмыслию, к крайне низкому качеству осмыслению реальности. А без понимания реальности – качественные государственные решения невозможны.

Вина в таком положении обоюдная, но большая – на государстве. И не в том дело, что кого-то там угнетали или обижали. Дело гораздо хуже. Чтобы прислушаться к интеллигенции, что-то у неё (или с неё) спросить, поставить на службу наконец, дать задания - всё это можно сделать только тогда, когда у самой верховной власти (у того самого Il Principe - по Макиавелли) есть некая руководящая идея.

Похоже, после Сталина у нашего Руководства такой идеи не было. И оно даже не дерзало подумать, как её обрести. Что такое наш социализм, куда мы идём, как это должно выглядеть, каковы наши цели, во что надо веровать народу – обо всём этом не думали. Думали о практических делах: о промышленности, строительстве, военном деле, а об общих вопросах государственного бытия – никто не думал. На фоне такого безмыслия очень легко «заходили» (как выражается современная молодёжь) западные идеи. Так и в быту бывает: нет у тебя своего понимания, что надо делать - непременно явится кто-то, кто подсунет тебе своё понимание. Вот это самое и произошло.

Вот это самое безмыслие государства я бы назвала

Опасность четвёртая.  

Вероятно, Суслов, просидевший «на идеологии» бог весть сколько лет, считал своей задачей всех уравновесить: западников – почвенниками, левых – правыми – и чтобы не было особого шума. Может быть, дело в том, что он был глубоким стариком и все тоглашние высшие начальники были старыми и усталыми. Старики инстинктивно избегают шума, ссор, конфронтаций. Изменить ничего они уже не могут – так зачем ссориться. Шума, начиная с брежневской поры, и не было. А настоящей идеологии не было ещё со сталинских времён. Куда идти, каким должен быть социализм – никто не понимал и, главное, не стремился понять и даже не задавал себе такого вопроса.

В романе об этом внятно не сказано, но какая-то смутная тревога разлита по его страницам.

Вполне вероятно, и сам автор не вполне понимал масштаб опасности государственного безмыслия.

Если бы герой романа писатель Булатов, который, как пишут критики, был alter ego самого автора,  имел случай более развёрнуто поговорить с героиней романа востоковедкой Ией, она бы могла ему порассказать интересное и поучительное.

У всех арийских народов было подразделение на сословия, своего рода функциональные группы. Это подразделение сохранилось в явном виде только в Индии (там эти сословия называются «варны»; не путать с кастами), но в неявном виде они присутствует везде. Это разные человеческие типы, заточенные под разные задачи: брахманы – ведают духовной жизни, создают смыслы и знания о мире; кшатрии – это воины, (то, что у Платона названо стражами); вайшьи - люди практического дела, шудры – люди грубого чёрного труда. У нас в СССР были кшатрии, были вайшьи, были шудры, а вот брахманов – не было. И сегодня их нет. Есть болтливая интеллигенция, преимущественно западнически ориентированная. Это «люди безответственной мысли», как замечательно были они названы в знаменитых «Вехах».

Примечательный персонаж романа – Ия. Это очень неординарная, высокообразованная молодая женщина. Её образованность постоянно подчёркивается автором. Она – выпускница Института стран Азии и Африки МГУ, знает восемь языков, среди которых несколько трудных, восточных. И что же? Она работает в МИДе, в ТАССе, хотя бы в Минвнешторге или в ССОДе, в Гостелерадио на иновещании? Вовсе нет. Она – по-старушечьи сидит в своей коммуналке и печатает на двух машинках переводы из газет или вообще откуда придётся. Это наименее завидное занятие из всех, какие можно было бы для неё вообразить. Её незаурядные дарования и обширные знания не нужны, как теперь говорят – не востребованы. Тогда слова такого не было, а явление – было. Ия – скучает, хотя в этом открыто не признаётся, вероятно, из гордости. От скуки она сначала по-дурацки выходит замуж за совершенно чуждого ей человека, а потом – от скуки же влюбляется в пожилого женатого литератора. В конце, не зная, куда её деть, автор отправляет её в Индию преподавать русский язык.

Безмыслие государства делало ненужными незаурядных, высокообразованных, самостоятельно мыслящих людей. В 70-х годах и далее никто их не обижал, не преследовал, но они были просто не нужны. Они были чуждым элементом, чем-то лишним. Жизнь обтекала их и текла куда-то дальше, а они оставались со своими переводами ничтожной газетной трухи или рефератами какими-нибудь…

Кочетов, возможно, не думал о своей героине вот в таких терминах, но независимо от его замысла – прочитывается вот это. Традиции безмыслия – это трагическая черта нашего государства, и, к несчастью, очень чётко передаваемая от поколения к поколению. Мне кажется, это главная опасность и главный риск. После Сталина у власти не было никакого целостного представления о пути, которым должна идти страна. Бубнили старую жвачку, а всерьёз подумать – то ли боялись, то ли просто не могли. Наверху не было людей, на это способных. Именно поэтому Западу не стоило особого труда подсунуть всякого рода «общечеловеческие ценности». Своих-то не оказалось.

Опасность пятая.

Важнейший разрушительный фактор, подточивший Советский Союз – это быт. «Страшнее Врангеля обывательский быт», - сказал когда-то Маяковский. И это очень верно. Пожалуй, гораздо вернее и шире, чем мог вообразить сам поэт.

Не в том дело, что  не хватало какого-нибудь заковыристого ширпотреба, были плохие кафе-столовые и всё прочее. Дело гораздо глубже.

Простые, средние люди, те самые про которых американцы говорят, что Господь их сильно любит, иначе не создал бы в таком количестве, так вот эти обыкновенные, заурядные люди живут бытом, житейской повседневностью и реализуют себя в хозяйстве. Там их творчество, иного у них нет. На этот факт обращал внимание оригинальный русский историк Георгий Федотов. Эти простые люди хотят покупать, выбирать, сидеть в кафе и открывать эти кафе – в этом их жизнь. Они хотят покупать модные вещицы, а модными вещицами их может снабдить только частная инициатива – Госплан с такими пустяками не справляется. Да, эти маленькие люди в годину бедствий способны отказаться от этих милых их сердцу пустяков, но проходит бедствие – и простой человек не понимает, почему в окружающей жизни всё нет и нет простого и желанного.

Любопытно, что даже партийные работники в частных разговорах говорили, что проблемы общепита и коммунального обслуживания можно было бы вмиг решить, дозволив частную инициативу в этих областях. Бывший одноклассник моих родителей работал в брежневскую пору в Тульском обкоме КПСС, и я лично от него слышала эти соображения.

К сожалению, многие милые пустяки вырабатываются только мелкой частной инициативой. В Советском Союзе люди, с коммерческой жилкой, которые могли бы к общей пользе заняться этими вещами, до которых государство никогда бы не дошло, не находили спроса своим способностям. Очень часто они вступали на путь, не одобряемый законом: занимались спекуляцией, фарцовкой.

В романе таким невостребованным коммерсантом является Генка-фарцовщик.

Генка – не враг страны и социализму он не враг, он просто обычный человек, имеющий определённые склонности и, возможно, способности. Глядя на окружающую действительность, он сразу видит деловую возможность – неудовлетворённые платежеспособный спрос:

«Мне один рассказывал, в Италии целая индустрия создана: «старину» вырабатывают. Что хочешь соорудят – не отличишь. Хоть этрусскую вазу. Вот наши бы были пооборотистей, приспособили бы заводишко, скажем – «фарфор Кузнецова», да запустили бы в производство «старину». Валюты бы можно было нагрести!

– А тебя бы главным по этому делу?

– А что думаешь – дело интересное. Ведь это ж надо, знаешь, как сделать? Чтобы и стиль, и манера, и каждый штришок, патина какая-нибудь – все бы соответствовало своей эпохе, своему веку. Историю надо знать, теорию искусств. Это не землей торговать, на чем в цветочных магазинах зарабатывают левые деньги.

– А как это? – спросил Феликс.

– Да просто. Кто там тонны да центнеры считает когда привозят самосвалами! Земля же, не золото. Тьфу, дескать. Сунут самосвальщику десятку-другую, тот и рад. А торгуют по килограммчикам, строго: с одного самосвала до трех сотен в карманы к этим гусям может пойти. Двадцать самосвалов – и новенькая «Волга». А то, знаешь, пряжа на нитяных фабриках…– Генка увлекся, глаза его светились, он даже стал выписывать на столе цифры воображаемых кушей».

То есть, Генка, без сомнения, человек коммерчески одарённый. А тогдашнее государство подавляло этот талант. В результате и сфера быта оказывалась в прискорбном запустении, и сами эти люди, ориентированные на хозяйственное творчество, оказывались невостребованными, лишними, а то и враждебными государству.

Дальше между «положительным» героем, заводским инженером Феликсом и Генкой-фарцовщиком происходит почти философский диалог: зачем Генке деньги?

« А на кой шут они, эти деньги-то? – Феликс все с большим удивлением смотрел на Генку.– Что бы ты стал с ними делать, если бы при валило?

– Что? Нашел бы. Ну – машину надо? Надо. «Мерседесик» бы отхватил у иностранцев. Дачу надо? Надо. Построил бы игрушечку. В журнале «Америка» такие картинки печатают – умрешь, не встанешь.

– Так. Дальше?

– Можно кооперативную квартиру по особому проекту оборудовать. Спецстройки для этого есть. С холлами делают, с черными унитазами, с антресолями. Как надо, словом.

– А еще?

– По мелочи остальное. Магнитофон. Кинокамеру. Цветной телик. То да се.

– А дальше?

– А дальше – чего уж тебе дальше-то! Что осталось, на книжке лежит, проценты приносит. Три процента в год. Сто тысяч положишь – три тысчонки сами собой приплывут. По двести пятьдесят целковых в месяц, как с неба. Можешь уже и не суетиться».

М-да… По-американски это называется «Retire young and rich» - «Уйди на покой молодым и богатым».

Можно, конечно, критиковать и даже презирать Генку с позиции высших ценностей, но что с него взять: он обыкновенный человек. Обыватель. Мирянин. Вот Феликс – человек особенный. Помните, у Чернышевского были обыкновенные люди и один особенный – Рахметов. Нельзя ото всех требовать и ожидать свойств особого человека.

Неприятность состояла в том, что для полного осуществления государственного социализма требуются особые люди: равнодушные к житейским радостям, модным штучкам, равнодушные к деньгам и житейским удобствам. Такие люди были и есть, но большинство – не такие. Прошло двадцать лет с описываемых событий и социализм – пал, не получив поддержки вот этих самых обыкновенных людей.

Любопытно, что именно к Генке-фарцовщику обращается Субуров-Карадона с главным вопросом, давшим название роману: «Чего же ты хочешь?». Вопрос, по мнению автора, стоит так: ты хочешь, чтоб победила Россия или победили антироссийские силы, а твоя страна оказалась побеждённой? Тогда, полвека назад, было непонятно, чем окончится противоборство. Сегодня мы знаем: нашим поражением. По причинам, которые аккуратно и последовательно указал забытый советский писатель Всеволод Кочетов.

Генка только изумлённо пучит глаза: он никогда не задумывался над таким вопросом. Надо сказать, не только Генка не задумывался: и на государственном уровне не задумывались. Вот и проиграли.

А это вопрос самый важный и насущный. Сегодня психологи, помогающие людям достичь успеха в карьере или в какой-то деятельности (т.н. коучи) учат в первую очередь сформулировать образ результата, т.е. ответить на тот самый полувековой давности вопрос: «Чего же ты хочешь?». Без ответа на него гарантирован провал и поражение. Чуть раньше или позже, но он произойдёт. Как произошёл в нашей стране через двадцать лет после публикации провидческого романа.  

Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

Error

default userpic

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →