Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

рысь

БЕЗ ЦИФР

На днях руководительница ЦБ Эльвира Набиуллина оказалась в топе новостей: её доклад о направлениях развития финансового рынка РФ в 2016–2018 годах не содержал вообще ни одной цифры. То есть радикально – ни одной. Я считаю, что это очень важный факт: наша государственная мысль, а возможно, и в целом общественное сознание – поднялись на новую ступень развития. Такого ещё не бывало. Говорю без иронии.

Даже старушка-пенсионерка не смогла бы охарактеризовать своё финансовое положение без цифр, но то старушка. А глава Центробанка может говорить о финансовом положении всей страны без всякой арифметики. Не иначе, она уже переместилась в шестой технологический уклад, где цифры преодолены в ходе поступательного развития постиндустриальной цивилизации. Кстати, мне однажды привелось беседовать с одной продвинутой мамашей, которая гордилась, что её ребёнок учится в первом классе элитной школы по какой-то особой методе, где уже нет всяких там «два плюс три», как нас учили, а изучаются особые логические конструкции – и никакой арифметики. Я тогда подивилась, а теперь понимаю: из той элитной школы выпускникам прямая дорога в Центробанк. Смена смене идёт.
И напрасно вице-премьеры Аркадий Дворкович и Ольга Голодец просили назвать хотя бы ключевые показатели, оценить риски и объяснить людям, «к чему мы стремимся в обозначенной перспективе». Ответ был прост и лапидарен: ЦБ знает что делает, за стабильность финансовой системы можно не беспокоиться. Они, наверное, и не беспокоятся: чего уж теперь беспокоиться? Так просто, спросили к слову. Впрочем, Премьер Медведев их одёрнул: что вам интересно – выясните в кулуарах. И перевёл разговор на финансовую грамотность школьников.

Наверняка кто-то уже написал где-нибудь на просторах Рунета, что-де Набиуллина – злостная либералка, ergo наёмница мирового империализма, да и не только она одна, а весь экономический блок Правительства. Михаил Делягин в своих пространных эссе о ведущих деятелях этого самого блока всё доходчиво описал, кто они такие, наши главные либералы, как взрастали и к чему стремятся. А В.Ю. Катасонов, в свою очередь, разъяснил, что Центробанк – это вообще контора Резервной системы, т.е. колониальный currency board, «валютный обменник» по-нашему. Кто-то, наверняка, вспомнит, что наши американские друзья как-то не слишком давно назвали Набиуллину лучшим главой центробанка – не помню, правда, чего: новой России? Всех времён и народов? Да это и не важно, а важно то, что наши геополитические противники её работой довольны.

Казалось бы, действительно, наймиты-либералы прикидываются наивными дошколятами или максимум младшеклассниками, изучающими математику в картинках и физику без формул. На самом деле за ними стоят серьёзные люди и влиятельные силы, по чьей указке они действуют и говорят. Да и сами они гораздо умнее того, что говорят.

Вообще-то, многим приходит в голову мысль о том, что вся эта публичная политика, которую ежевечерне являют нам на телеэкране, - это просто камеди-клаб для тех, кто ощущает себя слишком умным, чтобы смотреть семейно-бытовые дрязги-шоу или ментовские триллеры. Порою даже кажется, что самые влиятельные деятели современности: Обама, Хилари Клинтон и иже с ними – просто герои какой-то бездарной комедии, а управляют мировыми процессами не они. Ну просто потому, что такие люди ничем не могут управлять. Управляют «настоящие» правители и для отвода глаз назначают клоунов: в Америке – тех, в России – этих…

Но, к огромному сожалению, такое предположение – слишком оптимистическое. В реальности дело обстоит, скорее всего, гораздо хуже. Что может быть хуже? А вот что. Они в самом деле правят, и они в самом деле так думают.

Прогрессивное человечество во главе со своими лидерами, вождями и прочими начальниками впало в то предсмертное психическое разложение, которое издавна обозначалось, как «впадение в детство». Современный общественный, прости, Господи, дискурс, стиль и уровень обсуждения действительности в СМИ, представление о жизни, которые лежат в основе высших управленческих решений и вообще образ мышления властей предержащих, равно как и подведомственных обывателей, – всё это по существу образ мышления дошкольника, лет эдак шести.
Намечу беглыми штрихами образ мыслей тех, кто вторично впал в детство. То есть всех нас. Тут важно вот что осознать. Таков способ мышления не властей, не чиновников, не продажных журналюг – вовсе нет. Будь оно так – это ещё не беда: достаточно прогнать тех и посадить этих – и всё наладится. Беда в том, что некому прогнать и некого посадить: это способ мышления всех нас, это вообще уровень общественного сознания и общественного обсуждения проблем. Креативные и интеллектуальные мыслят ровно так же, достаточно ознакомиться с материалами так называемой оппозиции. Вот в этой всеобщности – и состоит главная беда прогрессивного человечества. В чём же главные черты этого – дошкольного – сознания?

Sancta simplicitas – святая простота

Любой разговор, любое рассуждение должно быть простым. Признаются только простые мысли и простые решения. Ничего не должно быть сложного, неоднозначного. Никаких тебе «с одной стороны», «с другой стороны» - это из нудного мира взрослых, который преодолён в ходе поступательного развития современной цивилизации. Все явления делятся на плохие и хорошие.
Ну, как в детском саду: зайчик – какой? Хороший. А волк – какой? Плохой. Точно так и у взрослых шестилеток: социализм был плохой, а капитализм – хороший. Сегодня мы ушиблись об капитализм – и он вот-вот станет плохим. Ровно в той же мере, в какой прежде был хорошим.

Что всё хорошее – хорошо не абсолютно, а недостатки – суть продолжение достоинств – всё это слишком сложно и нудно, а потому отвергается. К тому же сколько-то сложные рассуждения могут навести на мысль о том, что ты чего-то не понимаешь и даже, страх сказать, по своим умственным дарованиям в принципе не способен понять, а это будет недостаточно позитивно. Про позитив поговорим чуть позже, а сейчас – про святую простоту.

Все предлагаемые объяснения всех без изъятья явлений должны быть простыми и одноходовыми. Например, «Во всех нормальных странах это есть, значит, и нам надо». Соответственно и меры к исправлению чего-то неудовлетворительного предлагаются строго простые и одноходовые. Например: ввести ЕГЭ, чтобы было как за границей. Или что-нибудь во что-нибудь переименовать. Или слить два ненужных по отдельности вуза, чтобы получился один нужный.

Вообще-то, любовь к простым мыслям была издавна свойственна русской интеллигенции. На это обращали внимание ещё авторы «Вех». Но там было несколько другое. Русская дореволюционная интеллигенция не ценила самоценностной мысли, не уважала чистое философское творчество, поскольку ей казалось, что всё это недостойная роскошь, непозволительная в трудную пору борьбы за освобождение страждущего человечества. Тогда склонность к простым мыслям было проявлением своеобразного интеллигентского аскетизма.

Сегодняшняя простота питается из иного источника. Это простота впадения в детство.

Ничего серьёзного сегодня обсуждать нельзя, и ничего нельзя обсуждать серьёзно. (Это разное: обсуждать серьёзное и обсуждать серьёзно). Вдруг получится нудно? Поэтому обо всём нужно говорить весело, желательно приплясывая, качаясь на качелях или едучи в автомобиле, и очень коротко. Американцы установили, что современный телезритель не способен отслеживать развитие какой-то мысли долее трёх минут; дальше он отвлекается. Я часто выступаю перед своими продавцами и подтверждаю: это так. Они, люди старшего поколения и в подавляющем большинстве с высшим образованием, воспринимают только простое и занятно выраженное. Это дети, привыкшие есть только конфеты, ничего другого их желудок не переваривает.

Никакие цифры и выкладки, требующие минимального умственного напряжения, не воспринимаются. Происходит отталкивание: чушь, нудьга. С.Г. Кара-Мурза второе десятилетие разоблачает «манипуляции сознанием», с научной скрупулёзностью разбирая нелепости, которые признаются важными государственными текстами или писаниями авторитетных философов и публицистов. Он постоянно твердит о повреждении логики, о потере количественной меры. Всё это так, но теперь можно уже говорить не о повреждении, т.е. болезни, а просто о возникновении некоей новой нормы – нормы мышления шестилетнего ребёнка.

В этом мышлении нет места количественной мере, в нём нет цифр. Что-то вроде физики без формул, которую, говорят, уже кое-где начали преподавать, чтобы никого ничем не затруднить и не озаботить. Цифры если и приводятся, то просто так, для украшения и придания тексту солидности. На них не базируется познание предмета. Любой предмет заранее объявляется «хорошим» или «плохим» - как зайчик и волк. Так что выступление Набиуллиной – это превосходный образец такого рода мышления.

При отсутствии счётной меры можно нести любую околесицу – и всё прокатит. Пипл схавает. Приведу пример довольно давний, но совершенно не утративший актуальности как образец «нецифрового» мышления. Высшие должностные лица и сам Путин не раз говорили о том, какие успехи достигнуты у нас в сельском хозяйстве. Про урожай 2002 г. сообщалось, что он необычайно высок, выше всех советских показателей. При этом было собрано всего 86 млн. тонн, в то время как в советское время меньше ста вообще не собирали, а бывало и 127 (в 1978 г.). И это вполне открытая статистика, которая есть и в справочниках, и в интернете. Каждому она доступна, но отпала привычка и потребность обратиться к цифрам. Все – и высшие, и низшие – оперируют дикарскими понятиями «один, два, много». Ну, в крайнем случае, до пяти по пальцам.

Я уже писала где-то про то, как г-н Ясин, научный руководитель Высшей школы экономики, по «Эху Москвы» патриотически гордился успехами нашего земледелия в либеральную эпоху: в совке зерно закупали, а в наши дни от наступившего изобилия – стали аж вывозить за границу. И невдомёк пожилому учёному, что вывозим мы зерно только потому, что истреблён главный его потребитель – скотина. Зерно вывозим, а мясо покупаем. А собираем мы того зерна не больше, чем под гнётом тоталитаризма. И всё это прокатывает, и г-н Ясин продолжает оставаться крупным учёным-экономистом, а возглавляемая им Высшая школа экономики – престижным и желанным учебным заведением. И совершенно никто не становился в пикет, требуя лишить Высшую Школу Экономики государственной аккредитации по причине невладения её руководства начальными сведениями из арифметики.

Отсутствие счётной меры приводит к тому, что люди теряют представление о сравнительном размере явлений и вещей. Точно так маленький ребёнок рисует человечка величиной с дом, а цветочный горшок больше автомобиля. В сознании современного человека самое большое и важное – это то, о чём сейчас больше всего говорят.

То, о чём принято говорить (и думать! И признавать важным!) иногда напоминает мне обсуждение предпочтительного цвета обоев, когда у дома вот-вот рухнет крыша. И ведь рухнет!

Любопытно ещё вот что. Мы в области мышления возвращаемся даже не в Средневековье, а в новое варварство. Постепенно преодолевается феномен рационального доказательства. На смену ему идут эмоциональные выкрики – то, что Руссо когда-то приписывал первобытным дикарям. По своим выступлениям перед продавцами я заметила: мои слушатели не нуждаются в рациональных обоснованиях моих утверждений. Эти самые обоснования только затрудняют их и попусту утяжеляют выступление. Они так и говорят: «Вы скажите, как правильно, а мы запишем». Если сказать с эмоциональным напором, уверенным голосом, с надлежащей жестикуляцией, да к тому же говорит человек известный, авторитетный – ничего другого и не надо. Это – новое, лет двадцать-тридцать назад такое бы не прокатило. А сегодня – за милую душу. Более того, не прокатывают рациональные рассуждения. Человек разумный всё более становится человеком эмоциональным.


Дребезги мира

Мелькание – возможно, главная характеристика современного дискурса. Как шестилетка не может сосредоточиться ни на чём дольше пяти минут, а дальше он отвлекается и забывает, о чём шла речь, точно так и современный человек ни на чём не сосредоточен, думает одновременно обо всём – и ни о чём. Учителям первоклассников или воспитательницам детсадов рекомендуют постоянно менять занятия: посчитали – поговорили – порисовали – попрыгали. Современные СМИ поступают точно так же: они предоставляют клиенту материал для новых впечатлений и одновременно формируют его мышление таким образом, что он испытывает острую потребность в этих мелькающих впечатлениях. Кто-то украл миллиард. Или у него украли? Бог весть… Ладно, следующая тема! Не зависать же нам на этой чепухе. Ведь каждый день приходят новые, самые свежие новости. И за всеми нужно поспеть, ничего не пропустить.

Такое мельтешение лучше всякой цензуры способно скрыть любые уродства, манёвры и манипуляции. Не надо ничего намеренно скрывать и замалчивать, сказать можно всё, что угодно. Любое разоблачение будет через пять минут прочно погребено под кучей нового информационного мусора. И опять-таки тут зависимость двусторонняя. С одной стороны, СМИ навязывают публике это мелькание. С другой – сама публика просит и даже требует мелькания, иначе ей скучно. Миллионы испытывают почти физическую потребность в коротких новостях, передаваемых по всем каналам массовой коммуникации. Некоторые даже за рулём, стоя в пробках или на светофоре, ухитряются подчитывать новости с телефона, одновременно вполуха слушая радио. Простое и короткое – вот на что есть запрос, и он сполна удовлетворяется.


Весёлые картинки

Когда-то знаменитый педагог Ушинский развил идею наглядности обучения. Малолетки трудно воспринимают рассуждения, а вот показ, картинка – это им в самый раз. Сегодня человеку постоянно показывают картинку – по любому поводу. Он не имеет нужды усиливаться и что-то там соображать и домысливать – его преследует картинка. Наглядность, так сказать. На его способность к мало-мальски абстрактному мышлению никто не полагается. Положим, по телевизору говорят: «Наступило лето» - тут же летний пейзаж, а то вдруг кто-то забыл, что такое лето. Помню какую-то передачу о сельском хозяйстве. Ведущий хотел сказать, что в конечной цене хлеба зерно занимает сколько-то процентов, столько-то – мельница, столько-то пекарня, столько-то торговля. Так вот он резал для наглядности буханку на соответствующее количество частей. Таким манером, кажется, Мальвина объясняла Буратино простые дроби – на яблоке. Вот такой нынче умственный возраст взрослой аудитории.

Наличие картинок – настолько острая потребность, что в моей компании есть штатный дизайнер, и она без дела не сидит.

Когда-то книжки с картинками были для детей, а взрослые – считалось – способны и сами представить, что к чему. Чтение – ведь это довольно творческий процесс: человек сам создаёт своё внутреннее «кино». Сегодня все превратились в дошкольников, испытывающих нужду в картинке. Есть сегодня и книжки-картинки. Не для дошкольников – для взрослых. Большим успехом пользовались многотомные книжки-картинки телеведущего Парфёнова по истории СССР. И то сказать, читать там, разбираться, глаза портить. А то ли дело картинка и короткий текст: полистал и порядок.

На последней выставке Non- fiction прошла информация: появилась первая диссертация полностью в картинках. Это очень перспективный тренд, с большим будущим.\

Постепенно люди приучаются мыслить слоганами и картинками, а не понятиями и суждениями.


Обыкновенное чудо


Ребёнок верит в чудо, в волшебство, в колдовство: «Явись, лесной олень, по моему хотенью, умчи меня, олень, в свою страну оленью…». Ребёнок живёт наполовину в действительности, наполовину – в сказке. Потом это проходит. Взрослый начинает жить в действительности с её неумолимыми объективными законами. Он тоже иногда не прочь погрузиться в мечту, в грёзу, но понимает, что это ненадолго, что это понарошку, не взаправду. Это как в театр сходить. Он смотрит на сцену, сопереживает персонажам, но и понимает, что это только лишь спектакль. Он точно знает, что в определённый момент спектакль закончится и он возвратится в реальность, где действуют законы этого мира - физические, химические, экономические. Главный из этих законов – это универсальный закон сохранения материи и энергии, в силу которого нельзя получить что-то из ничего. Чудо – это как раз и есть в большинстве случаев получение чего-то из ничего. Так вот во взрослом нудном мире этого нет.

На этом рациональном, практическом, в чём-то скучном, лишённом чуда миросозерцании базируется наука и техника нового времени. Рациональное мышление - это не что-то такое, что дано человеку от природы – это плод определённого воспитания и обучения. Детство человечества и детство отдельного человека, напротив, проходит под знаком мышления мифологического, сказочного, чудесного. Когда-то, в начале советской власти, пытались поскорее внести в сознание детей рациональное мышление, столь полезное для освоения науки и техники. Для этого решили прекратить рассказывать детям сказки, а вместо них сообщать важные «положительные», сведения о природе и технике. Не вышло! Дети всё равно хотят сказки, верят в сказки и живут в сказке. Об этом рассказал Чуковский в книжке «От двух до пяти».

Сегодня наблюдается ровно обратное. Рациональное мышление заменяется сказочным. Уже не дети, а вообще все – живут в сказке, не отличая чуда от реальности, веря в чудо и призывая его. «Пикапу-трикапу скорики-морики, явитесь передо мной, летучие обезьяны!» «Бабушка пошептала - и всё прошло». Достаточно назвать поля и перелески Москвой – и оно будет Москвой, и всё наладится, и всё будет чрезвычайно хорошо. Поцелуй, красна девица, чудо-юдо – и станет оно прекрасным принцем. Переименовали милицию в полицию – и гадкая продажная ментура стала элегантной народолюбивой полицией. Даже и целовать никого не надо – только вывеску сменить. Разве не чудо? Достаточно изменить форму собственности, как дивным образом починится то, что развалилось, и всё заработает как нельзя лучше. Пикапу-трикапу!

Или, например, введение и отмена летнего времени. То и другое ощущалось как маленькое волшебство: и коровы будут лучше доиться, и производительность труда повысится. Очень детсадовские надежды.

А вот ещё радость, светлый праздничек: у нас замечательные успехи в военной промышленности. Наверное, они есть. Но взрослый человек сосредоточился бы на такой «мелкой» детали: вся военная техника делается на иностранном оборудовании. А своё станкостроение на 90% - исчезло. А без производства средств производства экономика, особенно военная, - это здание, построенное без фундамента. Но в нашей сказке об этом не сказывают. Думать и говорить об этом было бы не позитивно, не радостно и – не современно. Такого в нашей сказке быть не должно. Следующая тема!

Вторичное погружение в сказку потребовало новой литературы. Буквально в последние десятилетия распространилась литературная сказка для взрослых – фэнтези. Успех Гарри Поттера, вампирских саг говорит всё о том же – о погружении взрослых людей в мир грёз. Научная фантастика уже не интересна; говорят, её читают только в Китае. А что ещё должны читать в мастерской мира? А мы, постиндустриалы, уже воспарили.

Распространено мнение (его, в частности, продвигает С.Г. Кара-Мурза), что все эти сказки – способ одурачивания народа властью. Не без того, конечно. Но мне думается, что дело обстоит гораздо хуже. И власть, и народ так думают. Не во всех случаях, не обо всём, но думают. Это их образ и уровень мышления. Не случайно спичрайтерша Медведева была сочинительница каких-то детских сказок, пленённая Гарри Потером. Это очень показательный факт. Вы только вдумайтесь: то, что выступает в качестве важных государственных текстов, сочиняется тётенькой-сказочницей. И всем это кажется нормой. Потому что мы живём наполовину в сказке. Когда-то пели: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!». Кто только не стебался в перестройку над этой фразой! И не заметили, что теперь наблюдается прямо противоположный процесс: мы быль превратили в сказку.
Вообще, одурачивание – это, как правило, процесс взаимный, двусторонний. Жертва активно помогает злодею.

Сегодняшняя жизнь чрезвычайно напоминает Остров Дураков, описанный Н. Носовым в знаменитом романе «Незнайка на Луне». Кто забыл, речь идёт об острове в океане, куда свозили бездомных коротышек, их там кормили, развлекали, показывали мультики, крутили на каруселях, и они постепенно превращались в баранчиков, которых стригли. Виртуальный Остров Дураков – это современные СМИ. Наше общество потребления купно с цивилизацией досуга и развлечения – это Остров Дураков реальный.

А вот Ирина Изяславовна Рудяк, с которой я когда-то познакомилась на семинаре на экономическом факультете МГУ, придумала прекрасную метафору современной жизни – «глобальная песочница». Так и есть – весёлая такая детсадовская песочница. Та самая, где о финансах говорят без цифр.

Наш друг позитив

Сказочное мышление должно быть непременно позитивным. О позитивном мышлении сегодня не говорит только ленивый. Современный успешный человек обязан позитивно мыслить, или, как ещё выражаются, «быть позитивным».
Имеется море литературы о том, как воспитать в себе позитивное мышление и даже курсы и семинары по соответствующему предмету.

Позитивное мышление – это мышление только о хорошем. Любая информация о плохом или даже просто о не феерически прекрасном – отвергается. Более того – она блокируется на входе, так что и отвергать её не требуется.

Имеется целый ряд бешено популярных глашатаев (или апостолов) позитива. Это люди, которые пишут предельно простые, лубочные книжки, проводят семинары, выпускают аудио- и видеокассеты, где говорится, в сущности, одно и то же: всё будет хорошо, только надо любить себя и позитивно мыслить. Ведущим автором такого рода является такая Наталья Правдина, выпускающая миллионными тиражами такого рода литературу. Среди простых людей, главным образом, женщин, она пользуется популярностью пророка. Люди платят деньги за то, чтобы услышать: «Всё будет хорошо, ты – самая лучшая, достаточно мыслить позитивно». Ну а если у кого-то что-то не достаточно хорошо – значит, сам виноват: недостаточно позитивно мыслил. Вперёд будешь позитивнее.

Государственное мышление, похоже, следует тем же принципам. Никто из мужей разума и совета, нигде и никогда не говорит ничего огорчительного. То, как обстоит дело в реальности, просто устранено из рассмотрения. Такому перевороту в сознании премного способствует отчётность и статистика в денежных показателях, а не в физических. Индексы, проценты – всё это помогает скрыть развал и разруху. Тут важно ещё вот что: это не просто жульнически скрывают – теперь так мыслят. Позитивно.

Всё это живо напоминает психологию доживающего свою жизнь старика. Он уже не может ничего изменить в окружающей жизни, значит, и думать о плохом не имеет смысла, поэтому он блокирует всякую отрицательную информацию. Мне рассказывал один бывший высокопоставленный сотрудник ЦК КПСС, что на последних этапах жизни Л.И. Брежнева перед его сотрудниками стояла важная задача: ничем не огорчить и не опечалить Леонида Ильича. Он категорически отвергал всякую не положительную информацию. Вот такая психология больного старика свойственна сегодня молодым и продвинутым.

Современный человек всё больше и больше напоминает старика, впавшего в детство.


Ужасы нашего городка : кому, зачем и для чего?

Вместе с тем в СМИ и обывательских разговорах почётное место занимают ужастики: рассказы о кровавых преступлениях, отравлениях, экологических катастрофах. Обо всём этом рассказывают с каким-то восторженным вожделением. Это тоже важный элемент сказочного сознания: наряду с феями должны существовать Леший и Баба Яга, без них сказка была бы пресной и скучной. Дети всех возрастов, от шести до шестидесяти и дальше, обожают страшилки – это что-то вроде комнаты страхов или аттракциона в парке развлечений, где ты вот-вот сорвёшься в пропасть, но всё-таки остаёшься сидеть в удобном и вполне безопасном кресле. Точно так и обыватель сидит себе на диване, а на большом плоском экране знай себе орудуют серийные убийцы, маньяки-педофилы, чиновники-клептоманы, разворовавшие пол-России. Коррумпированный чиновник сегодня что-то вроде Кощея Бессмертного – некое художественное воплощение зла, с которым следует бороться, но победить нельзя и не надо, т.к. в этом случае потребуется кто-то на его место, иначе сказка не сказывается. И так-то ему, обывателю, уютно, развлекательно, познавательно! Иногда он вдруг приходит в ужас, но это не такой ужас, который побуждает к действию – это виртуальный «ужоз», который просто щекочет нервы и спасает от скуки. Этот «ужоз» - чисто театрального свойства. Взрослые малолетки, прочно угнездившиеся в сказке, научились воспламеняться виртуальными чувствами, и в том находят большое удовольствие.

Это тоже отвлекает взрослых малолеток от реальных проблем. Все эти общения с народом, выступления, пресс-конференции, дорожные карты, экономические статьи о новых вызовах и шестом (или каком там) технологическом укладе - не дают никакой реальной картины мира и жизни. Вполне допускаю, более того – склоняюсь к мысли, что и сами наши начальники не имеют этой внятной картины. И в этом смысле, как гласил давний советский лозунг: «Народ и партия едины!». А что снаружи, то и внутри; что внизу то и вверху, - как говорят на Востоке. И очень правильно говорят.
рысь

КРАСНЫЙ ЧЕЛОВЕК НА РЫНКЕ (о творчестве Светланы Алексиевич)

Газета «Взгляд» опубликовала прежде не публиковавшиеся фрагменты из интервью новой нобелевской лауреатки Светланы Алексиевич, которое она дала барселонскому таблоиду La Vanguardia.

«Совсем недавно я была в Москве и решила сходить в храм на службу. Вижу возле собора большое количество полицейских, бойцов подразделений по борьбе с беспорядками, много народу. Думаю, что-то случилось: нападение или еще что-то такое. Но мне говорят: «Нет, сеньора, мы собрались помолиться во славу русского ядерного оружия». Представляете? Помолиться за русское ядерное оружие! Полиция, политики и военные! Это отвратительно!
На другой день сажусь в такси, водитель меня спрашивает, православная ли я. «Нет», - отвечаю. «Тогда извините, вам придется освободить машину, поскольку это православное такси, и мы обслуживаем исключительно православных».
Вечером пошла в театр – и вижу группу казаков с нагайками, требующих отменить спектакль по Набокову. И это я говорю всего о нескольких днях в Москве. Вы понимаете – красный человек жив! Мы должны от него избавиться!»


Комментаторы кричат: «Русофобка!», кто-то её поддерживает, кто-то ругает Нобелевский комитет: зачем-де наградили литературно неодарённую Алексиевич? И всё – мимо, всё – не по существу. Дело лежит совершенно в иной плоскости.

Наша российская словесность и её качество в Нобелевском комитете никого не интересует. Интересует только одно – антироссийский пафос. В прежние времена интересовал антисоветский, сегодня - антироссийский. Или то, что может так-сяк за такой пафос сойти. Не за литературные же достоинства наградили вполне заурядный и малоинтересный роман «Доктор Живаго»! Ни будь вокруг него скандала с антисоветским привкусом – кто бы о нём вспомнил? Равно как и о творчестве Бродского. Вообразите, Бродский писал бы о комсомоле и русской природе, писал бы с точно таким талантом, какой у него был. Кто бы с ним стал носиться? Он бы пристроился в затылок кому-нибудь из длинной шеренги советский поэтов: много их было, и неплохих. А тут – выделили, вознесли. До сих пор интеллигенты с ним носятся. Поэтому литературные качества писаний Алексиевич тут ни при чём. Не в них сила.

Алексиевич – русофобка? По-моему, вовсе нет. Она просто работник рыночной экономики. И в условиях рынка производит тот товар, на который имеется платежеспособный спрос. Точно так же поступает любой участник рынка. Это я могу вам сказать как экономический оператор. Как работник торговли. Правда, торгую я иными вещами, но принцип – един.

Сегодня платежеспособный спрос со стороны хорошего, денежного западного заказчика имеется на тексты про казаков и православное такси – ну она и производит про казаков, делов-то. Могла бы и про медведей, которые ходят по улицам и пьют водку из самоваров. Рынок, господа, ничего не попишешь. Вернее, попишешь только то, что можно продать. Если хочешь эти делом зарабатывать.

Алексиевич – лгунья? Объективно – да, а субъективно … тут всё не так элементарно. Я хорошо знаю этот психологический тип. Нет, не тип литераторов – тип торговцев вообще. Продажников, как выражаются в корпоративном обиходе. Так вот у торговцев со стажем, в особенности у продавцов прямых продаж, у моих продавщиц, в частности, с годами формируется профессиональная деформация личности: они всегда стараются говорить то, что, по их соображениям, будет приятно услышать их собеседнику. Даже если тот не является покупателем. Впрочем, кто знает: сейчас не покупатель, а потом, глядишь, купит. От старого продажника почасту нельзя добиться ничего подлинного и объективного – только приятное клиенту. Это свойство настолько с годами в них укрепляется, что становится второй натурой, даже первой. Эти люди своеобразно верят в свои коммерческие россказни: ну, примерно как актёр на сцене верит, что он – Чацкий или Гамлет. Точно так и Алексиевич, полагаю, верит в свои писания.

Будет платежеспособный спрос на прославление того самого «красного человека», от которого она призывает избавиться, - будет верить и прославлять «красного человека», «а также всё, что понадобится впредь», как сказано в достопамятной «печатке Полыхаева». Будет столь же заполошно восторгаться Лениным, Сталиным, Троцким, Иваном Грозным, Малютой Скуратовым.

И это вовсе не умозрительное предположение, а установленный факт: в советском журнале «Неман», в № 9 за 1977 г. был опубликован восторженный очерк Светланы Алексиевич о Дзержинском под заголовком «Меч и пламя революции». Всё та же пылкость, что и сегодня, всё та же старательная готовность угодить клиенту:

"И все вещи: письменный прибор из рабочего кабинета Феликса Эдмундовича, его телефон, книги, фотографии, письма — вдруг обрели для меня глубокий человеческий смысл. Появилось такое чувство, что тот, о чьей изумительной жизни они свидетельствуют, рядом, и слышно живое, теплое дыхание его...

Ловлю себя на мысли, что мне все время хочется цитировать самого Дзержинского. Его дневники. Его письма. И делаю я это не из желания каким-либо образом облегчить свою журналистскую задачу, а из-за влюбленности в его личность, в слово, им сказанное, в мысли, им прочувствованные.

Когда у меня вырастет сын, мы обязательно приедем на эту землю вместе, чтобы поклониться неумирающему духу того, чье имя — Феликс Дзержинский — "меч и пламя" пролетарской революции."

Любопытно, поделилась ли очеркистка с подросшим сыном своей «влюблённостью в личность» железного Феликса? А чем делится с внуками? Думаю, зовёт на борьбу с «красным человеком»: сегодня это в ходу и в тренде, этим нынче можно заработать. Это рынок, детка. Об рынке писал ещё Владимир Ильич Ленин в 1905 г.: «Свобода буржуазного писателя, художника, актрисы есть лишь замаскированная (или лицемерно маскируемая) зависимость от денежного мешка, от подкупа, от содержания.»

Может ли быть по-другому в условиях капитализма и рыночной экономики? Неужто писатель не может быть независимым и писать то, что думает? Может. Но тогда он должен иметь иной источник заработка – не литературный. А ведь охота зарабатывать своими писаниями, сегодня сознание настолько монетизировалось, что человек и сам не ценит то, за что не платят деньги.
А потому, как писал много лет назад опытный писатель Вересаев, “человек садится писать не тогда, когда ему что-то нужно сказать, а тогда, когда нужно платить за квартиру, шить жене пальто”. А жена – она ведь и шубу потребовать может. Так что уж лучше сразу пристроиться к денежному клиенту. Как пристроилась Алексиевич.
рысь

КАК Я ЛЕСКОВА ЧИТАЛА

Моя дочка изучает в школе Лескова. Мы этого автора не проходили, я что-то читала, но почти не помню. Прочитала – не исключаю, что впервые в жизни – знаменитого Левшу. Забавно. Господи, как хорошо, что я не учусь в школе, мне не надо ничего сдавать, и я могу иметь какое угодно мнение о чём угодно, в том числе о классических произведениях словесности! Мои заметки не имеют ровно никого ни философского, ни филологического значения – просто так видится мне, взрослому человеку, забавный рассказец, наименованный автором «сказом».

Левша напомнил мне давнее. Когда-то бесконечно давно я переводила сказки неаполитанского автора 17 века, такого Джамбаттиста Базиле, у нас почти не известного. Назывался сборник «Сказки сказок» - на неаполитанском диалекте Lo cunto de li cunti. В Италии эта штука издаётся так: оригинал и параллельный текст на итальянском. 17-й век – это эпоха барокко, вот автор и изложил народные, надо понимать, сюжеты со всемыслимыми виньетками и украшениями, свойственными барокко. Столько там всего накручено! В каждой строчке игра слов, всякие там аллитерации, ассонансы и прочие словесные штуковины. Пословицы, переиначенные на новый лад, аллюзии на латинских авторов. Понять всё это непросто, но у меня было хорошо откомментированное издание. Я когда-то любила заново конструировать на русском то, что называется «непереводимой игрой слов», и работа эта мне была забавна. Правда, опубликована была всего одна сказочка – в Белоруссии, в качестве детской, зато с красивыми картинками.

Лесков очень похож на Базиле! Вот он бы справился с переводом Базиле просто на пять с плюсом! Только вряд ли он знал о его существовании.

Поэтому он сочинил нечто подобное сам – на русском материале. Стиль Лескова – насыщенный, переукрашенный, преувеличенный до карикатурности, при этом ни на секунду не забывающий и не дающий забыть, что он русский, русский, русский. И при всех своих перехлёстах он приятен. Русскому глазу и русскому уху приятен.

В литературе я этому стилю не вижу аналогов (может, плохо смотрю). Пожалуй, разве что в ХХ веке Галина Николаева (автор культового романа 50-х г.г. «Битва в пути») сочинила «Рассказы бабки Василисы про чудеса». Там писательница «оторвалась», сочиняя в стиле русского барокко.

А вот в архитектуре аналогов лесковского стиля – сколько угодно. Это стиль построек, очень распространённый во второй половине 19 в. – называли его и псевдорусским и нео-русским. В общем, это стиль причудливо изукрашенного русского боярского терема. Таких теремов никогда не существовало на свете, это некий сон о боярском тереме, мечта о нём. Но русскому человеку – любо, уютно, и глазу приятно. Какие-то струны в русской душе затрагивает эта эклектическая помесь нарышкинского барокко с новыми техническими возможностями второй половины 19в.

Самый лучший пример этого стиля, на мой вкус, дом Игумнова, что на Якиманке; жаль, что его продали французскому посольству. Вот здесь он хорошо показан: http://yura-osinin.livejournal.com/95934.html Как-то показывали по ТВ его внутри – красотища. Росписи, деревянные кружева, золочение… Хозяин – разбогатевший купец, который построил этот терем на месте курной избы, принадлежавшей его предкам. Дом Игумнова – это то, как русский человек представляет себе красоту. Надо сказать, что и мне это очень нравится: я же русский человек. Исторический музей – тот же стиль и тот же период, б. музей Ленина рядом с Красной площадью – всё тот же псевдорусский стиль. А почему, собственно псевдо? Русский, наш. Ну, немножко чересчур похоже на торт – а что в том плохого? Вы же любите торт. Уверена, что подавляющему большинству такая архитектура гораздо милее, чем коробки из стекла и бетона. Стиль Лескова – тоже похож на торт – Киевский, наверное, где чего только не намешано! И – съедобно.

Секрет съедобности, мне кажется, в юморе. Будь эта история рассказана всерьёз, как иногда писали в прошлом советские писатели-деревенщики, - вышло бы тяжеловесно и, по правде сказать, глупо.

А Лескову удаётся одновременно рассказывать и слегка подсмеиваться над собственным рассказом. Он и не пытается представить дело так, словно он всего лишь записал подлинный народный рассказ. Вроде и подлинный – и не совсем. Вроде кукольного театра, где из-за ширмы время от времени выглядывает кукловод и сам же хихикает над своим детищем, а потом прячется и продолжает словно бы серьёзный рассказ.

Повествование народное, но - не настоящее. Вроде как Надежда Бабкина со своими молодцами и молодицами поёт фольклор, но такого фольклора никогда и нигде не было. Но при этом для нас это и есть самые что ни наесть русские песни. Сколько ни объясняют знатоки, что это дурная подделка под фольклор, а для зрителя – именно эта подделка – подлинность, а подлинность – никому не нужна. Искусство – это вообще великая мистификация, подделка. Такая мистификация – Левша. Спасает его, как я уже отметила, юмор. Когда всё всерьёз, переусложнённый, перегруженный стиль, по существу - барокко (barocco по-итальянски и значит: мудрёный, причудливый, странный, вычурный), - совершенно невыносим. Я однажды была в театре в Висбадене (в том самом, где когда-то играл и проигрывался Достоевский), сделанном в стиле нео-барокко в начале ХХ века, - ужасающее, тяжеловесное немецкое уродство. Вообразите зал, ВЕСЬ облепленный по стенам толстомясыми золотыми ангелочками. Везде, без перерыва. Куда ни взглянешь – уткнёшься в упитанную ангелиную ляжку. Если бы Лесков не посмеивался изредка над собственным повествованием, это был бы зал в Висбадене.

А так – хорошо.

Меня, как старую переводчицу, интересует: как это сделано? Вот дочка иногда что-нибудь спрашивает: «Ты же филолог». Ну какой я филолог! Во-первых, ту специальность я забросила в незапамятные времена, а во-вторых, переводчик – это не филолог. Или так: филолог-практик. Переводчика не интересует теория и всякие мудрости, а интересует одно: как это сделано и как это можно воспроизвести на русском. Такой, если угодно, инженерный подход. Недаром, в мою юность настоящие филологи над нами, переводчиками, подсмеивались. Отчасти, возможно, потому, что заработки наши были несравненно выше. Тогда это была вполне доходная работа (не художественный перевод, конечно, а устный коммерческий), это сегодня переводчики никому не нужны, все так-сяк обходятся английским. Я неизменно дивлюсь, что не иссяк поток поступающих в ин-яз. Впрочем, я отвлеклась. Вернёмся к Лескову.

Ощущение народности и одновременно старинности, несовременности текста дают понятные, но не вполне обычные выражения: их мы встречаем буквально в каждом предложении. «Через свою ласковость», а не обычное «благодаря своей ласковости». «К приезду государеву», а не «к приезду государЯ». В старые времена я собрала целую картотеку таких выражений для своих переводов – на тот случай, если надо придать тексту старинный вид. Насколько это выражение старинное – обычный читатель не знает, разве что филологи, да и то определённых специальностей. А читатель понимает только одно: так сейчас говорят – так сейчас не говорят. Вот такие выражения: понятно, но так не говорят – очень большая ценность для переводчика.
Ну и для писателя тоже.

Лесков выдумывает разные смешные словечки, представляющие собой переиначенные на народный лад иноязычные слова.
«Платов держит свою ажидацию». Тут забавная контаминация «ожидания» и французской «аджитации» (волнения). Получилось очень выразительно: ждёт и волнуется.

«Буреметры морские» – барометры. Получается, что они меряют бурю, что не лишено основания.
«Мерблюжьи мантоны пеших полков». Думаю, имеется в виду верблюжьи шинели (manteau).

«Нимфозории» – видимо, «инфузории».
«Тажурная жилетка» – тужурка, повседневная одежда
«Мелкоскоп» – народная этимология слова «микроскоп».
«Укушетка» – кушетка. Словно это слово происходит от русского «укусить», а не от французского se coucher.
Забавно звучит «под валдахином стоит Аболон полведерский». «Полведерский» (от «полведра») хорошо вписывается в постоянно звучащую тему пьянства: «дерябнул хороший стакан» , «квасной стакан водки», который постоянно употребляет казак Платов, и т.п.
Даже тот, кто не читал Лескова, знает его словцо «тугамент» - документ. В тексте тугаментом иронически оказывается кулак.

«Грандеву сделаем» - организуем встречу (рандеву).
«Долбица умножения» - тоже народная этимология: её же долбят.
«Часы с трепетиром» - с репетиром.

Камертоном этой стилистической струи, на мой взгляд, является песенка, которую напевает англичанин: «Ай люли – се тре жули». Тут смешано всё со всем: ай люли – русский песенный зачин, се тре жули – видимо, по-французски «это очень красиво». По-французски было бы «жОли», но певец намекает на русского «жУлика», оттого выходит «жули».

Эта «смесь французского с нижегородским» заставляет читателя постоянно улыбаться и, разумеется, исключает всякое предположение, что перед нами подлинная запись народной речи.

Забавно описаны все – от простолюдинов до самого царя. Например, «царь взахался ужасно» (при виде диковинной пистоли). При этом жизнь царя описывается без церемоний: «Платов к государю с добрым утром явился».
Про Александра I сказано: «у государя от военных дел сделалась меланхолия». Это вполне в духе распространённого представления о слабонервности Александра I. Он, как говорит Ключевский, мечтал удалиться от дел и зажить в долине Рейна как частное лицо. «В нём слабы были нервы, но был он джентльмен», - писал А.К. Толстой о царе в знаменитой «Истории государства Российского…». Разумеется, рассказчик из народа не мог знать ничего подобного, да и слово «меланхолия» ему вряд ли известно, а явление – известно ещё меньше: это барский недуг.

При всей сказочности автор снабжает текст некими реальными подробностями. Например, упомянут «поп Федот из Таганрога», к которому на самом деле ехал царь.
Так иногда делают писатели-фантасты: помещают сверхъестественные события в реальную предметную среду, описанную с подробностями.

Иногда из-за «ширмы» выглядывает не просто кукловод-забавник, но и настоящий краевед – там, где он рассказывает, как туляки пошли на молебствие: «Туляки сведущи в религии, а не только в металлическом деле».

В конце, в гл.20, автор появляется в своём естественном лингвистическом обличье: «Благоприятствуя возвышению заработка, машины не благоприятствуют артистической удали». Это нормальный интеллигентный язык той эпохи. Актёр-кукловод вышел поклониться публике и заговорил своим натуральным языком.

Так это, в первом приближении, сделано. И, знаете, мне захотелось вернуться к тому, давнему, переводу. Вот раскидаю дела и на закате жизни – займусь. И путеводителем у меня будет – Лесков.
рысь

РЫНОЧНЫЕ ФУНДАМЕНТАЛИСТЫ

СМИ разнесли значимое высказывание Путина: мы-де будем и впредь действовать в парадигме рыночной экономики, кризис будет одолевать рыночными методами.

Вот мне и хотелось бы понять, как физически это будет выглядеть? Что это значит – «рыночные методы»? То, что старушек, торгующих зеленью у подземных переходов, не будут обижать власти в лице местного мента? Что олигархи могут не беспокоиться: национализации не будет? Ну и всяких тоталитарных мерзостей вроде Госплана, Госснаба, единого Государственного банка – тоже не будет? Это значат «рыночные методы»? Не это? Тогда что? Вот это мне как участнице этого самого рынка хотелось бы понять…

Наверное, именно для того, чтобы наметить, как именно будут одолевать кризис рыночными методами, и поручено Правительству выработать план этого самого преодоления. Выходит дело, плана нет? Вдумайтесь: кризис есть, и в самой острой форме, и идёт уже несколько месяцев, а плана лечения пока в наличии не имеется: его только предстоит выработать. Для этого созываются совещание Правительства в полном составе, проводятся всякие обсуждения.

Вот это обстоятельство наводит меня на смутную догадку о том, что именно означают эти таинственные «рыночные методы». Означают они, скорее всего, вещь простую и прискорбную: что начальство наше по-прежнему возлагается на ход вещей, невидимую руку рынка, laissez-faire, но никак не на собственную руководящую роль. Действовать в экономике в первом лице, т.е. ставить конкретные, физически выраженные, задачи – наше государство не имеет намерения. Планировать, ставить задачи, искать годных людей (и даже, страх сказать, воспитывать их), добиваться исполнения поставленных задач, наказывать нерадивых и поощрять отличившихся – этого никто не только не собирается, но и не мыслит брать на себя. По-человечески понять всех можно: это дело титанической трудности. К тому же нужно иметь высокую управленческую квалификацию. Которой нет и близко.

И поэтому вся эта необходимейшая, жизненно важная, спасительная для страны работа объявляется ненужной, лишней. Не так вот впрямую объявлена, но – подразумевается. Есть же рынок – ну, он и уладит. У нас же рыночная экономика, чай не совок голимый, не Северная Корея – вот пускай рынок и потрудится, не будем ему мешать. Пусть его! Собственно, знаменитое и труднопереводимое «laissez-faire» и значит примерно «пусть его». Такая вот удобная для себя и крайне разрушительная для народного хозяйства теория по-прежнему стоит на вооружении у наших мужей разума и совета. Рынок всё наладит, всё подстроит и устроит. Если что развалилось – значит не выдержало рыночной конкуренции, ежели что возникло – ну, спасибо. Ведь во всех цивилизованных странах – рынок, вот они и процветают. Значит, и нам нужен рынок, и мы будем процветать.

Эта умоконструкция (вряд ли её можно назвать теорией, никакой теории тут нет) возникла у нас в конце 80-х, а уже в начале 90-х с нею наперевес пошли мы на штурм советской жизни. Учение о дивной благотворности рынка было той «политэкономией», на которой базировалась капиталистическая революция начала 90-х. В неё верили, как в слово Божье. По существу дела, это был род религии, может быть, суеверия, но уж во всяком случае не рациональное знание. Помню, в 90-м году передовые советские граждане с благоговением читали в журнале «Вопросы философии» сочинение Ф. фон Хайека «Дорога к рабству» - там автор, неизменно пребывая на высоком уровне абстракции, критикует государственное руководство хозяйственной деятельностью, как в перспективе ведущее ко всеобщей несвободе. Сочинение очень умеренного качества, но тогда казалось: новое слово истины.

С тех пор прошло два десятилетия. В России – рынок. Тотальный, глобальный, всеобъемлющий. Итог: развал промышленности, примитивизация сельского хозяйства, упадок образования. Рынок, тот самый свободный рынок, без окриков из райкома, без давления министерства, привёл наше народное хозяйство к положению сырьевого придатка Запада. И что же? Мы по-прежнему верны рыночным принципам. И из кризиса тоже собираемся выбираться рыночными методами. В этом есть что-то недоступное моему слабому уму: вроде как пагубная страсть к тому, кто бьёт, обижает, обирает. Говорят, в быту такое бывает (хотя я лично никогда этого не понимала), но так чтоб на уровне целой страны…

В чём же причина столь неодолимой приверженности рынку? Мне давно хочется понять, почему мы – и наши интеллектуалы, и наши начальники - когда-то столь страстно и иррационально полюбили рынок и даже сегодня боимся даже про себя усомниться в его благах.

В чём причины рыночного фундаментализма?

1. Обломовщина. Удивительно, что замечательнейший роман Гончарова находится словно бы в тени, его, кажется, даже не проходят в школе. А он рассказал о русском человеке (не о помещике Обломове – о русском человеке) едва ли не больше, чем вся остальная наша литература.

Что такое обломовщина? Это даже не лень, не сибаритство - это в первую очередь несклонность заниматься собственными делами. Отсюда готовность поверить любому проходимцу, который тебя избавит от этого обременительного занятия. Неготовность к тому, что в управленческих книжках называют «приближением к объекту»: попросту говоря, пойти и посмотреть своими глазами, что происходит, а не доверять рассказам уполномоченных жуликов.

Ну и конечно, ожидание помощи от «немца», который всё знает, всё может, и охотно помогает. Обломову литературному страшно повезло: его друг немец Штольц его искренне любил и добросовестно помогал. Но нам, коллективному Обломову, с иностранными друзьями повезло гораздо меньше. Они «помогают» нам исключительно в свой карман, и вообще неизменно действуют в своих интересах. И, знаете, понять их можно. А в чьих интересах они должны действовать – в моих что ли? Это ведь и в жизни отдельного маленького человека точно так: стОит ослабить внимание к собственным делам – ими тотчас займётся кто-нибудь другой, и займётся, естественно, в своих интересах. Но мы продолжаем верить «немцу» - в этом проявляется наше разрушительное низкооклонство перед Западом. И это тоже проявление обломовщины.

Спору нет, идеи неолиберализма и тотального рынка внушили нам наши западные друзья. Это принципы Вашингтонского консенсуса: уход государства из экономики, тотальная приватизация, дерегулирование, открытость всех рынков. Но винить в Запад в разрушительных последствиях применения этих идей – абсолютно несправедливо: Запад, повторюсь, действовал в своих и только своих интересах. Да, интересы свои он преследовал (как и всегда) за счёт других, слабейших стран, не пренебрегая обманом и манипуляцией сознанием. Ну так вольнО же тебе слушать обманщика и манипулятора! Идеи – всякие на свете есть, ум человеческий на то и дан, чтобы выбирать нужные и полезные именно тебе именно в данный момент идеи.

Важно, кстати, отметить,что неолиберализм и тотальный рынок с глобализацией в придачу – это чисто экспортная продукция англосаксонского гения: для домашнего использования имеются другие идеи и другие методы. На реальном, не выдуманном, Западе экономика как раз очень регулируется и управляется государством, и есть целые громадные отрасли, по факту изъятые из рынка – например, сельское хозяйство. Но по несклонности заниматься своими делами, вникать в них предметно и вообще приближаться к объекту - наш коллективный Илья Ильич страстно поверил в рыночную панацею. Тем более, что она от имени передовой экономической науки подтверждала, утверждала и санкционировала то, что ему в глубине души хотелось больше всего: лежать и ничего не делать. Но по прежней, совковой, теории это считалось плохо, недостойно, стыдно, в этом даже себе признаться стеснялись, а теперь стало умно, почётно и замечательно. А как иначе-то может быть, если этому учит передовая наука велемудрого Запада?

2. Низкопоклонство перед Западом: всё, что оттуда – истина. Наша интеллигенция – и дореволюционная, и советская, и антисоветская - наивно-западническая. Запад для неё – источник света и универсальный учитель истины. Так повелось с петровских времён, и не преодолено до сих пор: на Запад мы взираем как ребёнок на взрослого, как ученик на учителя. Почти все наши учения – заёмные, и в себе мы ценим то, что оценено Западом или хотя бы на него похоже.

Ощущая Запад универсальным Учителем, мы - мастера находить себе таких учителей, что поневоле вспомнишь безработного кучера Вральмана, учившего Митрофанушку всем наукам и искусствам. Это его, вральманово, потомство было советниками при проведении рыночных реформ, а сегодня праправнуки Вральмана угнездились в разного рода высших школах экономики, где окормляют экономиксом молодую поросль экономистов-рыночников.

У нашего умственного сословия крайне слаб иммунитет против чего бы то ни было, исходящего с Запада. В моменты смуты и ослабления духа этот иммунитет вообще падает до нуля. Кто-то наблюдательный сказал, что в середине 90-х было сделано впечатляющее открытие: по-английски тоже можно сказать глупость. До этого любое утверждение, сделанное по-английски, казалось непреложной истиной и подлежало немедленному исполнению. Так случилось и с неолиберализмом: он был принят как свет вновь открывшейся истины.

Оригинальный философ Серебряного века Г.Федотов считал, что такое умонастроение интеллигенции – результат догоняющего развития. Может быть. Впрочем, от констатации этого факта, что называется, легче не становится.

Но в не меньшей степени низкопоклонство перед Западом - это плод всё той же родимой нашей обломовщины. И то сказать: зачем думать самому, лишний раз трудить голову, когда немец уж всё придумал? Известный философ А.Дугин придумал (или обнародовал) даже термин такой – эпистемеологическая колония – страна зависимая в мысли и знании. Хороший термин, философический. Но если попросту – умственная обломовщина.

Русская наука, вообще русская мысль уже в середине XIX века была вполне «с веком наравне», и вполне могла решать задачи собственной жизни и собственного развития. Но не тут-то было! Почти религиозное почтение к Западу и его мудрости русская интеллигенция пронесла через все революции и мировые войны, чтобы дать этому низкопоклонскому духу беспрепятственно расцвести в Перестройку и наконец-то разрушить вековую империю, довести богатейшую страну до колониального сырьевого придатка, исторически недавно доигравшегося до получения гуманитарной помощи. А что удивляться: помещик Обломов, владелец обширных земель в плодородном Поволжье с сотнями крепостных, тоже, было дело, докатился до нищенства. Достаточно верить проходимцам и не заниматься своими делами.


Русские адепты либерализма и свободного рынка взирали на этот самый рынок как на символ веры, как на предмет религиозный. Многие даже писали: да, придётся потерпеть, пострадать, многим пожертвовать, вымрут «ветхие человеки», но у нас будет он – Рынок. Логичный вопрос: «А зачем он нужен, если придётся терпеть и страдать: может, поискать иных решений? Но так можно было бы рассуждать о техническом и хозяйственном предмете, а тут речь шла о предмете религиозного поклонения. Тут ещё одна веская причина разрушительного торжества неолиберализма и рыночного фундаментализма. Эту причину можно условно обозначить как

3. Религиозность русской интеллигенции. Религиозность не в том смысле, что она верует в Бога – напротив, она массово привержена религии атеизма. Религиозность русского интеллигента состоит в том, что он вообще склонен веровать, больше веровать, чем знать и рассуждать. В силу этого свойства наша интеллигенция склонна любой вопрос превращать в религиозный, в предмет веры. Можно сказать не «религиозный», а идеологический: идеология – это ведь и есть светская религия.

На это свойство русской интеллигентской мысли обращали внимание ещё авторы «Вех». Бердяев писал, что Дарвин и дарвинизм в своём отечестве – это просто одна из биологических теорий; у нас же дарвинизм – это вера, идеология, а человек, не разделяющий этой веры, становится для русского интеллигента политически подозрительным. Речь здесь, понятно, не конкретно о дарвинизме, - речь о подходе, о привычке мышления; дарвинизм – это просто пример. Когда-то именно так – религиозно – русская интеллигенция восприняла марксизм, социализм, коммунизм. Ровно так же – религиозно - она восприняла и антикоммунизм. Точно так она восприняла и приватизацию, и саморегулирующийся рынок – как слово религиозной истины. А с верой как поспоришь? Сомнение в вере – тяжкий грех.

Тургенев в романе «Дым» называл это свойство интеллигентского мышления холопством мысли: «Теперь мы к естественным наукам в холопы записались», - говорит один из его героев. Мне кажется, более прав Бердяев: дело скорее в неосознанной религиозности.

Русский человек, русский интеллигент в частности, взыскует веры. («И сознаёт свою погибель он и жаждет веры, но о ней не просит».) И обращает свою религиозную потребность на предметы вовсе не религиозные, а самые что ни наесть практические. В приватизацию не требуется веровать, надо знать, как, зачем и с каким результатом её проводить, какой имеется опыт и т.д. Но это какой-то английский или немецкий подход, а нешто мы немцы? У нас же в благотворность рынка и частника именно уверовали, а сомневающихся вполне искренне считали врагами цивилизации и прогресса, едва не рода человеческого, обзывали красно-коричневыми и готовы были вести против них вполне религиозную войну.

Тот же Бердяев писал, что русская интеллигенция не любит, не ценит сложной мысли. Более того – она её отвергает, лтталкивает. Все эти, знаете, «с одной стороны», «с другой стороны», «при таких условиях», «при сяких условиях», «для такой цели», «для другой цели» - всё это кажется ей нудьгой. Ты скажи прямо: план или рынок? Бердяев говорил, что русская интеллигенция любит «карманные катехизисы», и ими часто ограничивает свою мысль и свой кругозор.

4. Нелюбовь к сложной мысли – вот ещё одна важная причина воцарившегося у нас рыночного фундаментализма.

Пророками нового – рыночного – вероучения стали удачливые заклинатели, которых было принято считать учёными-экономистами. (Что такое учёный-экономист и наука экономика – это вообще тёмный вопрос, он заслуживает отдельного обсуждения). Так или иначе, во главе оказались обществоведы уровня Гайдара или вот ещё такой Л. Пияшевой, которая прославилась бессмертной сентенцией: «Нельзя быть немножко беременной». Из этого утверждения (которое само по себе безупречно верно) выводилось, что рынок и план – несовместимы. Либо у тебя рынок, либо не-рынок, т.е. совок и Госплан. Либо план, либо рынок. Вы желаете влачить жалкое существование? Тогда вам нужен план. Хотите процветать? Тогда ваш выбор – рынок.

Вспоминаю (в том числе и себя тогдашнюю) и недоумеваю: как люди, вроде бы слегка образованные, могли вестись на такое? Или уж совок им так досадил, что готовы были поверить в любую чушь, лишь бы его сковырнуть? Помните:
«Перун уж очень гадок!
Когда его спихнем,
Увидите, порядок
Какой мы заведем!» (А.К. Толстой)

Впрочем, Эрик Хоффер в замечательном эссе о психологии массовых движений «Истинно верующий» высказывает такую нетривиальную мысль: чтобы поднять массовое движение, его базовый текст должен быть достаточно… нелепым. Абсурдным должен быть. Разумное и понятное – не способно вдохновить и повести массы.

У меня дома сохранился толстый том главных перестроечных текстов самых авторитетных авторов под заполошным заголовком «Иного не дано». Сегодня многое в этом томе кажется бредом, а тогда – представлялось вполне даже убедительным.

Ну хорошо, - скажете вы, - интеллигенция прониклась, как ей казалось, светом новой истины, а по существу – ложной и разрушительной верой. Но ведь важные государственные решения принимаются не безответственными болтунами-публицистами, не «учёными-экономистами», а важными начальниками, государственными мужами. Как получилось, что они оказались «в плену иллюзий», как выражался в эпоху борьбы с пьянством академик Углов? Причина проста –

5. Делегирование мыслительной работы.

Как мыслят современные государственные люди? Ответ прост: НИКАК.

Мышление они перепоручают своей челяди. Ну как рулить на машине или там обед сготовить, в комнате прибраться. На это есть специальные люди. Откуда это мне известно? Что я – из кругов, близких к Кремлю? Избави, Боже: от Кремля я далека, как от луны, даже живу за МКАДом. А сведения мои – из самых общедоступных и открытых источников. Не зря говорят: даже шпионы большинство шпионских секретов черпают из открытых и общедоступных источников.

Вот, к примеру, благоволите прочесть нижеследующее. Это из старых газет, просто пример.

19/11/2010
Дмитрий Медведев не успевает прочитать текст послания Федеральному собранию из-за плотного графика 20 ноября 2010
Никак не может быть назначена окончательная дата послания президента России Дмитрия Медведева Федеральному собранию.
Существуют рабочие даты, сказал Gazetа.ru источник в администрации президента. «Но, пока президент не посчитает, что послание готово, даты условны», - пояснил собеседник.
Исходя из графика президента, речь шла о 30 ноября, но это дата не окончательная, признаются в Госдуме. Во всяком случае, приглашения на чтение послания пока не получили ни парламентарии, ни губернаторы.
Главная причина — текст послания не готов. Президент уже возвращал на доработку один вариант, а свежую версию он не может прочитать из-за напряженного графика и постоянных командировок, говорят в Кремле. С этим же связана и неопределенность с датой.
Также газета отмечает, что впервые разработку послания курирует руководитель референтуры главы государства Ева Василевская, а не помощник президента Джахан Поллыева, которая занималась этим у Бориса Ельцина, Владимира Путина и самого Медведева.

30/09/2009
На посту спичрайтера Медведева поэтессу Поллыеву заменит Василевская
Президент России Дмитрий Медведев своим указом назначил Еву Василевскую начальником референтуры президента РФ, сообщила во вторник пресс-служба Кремля. Василевская писала для Медведева тексты еще в его бытность вице-премьером. При этом в сообщении отмечается: "Согласно распределению полномочий администрации президента Российской Федерации, работу референтуры президента Российской Федерации курирует Джахан Поллыева".
Как сообщалось, глава государства в последнее время отказывался зачитывать тексты, подготовленные Поллыевой, ветераном кремлевской службы и поэтессой. Поллыева досталась Медведеву в наследство от Владимира Путина и от Бориса Ельцина. Многие ждали, что новый глава государства сразу же сменит ее. Политологи тогда рассуждали, что Медведеву необходимо выработать собственный стиль, а для этого понадобится новый составитель текстов. Однако отставки не случилось.
После своего избрания Медведев почти не поменял состав референтуры. Это подразделение участвует в подготовке ежегодных Посланий Федеральному собранию и других программных выступлений главы государства, а также в издательских проектах, связанных с обеспечением деятельности президента по вопросам образования и науки.
Единственным новым лицом там стала 42-летняя Ева Василевская. До этого она занимала должность референта первого вице-премьера Медведева, а еще раньше работала в пиар-службе "Газпрома".
Проблемы у Поллыевой начались не так давно. В последнее время президент все меньше доверяет ее текстам. Так, на встрече со студентами Питтсбургского университета Медведев демонстративно отказался зачитывать текст выступления, подготовленный референтурой. В то же время к текстам, которые готовит Василевская, глава государства относится благосклонно.
Смена спичрайтера вовсе не значит, что президент намерен менять команду, считает замдиректора Института социальных систем Дмитрий Бадовский. Просто у Медведева сформировалось свое представление о президентской стилистике: "Логично, что теперь ему нужен новый человек".
Джахан Поллыева - советник президента и поэтесса
Джахан Реджеповна Поллыева - уроженка Туркмении, выпускница Юридического факультета МГУ. В Кремле Поллыева работает давно, она писала речи для Бориса Ельцина, для Владимира Путина, а теперь и для Дмитрия Медведева. Год назад эксперты прочили Поллыеву на пост руководителя Федерального агентства по делам СНГ, утверждая, что она станет идеальным кандидатом на эту должность.
Поллыева не лишена литературных амбиций: переводит стихи и песни, пишет и исполняет собственные романсы, а когда-нибудь мечтает написать книгу в духе "Гарри Поттера". Поллыева - автор песен для "Фабрики звезд" и для фильма "Ирония судьбы. Продолжение".


Текст из «Газеты.ру», дело давнее, но меня интересует принципиальный подход, а не актуальные детали.

Для человека понимающего эта штука посильнее Фауста Гёте. Тут деловитой скороговоркой сообщается, что важнейшие государственные тексты сочиняются какими-то безвестными и безымянными личностями, возглавляемыми дамами-сказочницами. И по-другому быть не может, не бывает по-другому. Чехов не зря говорил: наибольшее впечатление производит нечто, рассказанное просто, нейтрально и даже словно бы отстранённо. Это действует сильнее всякой патетики и «сильных» выражений. Вот и на меня этот текст производит гораздо сильнейшее впечатление, чем любые политические крики и вопли.

Что из него следует? А то, что государственная мысль в современном мире считается чем-то вроде коммунального обслуживания: нанял, ну тебе и написали. Да, именно так и есть. Есть же сейчас «образовательные услуги» - ну, значит, могут быть и услуги мыслительные. А почему нет?

Обычное возражение такое, вернее, их два. Первое: во всём мире так делают. И второе: они просто пишут, а мыслят сами начальники.

Что везде так делают – верно, делают. С соответствующими результатами. Вообще – и об этом часто писал Лев Толстой – формулой «все так делают» оправдывается множество дрянных дел и даже прямых преступлений.

Теперь о том, что им ТОЛЬКО пишут. А мыслят они сами. Вот об этом надо сказать со всей определённостью.

Человеческое мышление – словесно. Мысль, не обличённая в слова, - это не мысль, а только некое смутное предчувствие мысли. Маркс говорил, что над мыслью тяготеет проклятие: быть облачённой в материальную оболочку – слово. Слово – это материя мысли. И иной нет. Из этого факта родились разные философски-лингвистические учения о том, что язык мыслителя определяет, задаёт его мысль. Не будем их касаться, это уведёт нас в сторону, хотя учения эти меня всегда привлекали, ну да Бог с ними.

Важно уяснить главное: если человек не может изложить свою мысль, значит, он её не имеет. «Понимает, но сказать не может» – это относится к нашим домашним любимцам, а не к нам. У людей всё просто: либо может сказать, либо не понимает. Третьего не дано.

Я лично всегда сама пишу главнейшие тексты, определяющие работу нашей компании. И не потому, что меня это сильно развлекает: просто это важнейшая работа, которую нельзя доверить никому. Это вопрос стратегии, вопрос создания смыслов.

Если кто-то поручает кому-то что-то за него написать, то получается текст этого кого-то. Выражающий умственный уровень и кругозор реального сочинителя текста. Что другой дал основные направления, так сказать, сюжет – ничего не значит. Пушкин дал Гоголю сюжет «Ревизора» - что ж теперь будем считать «Ревизора» сочинением Пушкина?

Всякого рода воспоминания простых людей, записанные литераторами, - в высочайшей степени сочинения этих литераторов. Да что там, даже интервью – в значительной степени – произведение интервьюера. Что-то выбросить, изменить порядок слов, интонацию – и вот всё то, да не то.

Отсюда совершенно понятно, почему виднейшие государственные деятели – писали. Сами. Ручкой (карандашом) по бумаге.

Потому что они – думали.

Нельзя вполне уяснить какой-то вопрос, не прибегая к письму: не получится. Мышление так устроено, что наш ленивый ум пробегает мимо не слишком продуманных или просто слабых мест твоего рассуждения и охотно сосредотачивается на местах сильных и продуманных. Таков уж «повадливый» (выражение Достоевского) человеческий ум. А начинаешь излагать на бумаге – и вся конструкция разваливается, если она слаба и плохо продумана.

Екатерина II, по сообщению какой-то детской книжки, кажется, знаменитой «Истории» Ишимовой, вставала в пять утра, сама затапливала камин, чтоб не беспокоить слуг, садилась и писала. Правильно делала: утренние часы лучше всего отводить для умственной – самой главной – работы. Было ли так или немного иначе – сказать трудно, но тексты-то были.

Невозможно представить себе, чтобы Ленин поручил кому-нибудь писать за себя. Ну, там речугу какую-нибудь или планчик вооружённого восстания накатать... Неплохая идея – верно? Но этого – не было и не могло быть. Это было бы эквивалентно поручению за себя думать. Тогда универсальный прогресс ещё не зашёл так далеко.

Среди крупных государственных деятелей прошлого были такие, кто был прямо-таки писателем – Иван Грозный или, положим, Черчилль. Но таких, чтобы нуждались в умственных костылях, - таких не было. Это порождение наших дней.
Универсальное объяснение, почему некто не делает того, что должен делать, известно каждому: некогда, нет времени. Объяснение годится для всего: и почему Вася не вынес мусор, и почему президент поручает писать доклад спичрайтеру. При этом каждый в глубине души знает: для того, что человеку ИСТИННО ВАЖНО время всегда находится.

Трудно предположить, что у Ленина или Сталина было больше досуга, чем у современных начальников. А ведь ухитрялись писать – не статьи – книжки! При этом Сталин, говорят, сам написал знаменитый «Краткий курс истории ВКП(б)», который до самого конца советской власти определял костяк любого изложения советской истории. Если это так, значит, он делал обратное общепринятому сегодня: «дарил» свои тексты, а не присваивал чужие; но это так, к слову.

Сегодня безвестные и невнятные что-то там сочиняют, а начальники – ОЗВУЧИВАЮТ. Хорошее слово, верное. Язык вообще великий проявитель: именно – озвучивают. Распространившееся это словцо вызывает в памяти щедринский органчик, запрятанный внутрь глуповского градоначальника. Ещё есть прелестное слово - «артикулировать» - лингвистический термин, означающий производство звуков языка с помощью органов речи. Вот эту работу наши начальники оставили себе.

Выходит дело, сегодня, умственная работа у нас (и не только у нас) в государстве не считается важной и нужной. Это просто часть коммунально-бытового обслуживания власти, не более того. Ну а если нечто не считается важным – может оно находиться на приемлемом уровне? Разумеется, нет. Оно и не находится.

Раньше первые лица нашего государства всё-таки сохраняли связь с «землёй» - с естественным порядком вещей; они обладали народным здравым смыслом. Этот здравый смысл говорил им, что без труда не вынешь и рыбку из пруда; что потопаешь – то и полопаешь; что хлеб – всему голова и т.п. скучные вещи. В «совковых» начальниках была ещё жива память о войне, голодухе – просто в силу их возраста. Именно поэтому эти люди заставляли распахивать каждый клочок земли, даже и в не слишком плодородных местностях, а при расширении городов под застройку пускали неудобья или сносили деревни. Сегодня память о голоде выветрилась, и под застройку в Подмосковье пошли поля.

Тогдашние начальники пришли в свои высокие кабинеты с заводов и полей – так что поверить в совершенно оторванную от жизни муру они не могли. Сегодняшние руководители выросли в искусственной городской среде, профессионально формировались в офисах и университетских аудиториях. Таким людям, в принципе, можно внушить всё. Особенно если это «всё» наукообразно упаковать и снабдить терминами английского происхождения.

Когда-то Ельцин в простоте свое признался: я-де не понимал в этой вашей рыночной экономике. Мне сказали, что надо переходить к рынку – ну я и согласился.
Как именно осуществлялся этот исторический «переход», рассказал американский экономист, нобелевский лауреат, Джеффри Сакс: он в начале 90-х был одним из советников Ельцина по переходу на рыночную экономику. В книжке, переведённой на русский язык, «Конец бедности» он довольно честно рассказал: никто из иностранных советников советской экономики не знал в принципе, а русские специалисты не имели ни малейшего понятия о современной западной экономике: Гайдар на тот момент имел в своём активе двухнедельную стажировку.

На самом деле, никакого рынка, который действует сам по себе с неуклонностью физического закона, - нет и не было. И во времена Адама Смита его тоже не было, и ни в какие времена не было. Истина, которая одновременно конкретна и довольно сложна и многообразна (что неприятно умственным обломовцам), состоит вот в чём. Какие-то роды деятельности – прекрасно «удаются» рынку, а какие-то «блага», выражаясь экономическим жаргоном, рынок не производит. Даже неловко об этом говорить – настолько это банально и очевидно: частник легко и радостно наоткрывает придорожных кафешек, а саму дорогу не проведёт.

Мы, частники, в нашем ростовском хозяйстве с выгодой для себя выращиваем зерновые. А вот оросительную систему создать – не можем. Окупится не в этой жизни: частник на это не пойдёт. Потому довольствуемся теми ошмётками поливных мощностей, которые остались от советской власти. Мелиорация, ирригация – это типичная работа государства. Само государство как политическая система возникло тысячелетия назад в Междуречье для выполнения мелиоративных работ. В Италии широкомасштабная мелиорация была проведена при Муссолини.

Соотношение рынок/не-рынок – всегда конкретно, изменчиво, зависит от практической ситуации. Что было вчера – не обязательно повторяется сегодня. Что годится в одной стране – не прокатывает в другой. В нашей стране, например, ожидать от частника индустриализации – утопично: не умеет он, не имеет навыка промышленной работы. У нас нет психического типа промышленного предпринимателя, не сформировался он. Кто говорит, что есть, - это, сынок, фантазия, как говорится в известной рекламе. Возглавить это дело должно государство, понемногу втягивая в неё частника – как субподрядчика, как владельца каких-то вспомогательных производств. Буржуазию тоже надо воспитывать, как ни странно это выглядит на наш замутнённый рыночным фундаментализмом взгляд.

Но прежде всего, государство должно иметь народнохозяйственный план. Это не план выхода из кризиса – это нечто другое. План выхода из кризиса – это план тушения пожара. Он нужен, но не заменяет плана повседневной работы. В народнохозяйственном плане должно найтись место всем: и частникам, и малому бизнесу, и кустарям-одиночкам. В основу этого плана, как вообще любого плана, должно быть положено видение результата: как должна выглядеть наша страна? Чего мы вообще хотим достичь? Нельзя увиливать от ответа на эти фундаментальные вопросы с помощью расхожих пошлостей вроде «всё так быстро меняется», «невозможно ничего предвидеть», «человек предполагает, а Бог располагает». Разумеется, обстоятельства меняются, и планы приходятся корректировать, но цель и видение – остаются. И дорога к цели тоже должна быть намечена. У нас, рыночных фундаменталистов, сегодня нет ни того, ни другого. Но зато есть убеждение, что всего этого и не надо: рынок сам всё подстроит и устроит. Не устроит! Наши учителя рынка сами любят писать в брошюрах для начинающих бизнесменов: отсутствие планирования – это планирование провала. Правильно пишут. Мы своим двадцатилетним опытом это доказали. Но – продолжаем планировать новые провалы. Рыночными методами.
рысь

«КАК МЫ РОСЛИ»

В прошлые выходные купила на рынке, на книжном развале интересную книжицу: Галина Карпенко «Как мы росли». М., Детгиз, 1959.
В детстве она мне не попадалась, хотя выпущена была тиражом аж 200 000 экз. А сейчас и 2 тыс. – ничего себе. На книжечке подзаголовок «Школьная библиотека» - видимо, была специальная серия для школьных библиотек. Книжка потрёпанная, читанная. А на задней, белой стороне обложке написано чёрным, похоже тушью: «Пионерке II–го отряда Чернышёвой Наташе за активное участие в художественной самодеятельности и помощь вожатому. Нач. Пионер-лагеря –подпись. Ст. Пионер-вожатая – подпись. Август 1959 года.

Написано получертёжным-полукаллиграфическим почерком: одновременно чётким, с расстояниями между буквами и одновременно с завитушками на заглавных буквах. Так умели писать в торжественных случаях те, кто в первом классе овладевал письмом «макательными» ручками, а в седьмом-восьмом учился черчению. Тогда ведь и тушью люди чертили, рейсфедером; моя мама, говорили, умела делать это очень красиво. Это потом перешли на карандаш, а потом и на принтер.

Вполне возможно, сама бывшая пионерка Наташа, которой ныне за 65, и принесла книжку на развал, чтобы меньше хлама было в доме. Выручки-то от книжки почти никакой, рублей десять. Впрочем, если десять книжек принести – уже сто, старушке чего-нибудь вкусненького купить или носочки тёплые.

Любопытно вот что. На том же развале несколько лет назад я купила изданную в тот же год, тем же издательством, в той же серии книжку Любови Воронковой «Детство на окраине» - тоже автобиографическую повесть о девочке из московской трудовой семьи, живущей в районе нынешнего метро «Проспект Мира», в тогдашней Мещанской слободе в 1912 г. Мне кажется, издание этих двух книг в один и тот же год - не случайное совпадение. Но прежде о книжке.

Книжка очень хорошая, интересная. 1918 год, в Москве голод, разруха. Барские особняки стоят брошенные, нетопленные. Кто мог – сбежал из холодного и голодного города в деревню, поближе к еде. Остались те, кому бежать некуда. Постоянно отправляются по деревням горожане-мешочники менять вещи на продукты. Одна такая тётка отправилась и погибла: сбросили с крыши вагона: в таких вот условиях ездили. Повесть начинается с того, как фабричные дети из рабочей слободки при фабрике залезают в брошенный особняк и играют «в буржуев». «Буржуи» привычно голодны, отцы у многих погибли ещё на «германской» войне, живут кто с бабкой, кто с тёткой.

В буржуйском особняке их и находит красногвардеец-инвалид, которому местный Совет поручил организовать детский дом, собрать голодных и часто беспризорных детей, организовать их питание и, по возможности, воспитание. Первым делом советская власть старалась накормить детей, когда и накормить-то было нечем. А в 91-м, в Туле, как мне рассказывали, в школах были реально голодные дети, и даже не почесались устроить для них бесплатную еду. Писательница – это и есть одна из тех голодных пролетарских девчонок, которых по сути дела спас тот красногвардеец-инвалид.

И вот он приводит детей в бывший институт благородных девиц, где по-прежнему живут некоторые классные дамы и даже воспитанницы – кому некуда деться. Повесть составляет история трудной борьбы за налаживание быта. Поскольку написано это женщиной, там много мелких бытовых подробностей, что очень интересно.

Никаких классовых конфликтов, в общем-то, не показано. Бывшие институтки и классные дамы колют дрова, т.к. понимают: это единственный шанс согреться. «Могут мадамы работать», - удовлетворённо замечает красногвардеец. Начальник дома, тот самый красногвардеец, никого не принуждает и даже говорит: никого заставлять работать нельзя – это снег сгребать можно заставить, а детей воспитывать – только добровольно. При этом он восхищается образованностью «бывших»: самому-то получить образование не привелось, только читать-писать выучился.

Правда, время от времени вспыхивают какие-то конфликты не так классового, как культурного свойства: девочка «из благородных» отказывается мыть пол: в её доме всегда пол мыла прислуга, но потом ничего, привыкает. Из детдома уходит одна из классных дам. Любопытно, что она из бедных, но дворянок. Именно бедные, у которых ничего за душой никогда не было кроме «благородства» - самые гордые. Бедная дворяночка, чья мать всю жизнь прожила то ли в компаньонках, то ли в приживалках у богатых родственников, не может выдержать столкновения с детьми рабочих – немытыми, не понимающими по-французски. А более богатые, много чем владевшие, много повидавшие – те имеют более широкий взгляд на вещи. В детдом приходит письмо от бывшего царского генерала, перешедшего на сторону революции, который разыскивал свою дочь, учившейся в том самом институте. Генерал смог общаться с немытыми, а дворяночка – никак.

Это явление повторяется в любой революции. После 91-го года наиболее трагически воспринимали события и труднее всего приспосабливались к новой жизни бедные советские дворяне – всякого рода научные работники, у которых их «кандидатство» было базой их самоидентификации (больше у них ничего не было), неким психологическим поплавком. Особенно это было свойственно женщинам. Простые люди гораздо легче приспосабливались, равно как и те, кто в прежней жизни имел что-то бОльшее, чем диплом. Тем как-то легче было начинать жизнь с нуля, играть какие-то новые роли и т.п. Странным образом, этим людям легче терять социальный статус, т.к. они лучше сознают его условность. А вот нищая дворяночка – нет, она не опустится до неблагородного занятия.

Вообще, вся атмосфера книжки – добрая и оптимистическая. Кто-то кому-то помог, нашлись чьи-то родители, бабушка переселяется из барака в приличную квартиру, вернее, комнату, постепенно приходят учителя. Даже знаменитый музыкант пришёл и выразил желание рассказать пролетарским детям о музыке, сопровождая рассказ собственноручной игрой на рояле. А вот и просто наступает весна, становится теплее, дров надо меньше, а там и лето.

Кончается повесть сценой первомайской демонстрации и гуляния. Почему-то старые советские писатели любили заканчивать свои сочинения сценами массовых народных праздненств, особенно первомайских. Это часто бывало и в старых фильмах. Первомай, по-видимому, имел ещё дополнительный, неполитический смысл: перемогли длинную зиму, дожили до тепла, до травки.

Собственно, к чему я это пишу? Меня интересует вопрос: зачем в один год выходит массовым тиражом две книжки про жизнь детей в трудные времена.

Мне кажется дело вот в чём. К 1959-му году жизнь сильно улучшилась, стала неизмеримо сытнее, комфортнее. И это неудивительно: это были годы наиболее бурного развития советской экономики. Отец рассказывал об этих годах как о периоде быстрого роста – в том числе и благосостояния. Он тогда стал начальником конструкторского отдела крупного завода, переехали в хорошую двухкомнатную квартиру в крепком, «сталинском» доме. Хорошо питались, одевались по моде… И вот в такой ситуации непременно поднимает голову притязательный обыватель с его вечным лозунгом: «Мало дали!» Недаром многие социологи отмечали: революции происходят не тогда, когда страдания масс невыносимы, а весьма часто на повышательном тренде, т.е. когда экономика и благосостояние растёт. Но именно тогда, когда оно растёт, начинает казаться, что растёт оно медленно, неправильно, и вообще лично мне не хватает. Люди перестают ценить то, что имеют. Особенно дети. Если ребёнок вырос в тепле, сытости, имеет игрушки, школу и т.п. – он этого не ценит, как не ценит и не ощущает здоровья здоровый. Вот такие дети, когда выросли (моё поколение), и превратились в этих сердитых и притязательных обывателей, которые возненавидели своё государство и радостно развалили его. Именно по этой – внутренней – причине наше поколение и оказалось дивно благодатной аудиторией для любой западной агитки. Эти агитки вкрадчиво шептали ему: «Ты достоин лучшего, посмотри, как это бывает».

Похоже, что тогдашнее идеологическое руководство, при всей его дубоватой неповоротливости, что-то смутно предчувствовало. И постаралось показать детям, каково оно было каких-то сорок лет назад. Как оно вообще БЫВАЕТ. Чтобы могли сравнить со своей жизнью. Очень характерно, что обе повести – автобиографические, не выдуманные; выдумать-то мало ли что можно... Давно известно: самые притязательные и требовательные – это те, кто сроду ничего серьёзного не делал, не работал, не боролся, не достигал, да и видел-то в жизни – с гулькин нос. Эти люди и оказались тридцать лет спустя движущей силой антисоветской революции. Глупые капризные дети, которым не дали вовремя самые модные и интересные игрушки. А наладить разумный, высокого уровня диалог с молодёжью – не сумели, ума не хватило, а может – сознания важности проблемы. Больше думали о вещах практических, вещественных: о плотинах, трубах, ракетах… Не понимали, что в основе всего – система верований, представлений. Ну и проморгали.

Вот к таким мыслям привела меня старая книжица, купленная на рынке. Попадётся – прочитайте.
рысь

МАЛЕНЬКАЯ КОМЕДИЯ ПРО МОЦАРТА, САЛЬЕРИ И ДИНО БУЦЦАТИ

Моя дочка в школе проходит «Моцарта и Сальери». Странно, кстати: мы его как-то даже не читали. Я прочитала уже после школы. Вообще, никто не доказал, что в школе надо изучать именно те произведения, которые изучают. Например, из Островского я бы проходила не традиционную «Грозу» и «Бесприданницу», а скорее «Бешеные деньги» или «Свои люди – сочтёмся». Это «экономические» пьесы звучат очень современно, недаром мой сын-строитель их очень любит. Из Пушкина взяла бы «Бориса Годунова» вместо «Евгения Онегина». А из Тургенева - скорее «Дым», чем «Отцы и дети».

Так вот о Моцарте и Сальери. Прочитала под влиянием дочки текст и поняла: Сальери отравил Моцарта не из зависти, а из стремления водворить мировой порядок, из которого Моцарт выбивался. (Речь, конечно, о литературном Сальери: настоящий никого, скорее всего, не травил). Сальери воплощает собою чрезвычайно важную идею. Вот она: прочное, настоящее достижение – это то, что даётся трудом, долгим обучением, старанием, медленным накоплением мастерства. А то, что падает с неба, что дано человеку изначально, в виде подарка судьбы, - не прочно и опираться на это нельзя. Это как не заработанное богатство, как кошелёк, найденный на дороге. Одного человека он, это самый кошелёк, конечно, может обогатить, но строить жизнь в расчёте на случайный кошелёк – нельзя. Жизнь надо строить в расчёте на труд, потому что это единственная надёжная вещь на свете. Недаром учителя всегда благоволят к не слишком одарённым, но старательным. В этом проявляется их верный педагогический инстинкт.

Сальери и доводит это верную идею до самого последнего предела: он убивает «гуляку праздного», которому случайно дан выдающийся талант. В этом таланте заложено нечто вредное, антивоспитательное для других, разрушительное для мироздания – вот Сальери и берётся восстановить мировую гармонию и справедливость.

Но это всё, так сказать, присказка. А сказка – вот она. Вернее, быль.

Много-много лет назад, во времена столь стародавние, что даже удивительно, что я тогда жила, и не просто жила, а была вполне зрелой девицей, так вот в эти былинные времена училась я на переводчика. Не сказать, чтобы мне очень хотелось сделаться переводчиком, но так уж получилось, не самый плохой вариант на свете. На третьем-четвёртом курсе мы приобщились к художественному переводу. Считается, что это дело не простое, нужен талант, не каждому дано и т.п. Корней Чуковский, известный широкой публике как автор Айболита и Мухи-Цокотухи, сам хороший переводчик, написал интересную книжку о художественном переводе – «Высокое искусство», так вот там он ставит работу художественного переводчика необычайно высоко.

Попробовав переводить художественный текст, я мгновенно обнаружила, что могу это делать – просто так, безо всякого специального обучения. Ну вот просто могу, да и всё. Если текст понятен – переложить его на русский для меня никакого труда не составляет. И получается очень приличный русский текст. Редко у кого из моих товарищей такой выходил, да что там редко – чего уж скромничать: ни у кого не выходил. Бывают, конечно, заковыристые произведения, со всякими каламбурами, с игрой слов – ну, тут потруднее, но тоже можно что-то придумать.

Был у нас кружок, куда ходили любители этого самого художественного перевода. Среди кружковцев выделялся один мальчик, назовём его Петей. Он был чем-то вроде старосты этого кружка. Он очень любил итальянский язык, итальянскую культуру, литературу и свою будущую профессию переводчика. И чрезвычайно серьёзно ко всему этому относился. И надо сказать, что знал он язык гораздо лучше среднего студента. Оно и понятно: средний студент учит, чтобы сдать экзамен, а Петя учил, потому что ему это нравилось, было интересно, потому что он именно хотел сделаться переводчиком, а не просто получить диплом, а там видно будет. Он знал массу пословиц, каких-то непростых выражений, а произношение у него было такое, что иностранцы принимали за своего. Но тем не менее я переводила как-то легче, вольнее и уж точно быстрее Петьки. Получалось у меня это как-то естественнее и художественнее, чем у него. Артистичнее как-то. Это признавали все, да и видно это было, что называется, без очков.

Притом я легко бралась переводить с разных языков, а Петя – только с итальянского, поскольку хотел быть профессионалом, а не дилетантом, который хватается за всё и ничего не доводит до настоящего мастерства, до безупречности. Именно такой была я. Я вполне могла и присочинить чего-нибудь забавное от себя, и смазать не понятый фрагмент, но зато расцветить текст забавным каламбуром. Ведь читателю что нужно? Хороший текст. А кто способен сравнивать с оригиналом – пускай читает оригинал, - так я рассуждала. Это отчасти верно, но если идти по этому пути – далеко можно зайти по дороге халтуры.

Мы с Петькой дружили; он даже и на свадьбе у меня был. Вообще, он был очень милый, дружелюбный парень, искренне преданный своей профессии. А кто там что делает и как – это его внутренне не затрагивало. Так мы и шли – каждый своей дорогой: он дорогой труженика-профессионала, а я – попрыгуньи. Он копил свои умения, зарабатывал авторитет в профессиональных кругах – не случайным наитием, а долгой работой.

Я же, сделав несколько недурных переводов, и вовсе оставила это дело. Начались новые времена, я прельстилась головокружительными возможностями зарабатывать невиданные в прежней жизни деньги – и вовсе забросила это трудоёмкое и малодоходное занятие – художественный перевод. Сидеть и придумывать метафоры, когда рядом куют бабло – нет, это было свыше моих сил.

И вот прошло много лет. Петя перевёл если не библиотеку, то наверняка – солидный книжный шкаф. Итальянское правительство наградило его медалью за заслуги в пропаганде итальянской культуры за рубежом. И переводить он научился очень хорошо, вероятно, он стал одним из лучших русских художественных переводчиков из ныне живущих. Любопытно, что он как был, так и остался переводчиком и даже не пытается писать что-то собственное. Даже предисловия к его переводам пишут другие люди. Но сам текст у него прекрасный и высококачественный. Он научился! Он очень хорошо переводит!

А года два назад одно известное издательство затеяло выпустить сборник знаменитого итальянского писателя Дино Буццати, почти классика. Составителем сборника был, естественно, Петя. Он включил туда один мой старый перевод, опубликованный ещё в 80-х годах прошлого века. И самое интересное – включил и мои нигде прежде не публиковавшиеся переводы, о существовании которых я напрочь забыла. Эти тексты остались у него ещё с тех давних студенческих времён, когда мы вместе занимались в кружке. С какой же серьёзностью надо было относиться к своему делу, чтобы сохранить, не выкинуть эти древние рукописные листочки! Ведь закончилась эпоха, началась другая, а Петя хранил пожелтевшие листочки в какой-нибудь канцелярской папочке с завязочками. У меня есть свойство напрочь забывать собственные тексты, а уж про переводы, да и ещё такие старые, и говорить нечего. И под чьим именем, вы думаете, опубликовал Петя эти тексты? Под моим! А ведь мог приписать эти тексты кому угодно, в том числе и себе: я бы ни за что не вспомнила об этом, да и не нашла бы я этот сборник. Мне даже какие-то невеликие деньги предложило издательство, но я отказалась.

Недавно в интернете нашла эти переводы, прочитала, словно весточку из юности получила. Хорошие переводы. Правда, бросилась в глаза терминологическая ошибка: там написано, что герой пишет статью в журнал «Вопросы общественного права», а надо «публичного». Да, переводи я это сегодня – написала бы правильно: и то сказать, за прошедшие годы я успела отучиться на юридическом. И в юриспруденции тоже не стала профессионалом, за что недавно упрекал меня мой бывший соученик: ты-де такая была способная, зря ты бросила.

Способность переводить упала ко мне с неба, но я не использовала дар небес. Так, обронила по дороге. А истинным профессионалом стал тот, кому ничего не упало и всго пришлось достигать трудом. Да, Петя стал настоящим профессионалом, в том числе и по уважению авторского права. И так именно и должно быть. Это и есть закон природы. Ради его утверждения Сальери пошёл на преступление. И, знаете, я его понимаю.

Такая вот маленькая… нет, не трагедия. Скорее, маленькая комедия.
рысь

ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН НА КИПРСКОМ ПЛЯЖЕ

Как хорошо на Кипре! Абсолютно пассивный отдых – как я люблю. Я терпеть не могу отдыха активного, по-моему, это оксюморон – активный отдых. Если активничать – так уж активничать по делу, а отдыхать – так отдыхать. Вот я и отдыхаю. Передвигаюсь по треугольнику: пляж – магазин – дом. Сторона треугольника – метров двести. Народу немного. Готовлю я мало, наедаемся, странным образом, арбузом: он очень сытный. Вчера муж приволок 18-килограммовый арбуз. Ну и местный хлеб пита, поджаренный в тостере, тоже очень вкусный. Плюс сыр халолуми и местный густой йогурт, продаваемый в литровом ведре. Хорошо!

Из двигательной активности – плаваю к буйку и обратно, а по вечерам ходим по окрестным холмам. Там очень приятный воздух: море + что-то сухое, скошенное. Вспаханное поле ярко-рыжего цвета. По обочине дороги – шарообразные сухие колючки, напоминающие антенны. Только стемнеет – вылетают летучие мыши. Муж купил браслет, который ему сообщает буквально всё: сколько он спал, сколько км прошёл, с какой скоростью, сколько калорий потерял и ещё массу подобной муры. Наверное, такой надевают на содержащихся под домашним арестом. Браслет сказал, что по нашему обычному маршруту мы проходим 4 км 800 м.

А сегодня мы начали новое развлечение – чтение вслух Евгения Онегина. Я никогда во взрослом возрасте его не перечитывала. Любопытно было, какое впечатление это произведёт. Сразу скажу – впечатление поразительной актуальности. Не любовный сюжет, конечно: он наименее интересен. Поразительно актуален сам герой – Лишний Человек. Это, наверное, вечный русский тип. И понимаешь это, конечно, не в 8-м классе, а пожив, покрутившись меж людьми…

Мне кажется, русский человек, если он обеспечен материально и предоставлен самому себе (т.е. его не ЗАСТАВЛЯЮТ что-то полезное делать), немедленно превращается в лишнего человека, «умную ненужность», как определил Онегина, кажется, Белинский (это определение заблудилось в голове со школы). Дворяне в онегинские времена имели право не служить государству – по Указу о вольности дворянской. И они широко этой «вольностью» воспользовались. Но дворяне были большими и малыми землевладельцами – значит, выражаясь современным бюрократическим слогом, товаропроизводителями. Тот самый «простой продукт», о котором Онегин читал у Адама Смита, должны они были производить в своих имениях. И они должны были бы делать это всё лучше, производительнее, вникать в дело, учиться ему. В принципе, их место в народной жизни было понятное и почётное: организаторы народного труда. Но заниматься хозяйственной нудьгой им было лень и неохота: обычно это сбагривалось вороватому управляющему (а все управляющие вороваты, если не контролировать и не вникать в дело – это я знаю по собственному опыту), а сами эти люди развлекались, скучали (что во внешнем выражении – одно и то же), искали великого и достойного их дела, находя его нередко в революции, как декабристы или террористы-народовольцы. Или просто болтались по заграницам, тратя деньги, что заработали им крепостные души.
В блестящей столице иные из них
С ничтожной смешались толпой;
Поветрие моды умчало других
Из родины в мир им чужой.
Там русский от русского края отвык,
Забыл свою веру, забыл свой язык!

Крестьян его бедных наёмник гнетёт,
Он властвует ими один;
Его не пугают роптанья сирот…
Услышит ли их господин?
А если услышит — рукою махнёт…

(Это из стихотворения А.К. Толстого «Пустой дом», которое я очень люблю).


Или просто сидели и ничего не делали. Исключения, конечно, были, но это, главным образом, великие творческие личности: писатели, композиторы. Но талант – вещь редкая, а для повседневной работы годятся и люди самых средних дарований. О простом повседневном труде русский человек вспоминает только в обстоятельствах поистине непреодолимой силы. Если он вполне обеспечен, то он тоскует, ищет чего-то особенного, но делом заняться не пытается.
Книги читает да по свету рыщет

Дела себе исполинское ищет,

Благо наследье богатых отцов

Освободило от малых трудов,

(Это из поэмы Некрасова «Саша» - тоже про лишнего человека).
Притом в ситуации Онегина и ему подобных не требовалось даже выдумывать дело: оно постоянно присутствовало в жизни дворянина, но – не делалось. И это было всегда. Через полвека после Онегина помещик Левин из «Анны Карениной» считался большим оригиналом и чудаком: вообразите, он занимался! Своими! Делами! Определённо, оригинал: думал о надоях, привесах, внесения удобрений.

Именно потому, что образованный класс России не был ориентирован на труд, образовалось такое положение, о котором верно сказал Энгельгардт в своих знаменитых «Письмах из деревни»: беда Росси в том, что те, кто знает, – не работает, а кто работает – ничего не знает. «Зачем из дворян делать мастеровых?» - недоумевал Обломов – последний, самый законченный персонаж из галереи лишних людей.

Прошло двести лет, над страной прогрохотали три революции и две мировые войны, а русский человек работает по-прежнему только в ситуации вынужденности. Если можно обойтись – не работает. Самое неприятное, что именно так поступает высший класс. По психологии высший класс у нас – баре, а не руководители народного труда. Во всех красивых и удобных странах – полно наших соотечественников, прибывших туда на ПМЖ. Они заработали на безбедную жизнь, а раз заработали – чего ж работать? Ясное дело, не за чем. Мой молодой компаньон по одному небольшому бизнесу, мужчина 35 лет, имеет высокую цель: в течение ближайшей пятилетки заработать на жизнь до конца дней, найти наилучшую страну для проживания и никогда! Никогда! Слышите вы? Никогда! Никогда уже больше не работать. Его цель более, чем реальна. Только вот решить, куда ехать – в Италию или в Испанию. Друг уже уехал в Испанию, хочется, чтоб не хуже.

Уже подросло поколение молодёжи, выросшее в условиях совершенной обеспеченности, такой, что работать ради жизни им не требуется. Они и не работают. Сын моей давней компаньонки, ровесник моего сына (мы с ней и познакомились когда-то в роддоме), в настоящее время живёт мирно и интересно, не работая. Он сроду не работал – зачем? Родители его вовсе не баснословно богаты, но на жизнь хватает. Молодой человек пока ищет себя, найдёт, возможно, будет что-то делать, но непременно интересное, яркое, неординарное, а так – лучше дома посидеть. Тем более есть уже семья, ребёнок…

В нашем посёлке живёт в большом и солидном доме одна дама, которой удалось сделать деньги в период первоначального накопления капитала, в лихие 90-е. Сейчас она живёт обеспеченной пенсионеркой, а при ней – два сына. Оба – работой не заморачиваются. Один где-то пытался работать, но дело не пошло: нудьга, рано вставать… Так и сидит.

Активно формируется, да что формируется – сформировался, уже стиль жизни золотой молодёжи – вполне онегинский. Эти люди болтаются по заграницам, живут интересной, насыщенной жизнью, родители – далеко не всегда сильно богатые, но заработавшие на тунеядство молодняка – взирают равнодушно. И то сказать: если целью труда – заработок денег, то чего работать, раз деньги заработаны? Это наш высший класс. Вас всё ещё удивляет, почему дела у нас идут – не ахти?

И вот глядя на наших «новых лишних», на современных Онегиных, добрым словом вспомнишь совковый закон о тунеядстве. Хороший был закон… Без него не получается как-то.

Потом поделюсь новыми впечатлениями о «Евгении Онегине»: мы ведь даже до встречи Онегина с Татьяной не дочитали.
рысь

«ИМЯ ЗАВЕТНОЕ С НАМИ ВСЕГДА»

Этот текст я написала позавчера по случаю 100 - летию Михалкова. Не выложила, потому что вроде как не хотела прерывать цикл про сельское хозяйство, но сегодня решила выложить. Почитайте пока, а дальше будет и про сельское хозяйство. Мне подумалось, что среди моих читетелей, особенно старшего возраста, немало тех, кто любит Михалкова.




В детстве у меня была книжечка стихов Сергея Михалкова, залистанная до ветхости; она и досталась мне уже не новой. На первой странице - стихотворение «Сталин»: «Где бы мы свой самолёт ни вели, / Где бы ни плыли и где бы ни шли, /Где бы ни строили мы города,/ Имя заветное с нами всегда». Имя самого Михалкова тоже «с нами всегда» - хотя бы потому, что он написал, а потом адаптировал под «текущий момент» государственный гимн. К тому же всё новые и новые поколения детей читают дядю Стёпу, «мамы разные нужны, мамы всякие важны», «писать красиво нелегко: даёт корова молоко», «мы с приятелем вдвоём замечательно живём» и прочее широко известное. Эти тексты непрерывно переиздаются и охотно покупаются: родители предпочитают на искать новых дорог, а попросту предлагают детям то, что сами читали в детстве.

Критически мыслящая советская и постсоветская интеллигенция относилась и относится к Михалкову с кривой усмешкой. Оно и понятно: он принципиальный певец режима. Какого? Да любого. Какой есть – того и певец. Он автор не просто патриотический, патриотических-то много: берёзки там, осинки, - он поэт государственно-патриотический. А в культурный код нашей интеллигенции, как известно, входит презрительное отвращение к Левиафану-государству, а уж к его певцам – тем более. «Кто кончил жизнь трагически, тот истинный поэт». А кто не кончил и даже, наоборот, - преуспел, те - низкие, продажные душонки, партийные блюдолизы, продавшие право первородства за казённые пайки и дачи – так полагалось относиться к подобным авторам. Михалков, действительно, подавал повод к такому отношению: был знаменит, обласкан, обеспечен, напечатан в хрестоматиях.

Михалков воспевал всех лидеров Советского Союза и все «этапы большого пути». Перед войной писал о том, как пионеры поймали шпиона: «Есть в пограничной полосе /Неписанный закон, / Что знает каждый, знают все, / Кто я , кто ты, кто он». В 60-е годы – о космонавтах: «Что касается Хрущёва, / Он доволен от души:/ Космонавты держат слово: / У того, и у другого/ Достиженья хороши». В 70-е годы воспел Брежнева на очередном съезде: «У меня перед глазами / Зал Кремлёвского дворца./ Выступает перед нами/ Человек с душой бойца,/ Человек партийной чести,/ Он не раз бывал в бою/ И вошёл со мною вместе в биографию мою».

Был ли он хороший поэт? Мне трудно судить, но кажется мне, что был. Хотя бы потому, что его стихи удивительно прилипчивы, сами собой запоминаются наизусть: у меня до сих пор в голове целые страницы михалковских текстов, читаных в детстве, а потом собственным детям (все приведённые здесь цитаты – по памяти). Так запоминается Некрасов или Твардовский. При банальных рифмах – превосходная интонация:
Незабудки голубые,

Колокольчик полевой...

- Где растут цветы такие?

Отвечают: - Под Москвой!

Мы их рвали на опушке,

Там, где много лет назад

По врагам стрелял из пушки

Нашей армии солдат.

- Дайте нам букет цветов!..

Раз-два-три! Букет готов!

Невозможно быть столь бешено популярным, но при этом плохим поэтом: на одной начальственной благосклонности этого не вытянешь. К тому же он писал для детей, а дети, вообще говоря, чувствуют качественный текст и отличают его от некачественного, и дети Михалкова – охотно слушают и читают.

Но Михалков интересен ещё и вот чем. По направленности своей личности и своего творчества, по содержанию своей поэзии он – поэт XVIII века. Поэт эпохи классицизма. Вроде Ломоносова или Державина. Что я имею в виду? Поэт, считалось тогда, имеет целью не самовыражение (это эстетический идеал романтизма), а воспевание заслуг государей, укрепление государства и, конечно же, воспитание читателей – то, что в те времена именовалось «исправлением нравов». Басня – типичный жанр эпохи классицизма, впоследствии забытый (невозможно вообразить, чтобы Лермонтов, к примеру, сочинил басню). А Михалков – сочинял. И про Зайца во хмелю, и про Льва, который «обожал подхалимаж». В ХХ веке поэзия «исправления нравов» как-то «не катит», поэтому он естественно сместился на поле детской литературы: детей и полагается воспитывать и «учить жить».

На поскольку Михалков – поэт классицизма, он – всегда на стороне государства. Он воспевает его мощь и славу, он учит любить его и верно ему служить. Это в нашей русской культуре – большая редкость. Не только поэты, но и вообще интеллигенция, начиная с Радищева, у нас безгосударственная, антигосударственная. Распря государства и его «умственной» прослойки – давняя и неодолимая, что особенно странно в свете того, что интеллигенция, творение Петрово, была создана руками этого самого государства. Но так или иначе хорошо относиться к государству – у нас большая редкость, и уж за одно это Михалков должен, по ироническому выражению Щедрина, «удостоиться от начальства монумента».

Был ли Михалков искренен? Доподлинно знать это не дано никому, тем более, что между полной искренностью и полной лживостью есть масса переходных случаев. К тому же человек искусства, по-видимому, способен привести себя в нужное душевное расположение, так сказать, войти в роль. В лучших проявлениях Михалков скорее всего был искренен. Он искренне любил советское государство, ведь государство, по верному определению мудрого философа-правоведа Ивана Ильина, есть «позитивно-правовой образ Родины».

Памятник хотят поставить в Центре, для чего требуется переименовать сквер. Вот это, мне кажется, напрасно! Бедный чахлый сквер, на мой взгляд, следует оставить в покое. Вообще, стремление всё втиснуть в Центр давно приобрело у нас какой-то болезненный характер. Если у тебя нет офиса в Центре – ты убогий лузер. И плевать, что по Центру не проехать – не пройти – главное там быть. Отметиться, даже что-нибудь переименовать.
Сколько уж было разговоров про переименования! В этих переименованиях есть что-то убогое, недостойное – одновременно и стремление примазаться к не тобой построенному, и желание стереть прошлое, начав историю с чистого листа, с себя. Андрей Вознесенский верно писал: «Не надо переименовывать улиц, постройте улицу и назовите». Назовите именем Михалкова любой объект в зоне нового строительства. Там и памятник пригодится: как-то разнообразит унылую городскую среду. Да хоть целый сквер посвятить Михалкову и его героям: пионерам, юннатам, физкультурникам, милиционерам, бойцам Красной Армии. В новых районах не хватает чего-то такого, на чём мог бы остановиться глаз, чего-то минимально особенного, индивидуального, чего нет в других местах. Ну вот и поставили бы памятник Михалкову. Да хоть дяде Стёпе! У меня офис в районе Перово, так там время от времени встречаются хорошо сделанные скульптуры сталеваров и других рабочих: они украшают пейзаж, повышают самоуважение жителей этих когда-то заводских районов. Сейчас строится огромное количество безликих микрорайонов из многоэтажных громадин «монолит-кирпич». Вот туда-то и просится памятник Михалкову. Мне думается, сам герой не был бы против.
рысь

КЛАДБИЩЕНСКОЕ

СКОРЕЙ БЫ УЖ…

Недалеко от нашего посёлка – большое кладбище. С некоторых пор там наладили бизнес – продажа участков под будущее захоронение. То есть свои «три аршина» можно купить заблаговременно. Даже выбрать можно – хочешь возле леса, где птички поют, а хочешь – ближе к дороге: родным и близким навещать сподручнее; тем более за сотенную бумажку охранник пропустит и на машине. Нарезали симпатичные такие «огородики» с мраморной обводочкой по периметру и продают. Можно даже кустик посадить, мини-газончик засеять – в общем ухаживать за собственной будущей могилой. И – ухаживают, спрос имеется.
Логика в этом сервисе – есть. Когда придёт костлявая (а этого никто не избегнет) - никакой детям суеты-беготни, всё заранее известно и даже обустроено. Опять же – недвижимость, при жизни будущего покойника можно продать, да и с прибылью. Мало ли что, может, деньги спешно понадобятся, а тут – недвижимость.

Но помимо житейской предусмотрительности (когда это мы, русские, кстати сказать, проявляли предусмотрительность?) есть тут и другое, не житейское, не практическое. Какая-то смутная, неосознаваемая любовь к смерти. Стремление к ней: скорей бы уж. А какие стали роскошные памятники ставить на могилах – прямо Летний Сад! Оно вроде и похвально – чтят память предков – но и тут чудится мне невнятная тяга – туда. То есть что получается: крепкие люди, при деньгах (участки не дёшевы), cледовательно, вписавшиеся в современную жизнь, занявшие в ней вполне завидное место, подсознательно мечтают о смерти. Да, мечтают…

Любовью к смерти пронизана вся наша жизнь. Без известий о чём-нибудь кроваво-криминальном современный человек, что называется, за стол не садится. И это не только у нас; более того, наше ТВ заимствовало этот стиль (как и всё остальное) на Западе, т.е. так – везде. Фильм без мочилова – просто не пройдёт, смотреть не будут. Должно быть что-то острое, пряное, бьющее по нервам.

Откуда такая страсть? Тут несколько слоёв. Кто-то из журналистов справедливо написал: сделать сенсацию из расчленёнки гораздо проще, чем из утренника в детском саду. Правда, но не вся. Главная причина – не в этом.

СИЛ НЕТ

То, о чём написано в статье «Скорбное бесчувствие», имеет один общий исток – крайне низкую энергетику современного белого человечества. Современный городской офисный обыватель, стоялец в пробках, житель бетонной клеточки, купленной по ипотеке, читатель Мураками, прилежный поcтоялец египетских отелей и безудержный потребитель всего и вся, находящийся непрерывно «в контакте» и «на связи», так вот он, этот современный, передовой, информированный, продвинутый и местами даже креативный субъект, - страдает непроходящей бледной немочью. У него катастрофически недостаёт сил, энергетики, радости жизни.

Той самой духовно-физической субстанции, которая движет человеком. Она, субстанция эта, имеет разные названия: Лев Гумилёв звал её «пассионарностью», Ницше – «витальностью», китайцы - энергией «ци», русские былины – «удалью молодецкой». Лев Толстой говорил о «благе жизни»: истощилось оно – и человек умирает. Что тут первично – физическое или духовное? Мне лично кажется, что главнейшая сила человека – это сила духа, но и физическое важно; вообще, картезианское противопоставление души и тела – устарело ещё сто лет назад.

Современное так называемое цивилизованное человечество не имеет сил жить. Это видно хотя бы по тому, что при всей технической мощи современное человечество не предпринимает ничего глобального и значимого. Чтобы кое-как переползать со дня на день – энергии так-сяк хватает, а чтобы сделать что-то большое, серьёзное, впечатляющее – на это уж точно нет. Порою удивляешься: сто лет назад крестьяне готовы были воевать - и за что же? - за землю! Нынче этой земли - навалом. Быльём зарастает - и хоть бы кто почесался. Нет условий! Создайте условия, тогда я, может быть, буду работать. Прежде, конечно, посмотрю, какие вы условия создадите. Ах, сам я должен? Тогда увольте, тогда я лучше посижу в интернете (буду квасить с корешами, побомблю слегка на трассе - на бутылку хватит).

На самом деле никогда, нигде, ни при каких обстоятельствах - условия не предшествовали деятельности. Не была такого в истории, чтобы какие-то большие дела делались при наличии условий. Они делаются всегда на голом месте и вопреки условиям - потому что человек захотел, потому что имеет пресловутое шило в известной мякоти. Мы слишком ушиблены школярским истматом, что не видим очевидного: главное – энергетика. Да, собственно, и истмат кое-что признаёт: капитализм возник в недрах феодального общества, ухитрился выжить не благодаря условиям, а вопреки всем запретам и препонам - и разорвал старое общество изнутри.
Рассказывают, что основоположник купеческого клана Прохоровых приходил пешком в Москву продавать мелкую галантерею - это и легло в основу его богатства. Сегодня - это что-то из быта динозавров. Интересно, но не непредставимо.

В 16-17 веке голландцы на утлых судёнушках плыли в Новую Зеландию - в неизвестность. Потому что манили неведомые богатые земли. И тонули, и мёрли от цинги и малярии - и всё равно плыли. Им не требовались гарантии, они просто не слышали о том, что такое бывает. Они просто хотели стать богатыми, они хотели работать на земле (вот лохи-то!), а на их родине земли не хватало. Это был дух пионерства.
А вот в 90-е годы я встречалась с далёкими потомками отважных мореплавателей. Эти так называемые "экспаты", работавшие в Москве, получали специальную надбавку за работу в тяжёлых условиях. И действительно, жизнь в Москве искренне казалась им трудной, опасной и полной лишений. Это дух пенсионерства. Им сегодня (в разной степени) охвачены все.

Современный молодой, порою даже и накаченный посетитель фитнес центра, имеет стариковскую, предсмертную энергетику. Всё ему в лом, всё непосильно. Когда-то строили города в тайге, а сегодня и за МКАД-то выехать – огромное предприятие. Жизнь стремительно сжимается, уменьшается, стекаясь в центры.

Медики говорят, что главной причиной нетрудоспособности в наступившем веке будет – депрессия. Депрессия и есть состояние, обратное бодрости и энергии. Собственно, тот или иной уровень депрессии сегодня имеют все: у кого подростковая депрессия, у кого - юношеская, у кого – кризис среднего возраста… В общем, всегда есть от чего сигануть с крыши.

Отсюда, от мучительной слабости, – подсознательное стремление к смерти. Скорей бы уж! Чтоб отделаться от этой мучительно длящейся, бестолковой и бессмысленно тягостной волокиты. Так иногда чувствуют «зажившиеся» старушки. Крайне редко кто доводит до собственного сознания своё стремление к смерти. Кто доводит – тот оказывается теми самыми «немотивированными» самоубийцами, о которых некоторое время назад много писали. Но большинство своё стремление к смерти – не осознаёт, оно так и остаётся в душевных глубинах. А именно они, глубины подсознания, и управляют поведением. А поведение – вот оно – его все видят. Люди хотят смотреть картины смерти. Они – приятны, притягивают. Будь оно по-другому – их бы не показывали в таком изобильном количестве по телевизору. Телевидение, заточенное на рейтинги, показывает строго то, на что есть спрос. Был бы спрос на другое – показывали бы другое, хоть беседы о теории относительности. «Ах, какая гадость! Я это никогда не смотрю, я только канал «Культура»!» - слышали вы такое? Но даже те, кто искренне так думает, - смотрят совсем иное, и влечёт их чернуха и расчленёнка. Да и сами телевизионщики, вкупе с «писателями газет» - те же люди, с теми же подсознательными влечениями.


Удовлетворить любовь к смерти можно не только глядя в телевизор, но и в интерактивном режиме – с помощью всё более изощрённых компьютерных игр. Подумать только: постоянно возрастающая мощь современных компьютеров используется вовсе не для постижения глубин макро- и микромира, как хотелось бы думать, а вот для этого – для всё более правдоподобного виртуального «мочилова». Для хорошего и полезного в подавляющем большинстве случаев годятся гораздо менее мощные компьютеры. Кровожадные игрушки - это огромный бизнес, и, как у всякого бизнеса, у него есть цель, единственная, – продать как можно больше. А продаётся лучше всего то, что резонирует с подсознательными влечениями человека. А уж оценивать эти влечения – не дело бизнеса. Он с готовностью удовлетворит любые.

Кто-то смотрит смерть на экране, а кто-то – хватает винтовку и давай фигачить направо-налево. Такие случаи, очень похожие друг на друга, происходят всё чаще и чаще, во всех странах. Чем отличаются геймеры или даже зрители криминала от немотивированных убийц? Качественно, на мой взгляд, ничем: просто вторые – более остро чувствующие натуры, у них и отчаяние сильнее. Это люди максимальных действий. И стремление к смерти у них – максимальное. Что убийства эти – сродни самоубийствам и растут из одного корня – сомневаться не приходится. Хотя бы потому, что последнюю пулю они чаще всего оставляют себе.

Они жестокие? Скорее, отчаявшиеся, неимоверно слабые. Жестокость – это вообще проявление слабости, а не силы, это своего рода истерика. Фирменная жестокость подростков – от слабости и неуверенности, это всем известно. У взрослых – точно так же. Сильный и выдержанный - если и использует насилие, то строго дозированно, по делу и по минимуму. Оно у него всегда «мотивированное». А если «немотивированное» - значит, истерика. Кто-то в истерике бьётся головой об стенку, а кто-то палит из ружья. Американские законы, дозволяющие ношение оружия, родились в эпоху сильных и выдержанных, привязанных к жизни. Истерикам, подсознательно тяготеющим к смерти, даже бейсбольную биту доверять страшно.

ТОПЛИВО ДЛЯ ТЕЛЕГИ ЖИЗНИ

Но реально убить – себя или других – на это решается не каждый. Средне-депрессивный субъект так-сяк тянет постылую телегу жизни. Поскольку он неимоверно слаб, ему всё время хочется подпитаться хоть какой-нибудь энергией. Плохой ли, хорошей – не суть важно: жаждущий будет пить и из лужи.

Для экстренной энергетической помощи обессилевшим горемыкам придумано (точнее – найдено) несколько современных средств. Например, ритмичная, рвущая перепонки, уродская (если рассматривать её с точки зрения искусства) так называемая музыка. Многие люди без неё просто жить не могут, она – везде, и спасу от неё нет. Но она – нужна. Она несёт некую энергию. Дурную, ненастоящую, но хоть какую… Это что-то вроде ватки с нашатырным спиртом, поднесённой к носу обморочного. А когда эта «музыка» соединена ещё с мельканием – тогда ещё лучше, больше энергии. Дрянной, суррогатной, но всё же энергии.

Постоянный ор – из этого ряда. Посмотрите телевизор. Все непрестанно орут – по самому ничтожному поводу. Ор – это ярчайший проявитель слабости и бессилия, энергетического упадка. Вспомните, когда вы повышали в последний раз голос на домочадцев или подчинённых, и вы вспомните о моменте энергетического упадка. Я не часто смотрю телевизор, но даже я знаю две очень похожих друг на друга передачи, всё содержание которых сводится к тому, что какие-то заполошные тётки с покрасневшими от натуги рожами громогласно ссорятся, непрестанно орут друг на друга, кого-то в чём-то обвиняют и обличают, и орут, орут, орут, как резаные. Когда-то мне, внучке двух учительниц, казалось, что это – от недостатка воспитания и культуры. (Моя бабушка, помню, постоянно говорила: «Много у нас ещё безобразий, и всё от недостатка воспитания и культуры»). Но потом я поняла: так надо! Это – смотрят, иначе не гоняли бы почти ежедневно в прайм-тайме. Нужно это народу. Для подпитки энергией. Хотя бы дурной энергией скандала.

Между прочим, нередко бывает, что обессилевшие старики нарочно провоцируют семейные ссоры. Им словно бы в радость, чтобы окружающие выходили из себя: говорили на повышенных тонах, раздражались. Старик методически доводит их до такого состояния. И вот в этот момент, удовлетворённый, он нередко выступает в роли миротворца. Казалось бы – зачем? А вот за этим самым: чтобы покушать энергии – хоть плохой, злой, скандальной, но за неимением лучшего…


Точно такую же роль играют матюги. Матерные ругательства – это предельная степень лексической экспрессии, и она тоже имеет право на существование в определённых обстоятельствах. Но сегодня, как известно, «матом не ругаются – на нём разговаривают». Изысканные девушки, умники и умницы, при дамах и детях – словом, все и всегда. Зачем им это надо? А всё для этого же – подпитаться энергией. Правда энергии в мате всё меньше и меньше. Экспрессия «плохих» слов сильна именно по причине запретности этих слов. А коли они по факту больше не запрещены – то и экспрессии никакой нет: слова и слова. А в запасе ничего более энергического нет. «Пичалька…», - как выражаются в интернете. Забавно: Виктор Некрасов написал роман «В окопах Сталинграда», не используя обсценной лексики, а молодая женщина, описывая и ЖЖ поход в супермаркет, без матюгов обойтись не может.

Кстати, о военной литературе. В книгах, написанных ветеранами войны, то есть людьми, прошедшими истинный ад, - очень мало драк, мочилова, ора и вообще экшена. Как-то мне привелось читать дочке вслух «Повесть о настоящем человеке» - и меня поразило, насколько это «спокойное» произведение. Видимо тогда не требовалась постоянная энергетическая подпитка: энергии хватало и так.

Сегодня же – экранное мочилово, драки, мордобой, словом – экшен - даёт хоть какой-то выплеск энергии. Дурной, повторюсь, ненастоящей, суррогатной, но – энергии. Поскольку она дурная, некачественная – её требуется всё больше и больше, как «мусорной» пищи. Просто секс – уже неинтересен, детсад какой-то - подай с извращениями. Просто мочилово – тоже банальность, а ты придумай позатейливей. Вкус притупляется, требуются всё более сильные возбудители. Собственно, и самый обычный, физический вкус притупляется – тогда изобрели глутамат натрия – усилитель вкуса, делающий невкусное – вкусным и заставляющий есть, когда этого вовсе не хочется. Такие же усилители есть и в области не сказать духовной, но, скажем, виртуальной пищи.

Постоянное изображение смерти на экране, постоянные рассказы о ней (лучше, конечно, с показом) – всё это убивает одновременно двух зайцев. Во-первых, удовлетворяет подсознательную тягу к смерти смертельно уставшего человека и, во-вторых, даёт ему толику энергетической подпитки, поскольку волочить непосильную ношу жизни всё же приходится.

СТО ЛЕТ НАЗАД

Такое уже было.
Сто или чуть более лет назад.
Наше время изумительно похоже на канун I Мировой войны – во многих отношениях. Даже сегодняшними попытками копировать господствовавший тогда архитектурный стиль, звавшийся у нас «модерном».

И тогда была тоже эпидемия самоубийств. Не понятно, «куда жить». Для чувствительных натур такое положение невыносимо.

Вот отрывок из статьи Корнея Чуковского. Речь о времени 100 лет назад - 1910-й год. Тогда распространилась форменная эпидемия немотивированных самоубийств. Вот, что пишет Чуковский:
"Новый рассказ Максима Горького:
"Макар решил застрелиться".
Новый рассказ Ивана Бунина:
"Захлестнул ремень на отдушнике и кричал от страха, повесился..."
Новый рассказ Валерия Брюсова:
"Она отравилась..."
Новая книга З.Н. Гиппиус:
"Прошлой весной застрелился знакомый, студент..."; "Муж и жена отравились..."; "Смирнова выпила стакан уксусной эссенции..."

Это не газетная хроника, а начало статьи Чуковского "Самоубийцы": "В наших современных книгах свирепствует теперь, как и в жизни, эпидемия самоубийств. Удавленники и утопленники - современнейшие нынче герои. И вот новая, небывалая черта: эти люди давятся и травятся, а почему - неизвестно".

В то время появилось и распространился новый вид преступности – хулиганство. Безмотивное, в сущности, насилие и разрушение. Прежде этого не было, прежде насилие было чем-то обусловлено: корыстью ли, неприязнью… А чтоб вот просто так взял да и «саданул под сердце финский нож» - это было новостью.

В 1910г. , в статье "Юмор обречённых", Чуковский уже пытался ответить на этот вопрос. И отвечал так: люди утратили красоту жизни. Мир стал для них "эстетически невыносим". "После этого - только смерть". Ещё раньше он говорил о повсеместной утрате идеи, желания служить какому-то делу и преследовать какую-то цель. А ещё раньше он обратил внимание на убийственную скуку и тоску, разлитую в повседневной жизни (и литературе), на повсеместную "недотыкомку", которая прячется за газетными строками, книгами стихов и длинными повестями.

Вся современная литература, замечает Чуковский, - сплошное торжество мерзости и страха, леонид-андреевская "буффонада и свистопляска калек", ремизовская "вселенская тошнота". Вселенское уродство Саши Чёрного:

О дом сумасшедших, огромный и грязный!
К оконным глазницам припал человек:
Он видит бесформенный мрак безобразный -
И в страхе, что это навек!

В 1909 г. Чуковский писал: "Всё в мире тошнотворно, весь мир словно наелся "блевотного", - твердят теперь наши книги, - и кто из нас посмеет не согласиться с ними".
(По книге И.Лукьяновой "Корней Чуковский". ЖЗЛ. М.: Молодая гвардия. 2006).

Очень похоже на современное жизнеощущение: уродство. Уродство даже и эстетическое. Современный горожанин крайне мало видит красивого: только бетонные громады, рядом с которыми он ощущает себя маленьким и потерянным, травы, деревьев – всё меньше, даже снега зимой – не видно. Постройки – подавляют его, высасывают и без того скудные силы. У итальянцев есть выражение, касающееся архитектуры – «по мерке человека». То, что сегодня строится, эту меру не то, что нарушает, - перечёркивает. Необъятные супермаркеты, аэропорты, гостиницы – всё это очень удобно и вроде бы правильно, но превращает человека в микроскопического и ничего не значащего муравьишку. Одно время высказывалась идея, и, возможно, верная: огромная, расчерченная клеточками-окнами, геометрически правильная поверхность способствует росту агрессии. Скорее, дело обстоит слегка иначе: житьё в современном городском поселении угнетает и обессилевает человека, внушает ему чувство социальной пыли, гонимой ветром. А это чувство – чревато агрессией. Она может быть направлена или вовне, или на себя – это уж как придётся.
Поразительно уродлива современная архитектура, живопись, скульптура, мода – видимо, всё это отражает привычный ужас нашей комфортабельной повседневности.


Чем всё это кончилось - мы знаем. Второй мировой войной и революцией.
В вот в чём корень всего этого смертельного ужаса – тогдашнего и нынешнего - об этом в следующий раз.
рысь

ГЛОБАЛЬНАЯ ПЕСОЧНИЦА НА ОСТРОВЕ ДУРАКОВ -часть 3

УЖАСЫ НАШЕГО ГОРОДКА: КОМУ, ЗАЧЕМ И ДЛЯ ЧЕГО?

Вместе с тем в СМИ и обывательских разговорах почётное место занимают ужастики: рассказы о кровавых преступлениях, отравлениях, экологических катастрофах. Обо всём этом рассказывают с каким-то восторженным вожделением. Это тоже важный элемент сказочного сознания: наряду с феями должны существовать Леший и Баба Яга, без них сказка была бы пресной и скучной. Дети всех возрастов, от шести до шестидесяти и дальше, обожают страшилки – это что-то вроде комнаты страхов или аттракциона в парке развлечений, где ты вот-вот сорвёшься в пропасть, но всё-таки остаёшься сидеть в удобном и вполне безопасном кресле. Точно так и обыватель сидит себе на диване, а на большом плоском экране знай себе орудуют серийные убийцы, маньяки-педофилы, чиновники-клептоманы, разворовавшие пол-России. Коррумпированный чиновник сегодня что-то вроде Кощея Бессмертного – некое художественное воплощение зла, с которым следует бороться, но победить нельзя и не надо, т.к. в этом случае потребуется кто-то на его место, иначе сказка не сказывается. И так-то ему, обывателю, уютно, развлекательно, познавательно! Иногда он вдруг приходит в ужас, но это не такой ужас, который побуждает к действию – это виртуальный «ужоз», который просто щекочет нервы и спасает от скуки. Этот «ужоз» - чисто театрального свойства. Взрослые малолетки, прочно угнездившиеся в сказке, научились воспламеняться виртуальными чувствами, и в том находят большое удовольствие.

Сказка может быть доброй, но в этом случае она имеет ограниченный успех. Гораздо лучше сказка страшная. Она сильнее впечатляет, бьёт по нервам. Это что-то вроде виртуального глутамата натрия – усилителя вкуса, раздражающего вкусовые рецепторы и превращающего безвкусную еду во вкусную. Общее падение энергетики, всеобщая бледная немочь вызывает потребность в шуме, оре, кровавых драках, громогласных скандалах и ужасах любых калибров. Перед программой «Время», которую я смотрю больше по сформированной ещё в детстве привычке, чем из желания узнать что-то новое, я иногда вижу окончание какого-то ток-шоу, где крикастые тётки, непрерывно ссорясь, рассказывают какие-то кровавые драмы. Вот это и есть самое оно – жуткое и влекущее, и переперченное, и слезливое.

Вообще, стиль литературно-телевизионной продукции – это стиль жестокого городского романса: смесь вульгарной грубости со слащавой сентиментальностью. Тут тебе и рыдающая горничная, соблазнённая коварным извозчиком, и мордобой пьяных фабричных в подворотне в городке Окурове…

Так что ужастики – не только не помеха Позитиву, но и, напротив, его необходимейшее дополнение. Ужасы – это не что-то такое, с чем надо бороться и победить. Это – необходимая часть той сказки, в которой мы живём.

К сожалению, сказка часто становится былью. Непрерывно говоря об ужасах, мы повышаем вероятность их возникновения в реальности. Есть даже психологический термин – «синдром Вертера». Имеется в виду, что после публикации бешено популярного романа Гёте «Страдания молодого Вертера», где герой стреляется, многие молодые люди стали подражать ему. Так и у нас: после «Бедной Лизы» молодые девушки стали топиться от несчастной любви. Статистически доказано, что подробный рассказ в СМИ о катастрофе повышает вероятность возникновения новой.


ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС

Дошкольник не знает ни прошлого, ни будущего – он живёт сегодня. И это естественно: прошлого он не знает, будущего предвидеть не может, а настоящее – так заманчиво, день так длинен.

Современная расхожая философия для обиходного употребления именно так и призывает жить. Она внушает мотыльковый стиль существования: от рассвета до заката. Лозунги, соответствующие этой жизненной позиции, хорошо усвоены населением; они же преподаются на курсах жизненной мудрости. Вот они: живи сегодня (ещё говорят: «живи в отсеке сегодняшнего дня» - так сформулировал знаменитый гуру современного человечества Дейл Карнеги); решай проблемы по мере их возникновения; нет ни завтра, ни вчера – есть только сегодня.

Потребительский кредит приучает к жизни в долг, в то время как традиционные жизненные ориентиры осуждали такую позицию; считалось, что на приобретения надо деньги копить. Но глобальному бизнесу привычка к накоплению не выгодна: если человек копит, положим, на жильё, он не тратит денег на милые пустяки. А милые пустяки – это огромный оборот. По некоторым сведениям, торговля и общественное питание в аэропортах приносит больше дохода, чем авиаперевозки, хотя кажется чем-то сугубо вспомогательным и второстепенным.

Привычка жить в долг приводит к совершенно ложному представлению о своих реальных материальных возможностях. Простой обыватель начинает ощущать себя гораздо более имущим, чем есть на самом деле (что, кстати, дополнительно утверждает его мнение о себе как о пупе земли и повышает общий уровень позитивности).

К примеру, перед кризисом 2008-го года на Кипре доводилось наблюдать такую картину. Привозили целые самолёты англичан, далее их перегружали в автобусы и везли к местам продажи недвижимости, где они в долг скупали всю подряд предлагаемую недвижимость на стадии проектирования. Простецкий вид пассажиров этих автобусов напоминал те давнишние автобусы, которые приезжали когда-то в Москву «за колбасой». Только вот эти лихо скупали дома и землю на Средиземном море. Они что – все такие богатые? Да вовсе нет. Всё это дело, понятно, финансировали банки тогдашними дешёвыми и изобильными деньгами.

Такое поведение как банков, так и обывателей привело к раздуванию ипотечного пузыря и далее к кризису. Жизнь в кредит - это вообще огромный соблазн для «малых сих», и этим соблазном широко пользуется глобальный капитализм. Но прежде чем это всё заработало, понадобилось отключить естественную человеческую опасливость: а что же дальше-то будет? Смогу ли я расплатиться? Вот именно для того, чтобы таких мыслей не возникло, ему и говорят: живи сегодня, завтрашнего дня нет.

Интересно, что под влияние этой философии попадают не только простые обыватели (что объяснимо и простительно), но и «мужи разума и совета» - например, правительство Соединённых Штатов и др. стран. Наращивание государственного долга, не говоря уж о долге корпораций, ощущается как не слишком прекрасное, но вполне допустимое явление.

Возможно, здесь мы имеем дело с часто наблюдаемым обстоятельством: пропагандист или торговец сам оказывается жертвой своей пропаганды, т.е. начинает искренне верить в то, что сам же и придумал для манипуляции другими людьми. Это часто случается с политическими и коммерческими пропагандистами. Это очень заметно в последних дневниковых записях Геббельса, это же я повседневно наблюдаю в рассказах продавцов прямых продаж. (Кстати, в Германии «пропагандистом» называют человека, который стоит где-нибудь на выставке и показывает в действии какой-нибудь прибор или устройство, сопровождая это непрерывным рассказом и ответами на вопросы публики. Это лишний раз подтверждает неоспоримое: политический пропагандист и торговец – люди одной профессии).

Впрочем, возможно, что со стороны правительства США есть какой-то далеко идущий замысел, который пока не раскрывается. Мне лично кажется, что первая точка зрения вернее.

Жизнь в отсеке сегодняшнего дня приводит к тому, что обсуждение будущего в прессе и литературе возможно только в стиле фэнтези или гороскопов. Тут возможны и лучезарные прогнозы, вроде превращения Москвы в мировой финансовый центр и удвоения ВВП, и страшилки, вроде схода земли с орбиты под влиянием астероида. Всё возможно в мире сказки. Единственно, что невозможно, это любое конструктивное обсуждение даже самого близкого и непосредственного будущего: что, например, случится с техническими устройствами, если не делать амортизационных отчислений и не производить ремонта. Такое будущее нам не нужно, оно не позитивно, обсуждение его блокируется.

Думать о проблемах – не позитивно. Их полагается решать по мере возникновения. Возникла проблема – ну и решай, а не возникла – живи себе в отсеке сегодняшнего дня. Крымск затопило – дали пособия. Дорога развалилась – дали денег, чтоб построили новую. Стимул – реакция. А отчего затопило да почему развалилось – Бог весть, никто даже не задумывается. И правильно: причины и истоки лежат за пределами отсека сегодняшнего дня, а полагается сидеть в отсеке и не высовываться. К сожалению, ржавые железки не восприимчивы к современной философии и разваливаются с нарастающей скоростью. Но думать об этом - непозитивно.

Жизнь, сведённая к одному дню, стала плоскостной, лишённой перспективы – как детский или средневековый рисунок. Законы перспективы тоже ведь когда-то открыли и научились рисовать, а до того – всё было на одном плане. В нашей песочнице всё опять стало плоским.

Нормальный здравый смысл всё-таки противится мотыльковой философии «живи сегодня». Такая философия вызывает смутный протест, выражением которого представляется мне рост интереса к исторической литературе. Это неосознанное стремление поместить себя в контекст общенародной жизни, в какие-то более обширные рамки, чем предписывают заветы гедонистической философии. Впрочем, возможно, это просто смена сказки: кто-то живёт среди эльфов, кто-то при дворе Людовика XIV.

Кто заказчик сказки? Кто хозяин острова дураков и зачем он ему нужен? У Носова, если помните, с коротышек, превратившихся от неумеренных развлечений в баранчиков, состригали шерсть и её продавали. А как обстоит дело с островом дураков, вместившим всю нашу жизнь? Возник ли он сам или был кем-то придуман и спроектирован? Очевидно, что за ним любовно ухаживают, но вполне ли он рукотворен изначально или его возникновение стихийно? Об этом в следующий раз.