Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

рысь

БУДЕТ ЛИ В 17-М ГОДУ РЕВОЛЮЦИЯ - часть 2

ЧАСТЬ 2

ЧТО У ИСТОРИИ СТОИТ В ПОРЯДКЕ ДНЯ?

Сегодня достигло огромного накала противоречие между внешней и внутренней ролью России. В той или иной мере такое противоречие было и прежде. Сегодня оно стало особенно вопиющим. Историк В.Э. Баргдасарян не без остроумия назвал сегодняшнюю Россию «государством-оксюмароном»: патриотическая риторика + либерально-космополитическая система, а главный эксперт по экономике – Высшая школа экономики, проводящая позицию наших геополитических противников.

Кто-то прогрессивный и рациональный наверняка скажет: ну и нечего соваться в великие державы, ежели нет на то сил и возможностей. Вот и надо быть сырьевым придатком, если ни на что другое не способен. Мне кажется, это ложный выбор, не жизненный, а чисто умственный.

Роль каждой страны, равно как и любого отдельного человека, определяется не им, а дана свыше. Это – судьба, призвание. Есть большие люди, как и большие страны – не по территории, а по судьбе. Откуда человек знает, что ему надо стать большим человеком, ставить перед собой крупные задачи, куда-то карабкаться, страдать, может быть, погибнуть на этом пути? Не лучше ли занять свою удобную нишку и прожить тихую маленькую жизнь? Может быть, и лучше. Но человек (как и страна), имеющие призвание в большому, никогда не ограничатся маленьким и уютным. Здесь нет выбора, это дано свыше. Это вовсе не привилегия, это скорее задание свыше. В XIX веке говорили об «исторических нациях», т.е. нациях, оставивших след в истории и играющих в ней значительную роль. Это полный аналог «больших людей». Сейчас из политкорректности так больше не говорят, но умолчание – не есть отмена предмета или явления. Россия, безусловно, задумана Творцом как страна большой судьбы – может быть, вовсе не сладкой, даже трагической, но – большой.

Развиваться в качестве сырьевого придатка Запада наша страна не может: она может только деградировать, что и делала в последние четверть века. Те внешние признаки цивилизации и комфорта, что можно наблюдать в городах-миллионниках, так и остаются позолотой на помойке; эта позолота очень легко сходит, обнажая слегка подлатанную разруху. Меня часто упрекают за невнимание к значительным промышленным и сельскохозяйственным свершениям, которые имеют место. Свершения есть, но они носят восстановительный характер – как свершения в сельском хозяйстве, о которых упомянуто выше. «Страной, производящей машины», чем мы стали при большевиках, а потом быть перестали, сегодня мы в полной мере не являемся. Чудо-оружие и прочие чудеса производятся на импортных станках. Так что работа предстоит гигантская.

Словом, в наступающем году нам предстоит поворот от разрушительной революции к созидательной контрреволюции. «Мы долго молча отступали, досадно было, боя ждали…» . Отступать больше некуда.


Против кого будет эта революция?

Это будет схватка России со своим внутренним Западом на своей территории. Именно наш внутренний Запад хочет, чтобы Россия была сырьевым придатком. Побить его не просто. Трудно очень. Внутренний Запад – это филиал большого внешнего Запада, противостоящему нам на протяжении веков.

Выдавить внутренний Запад из своих пределов – это задача сродни изгнанию поляков из Кремля во время Смуты. Ставленники и сторонники Запада – везде. Они в госорганах, они – в СМИ и, главное, они – в умах. Это, пожалуй, опаснее всего. Силы пока не равны. Но соотношение меняется – и, как представляется, в нашу пользу.

Это видно хотя бы по тому, что сегодня наш внутренний Запад, т.н. либералы, как-то пожухли. То ли состарились, а приток новых кадров слаб, то ли большой Запад стал менее щедро кормить их материально и окормлять идейно, но так или иначе они зримо скукожились. Особенно после комических результатов, что продемонстрировали на парламентских выборах всякого рода «партии роста» и т.п. По-видимому, дело в том, что животворный источник, к которому они припадали, - либеральный глобализм – обмелел и перестал ощущаться чем-то единственным и безальтернативным.

Сегодня те, кого у нас зовут либералами, ощущаются как нечто антикварное. Как-то раз мне привелось встретиться на одном семинаре с видной представительницей этого направления, симпатичной дамой, которая мне всегда нравилась. Какую же унылую бурду она продуцировала! Я просто диву далась: дословно то же самое, что было в ходу в начале 90-х! В её выступлении было что-то винтажное, некая эстетика старины, словно в мамином кримпленовом платье, найденном на антресолях. Даже пятилетие белоленточного движения ощущается как юбилей чего-то древнего: неужто всего пять лет назад это было? А по ощущению – не менее десяти.

Я всегда была против шапкозакидательских настроений. Подлинный Запад - силён, но авторитет внутреннего Запада у нас в России - идёт по ниспадающей.

Однако обольщаться не стОит. Силён и внутренний Запад. Экономический блок Правительства как был, так и остаётся либеральным. Доколе? Почему? Когда? И каким образом? – у меня на все эти вопросы ответа нет: тут можно много и увлекательно фантазировать, но для обоснованного ответа нужна инсайдерская информация, которой у меня нет.

Вместе с тем преодолеть внутренний Запад в правительстве, парадоксальным образом, проще, чем бациллу западнизма, что живёт в толще нашего образованного и полуобразованного слоя.

Историческое несчастье нашего народа – традиционная западничество интеллигенции, соединённая со столь же традиционной фрондой. Можно сказать, «два в одном». Российская интеллигенция была создана властью, притом дважды: Петром I и Сталиным. Она не развилась исторически, не зародилась по средневековым монастырям, а прямо-таки была сконструирована «от начальства» для решения задач преобразования страны. И обе исторических генерации нашего умственного сословия вместо помощи и дельного совета власти вскоре начинали её, власть, презрительно охаивать и подпиливать её несущие конструкции. Историческую распрю русской власти с русской интеллигенцией Ключевский сравнивал с борьбой старика со своими детьми: «сумел народить, но не сумел воспитать». Это трагический фактор нашей истории – распря власти с умственным сословием - всё равно как если у человека нелады со своей собственной головой.

Фонтаном мудрости и иконой стиля для интеллигенции всегда был Запад: западная наука, философия, политэкономия – всё. Все наши руководящие учения : от марксизма до либерализма-глобализма – заёмные, не свои. Очень забавно слышать, как на Московском экономическом форуме норвежский экономист Эрик Райнерт призывает российских экономистов обратить внимание на своих собственных, российских, экономических мыслителей прошлого и найти в их трудах ответы на нынешние вопросы. Но куда там! Наши «экономы» ещё долго, похоже, будут пытаться натягивать на нашу действительность понятийную сетку сформировавшуюся на основе и для целей совершенно иной исторической, духовной, хозяйственной и психологической реальности.

Преподаватели бесчисленных «эколого-филологических» университетов, безвестные и бесчисленные копирайтеры, «писатели газет», сайтов и рекламных буклетов – все они в своём подавляющем большинстве преданные поклонники Запада, вернее, даже не Запада как эмпирической реальности (её они не знают), а некоего идеального образа, сидящего в мозгах ещё со времён Репетилова и «французика из Бордо». С реальным Западом их знакомство в лучшем случае – стажёрское, а то и чисто туристическое, или вовсе почерпнутое из фильмов и рекламно-пропагандистской продукции того же Запада. Не знают, но – любят. Притом бескорыстно. И часто в разговорах пылко отстаивают светлый образ Запада, словно состоят у Госдепа на окладе. Разумеется, это малая часть народа: жители городов-миллионников, так называемая гуманитарная интеллигенция. Их много в Москве, они когда-то ходили на Болотную – притом, подчёркиваю, бескорыстно. Так что определённый фактор они составляют. Здесь я вижу трудность – в их наивном бескорыстии. Они могут оказаться по своей неизбывной наивности на стороне противника.

Окончание завтра
рысь

НЕЧТО ЭЗОТЕРИЧЕСКОЕ

ПОВТОРЕНИЕ ПРОЙДЕННОГО

Популярнейшая мысль Гегеля, самая, наверное, известная: исторические события и лица являются дважды – первый раз в виде трагедии, а второй – в виде фарса. Сказано хлёстко, но более остроумно, чем верно. На самом деле, совсем не обязательно дважды повторяются события, иногда гораздо больше, и совсем не обязательно в виде фарса. Иногда жанр событий сохраняется.

Кто-то из известных писателей, кажется, Хемингуэй или Ремарк, высказал такую мысль: сколько б не было у тебя женщин, это будет одна и та же женщина, только имена у неё разные. Это очень верное наблюдение: мы постоянно притягиваем в свою жизнь похожих меж собой людей и сходные события. Всякий минимально наблюдательный и порядком поживший человек согласится: всё повторяется.

Причина, на мой взгляд, простая: характер человека. Судьба – это развёртывание характера во времени.

История, большая история целого народа – это тоже развёртывание характера во времени, только на этот раз характера народа. Про характеры разных народов говорить нынче не принято: зашуганные политкорректностью современные люди столь скользких тем избегают. Политкорректность велит считать всех равными и одинаковыми – вероятно, так удобнее хозяевам жизни для их гешефтов и манипуляций. Но что бы мы ни думали, народы - разные, и у каждого свой, неповторимый характер и своя особенная судьба. И именно поэтому в истории каждого народа можно увидеть удивительные цитаты из его собственного прошлого. Если, конечно, внимательно читать эту захватывающую книгу по имени история. Впрочем из прошлого приходят не только цитаты – из прошлого может иногда и «прилететь», да так, что мало не покажется.

На эти мысли наводят меня события самого последнего времени.

Вчера сообщили. Отряд разминирования возвратился из Сирии в Россию, в Пальмире оставлена только группа, занимающаяся обучением сирийских саперов. Об этом сообщил министр обороны России Шойгу в ходе коллегии Минобороны.
«Отрядом разминирования международного противоминного центра Вооруженных сил полностью выполнены задачи в Пальмире. Произведена очистка местности площадью 825 га, а также 116 км дорог. Обезврежено порядка 19 тыс. взрывоопасных предметов», — заявил он.

А ведь похожее уже было – пятьдесят с небольшим лет назад. Наши сапёры, деды нынешних, работали вдали от дома, в далёкой южной стране. В Алжире.

Было вот что.

3 июля 1962 г. Алжир, народ которого на протяжении многих лет боролся против французских колонизаторов, получил независимость.

Уже в первые месяцы своего существования Алжирская Республика столкнулась с жизненно важной проблемой – очисткой плодородных земель от взрывоопасных предметов.

То есть что получается? Французы, просвещённые и гуманные, служащие нам, русским варварам, вечным образцом и укором, французы, научившие нас, по выражению Хлестакова, «галантерейному обращению» и снабдившие наши девственные умы идеей представительной демократии и разделения властей – вот эти самые французы, уходя из Алжира, оставили там премилый сувенир. Они этот Алжир плотно заминировали.

Об этом полезно знать всем, а в особенности тем экзальтированным соотечественникам, которые «Шарли». Возможно, их взгляд на вещи расширится и станет более объёмным. И они перестанут быть «Шарли».

Так вот о минах. Самые плотные минные заграждения находились вдоль алжиро-марокканской и алжиро-тунисской границ (линии «Шаля» и «Морриса»).
Ещё в 1959 году граница с Марокко на всех самых важных участках была перекрыта минными полями, системой постов и проволочными заграждениями (560 км, в том числе 430 км электрифицированных). Вдоль границы с Тунисом протянулись 1500 км электрифицированных проволочных заграждений, усиленных сплошными минными полями.

По оценкам некоторых очевидцев, французские сапёрные батальоны на границе Алжира с Марокко и Тунисом оборудовали полосу заграждений, состоящих из многих рядов заминированной колючей проволоки, часть которой находилась под напряжением в 6000 вольт. На каждом километре в полосе от 3-5 до 10-15 км в земле находилось до 20 тысяч мин всевозможной конструкции: «выпрыгивающие» мины, осветительные, «глубинные», фугасные, осколочные противодесантные натяжного и нажимного действия, французские выпрыгивающие мины АРМВ (с радиусом разлёта осколков до 400 метров), американские М-2, М-3 и М-2-А-2, французские противопехотные мины нажимного действия, не обнаруживаемые APID, в пластиковом корпусе и др. По словам бывшего колониста и полковника ВВС Франции, а затем известного писателя Жюля Руа, «только безумец осмелился бы ступить на эту землю».


В общем, славно потрудились. «Messieurs, vous me comblez!» - как писала государыня Екатерина французским просветителям. Меня, знаете, тоже восхищает разносторонность французского гения: не только по словесной и амурной части, а и в борьбе с дикарями проявили тщательность и вдумчивое трудолюбие. Точно и не французы вовсе, а немцы какие-нибудь. «Ах, Франция, нет в мире лучше края!»

Схемы минных полей, естественно, алжирскому правительству не передали – с какой стати? Пускай дикари сами кувыркаются, как знают. Мин на всех хватит, там их заложили больше, чем было жителей Алжира на тот момент. И то сказать: обидно было уходить после 132 лет оккупации. Подлинные же схемы мест минирования были переданы Алжиру французами лишь совсем недавно, уже в начале 2000-х годов, после 40-летнего молчания.


Специалистов нужной квалификации в Алжире, понятно, не было. Потому алжирское руководство было вынуждено обратиться за помощью к европейским государствам (ФРГ, Италии, Швеции). Обратилось – и получило отказ. Попытки заключить договоры с частными компаниями тоже результатов не дали. К примеру, начавшая работу группа итальянцев под руководством отставного генерала Иполито Армандо из-за подрыва на минах нескольких человек, в том числе и начальника работ, вскоре прекратила разминирование.

В сентябре 1962 года правительство Алжира обратилось за помощью в уничтожении минно-взрывных и иных заграждений к СССР. Советская сторона согласилась выполнить эту опасную работу безвозмездно (соглашение от 27 июля 1963 г.).

И выполнила.

Последние советские сапёры покинули Алжир в июне 1965 года. За это время они обезвредили около 1,5 млн. мин, разминировали более 800 км минно-взрывных полос и очистили 120 тыс. га земли.

После возвращения на Родину, большинство сапёров были удостоены советских правительственных наград. В их числе полковник П. Кузьмин, капитаны В.Ф. Бусалаев, М.Д. Курицын, Н.К. Соловьёв, старший лейтенант А.И. Улитин, сержанты и рядовые В. Андрущак, Н. Ахмедов, В. Зуя, Е. Морозов, Н. Пашкин, У. Перфилов, военный врач М.П. Болотов, военный переводчик А.Н. Водянов и многие другие. Ефрейтор Николай Станиславович Пяскорский был посмертно награждён орденом Красного Знамени.

О тех событиях была написана хорошая песня – слова Е. Долматовского, музыка В. Мурадели.
Эта песня в свое время входила в репертуар дважды Краснознаменного ансамбля песни и пляски имени А.В. Александрова. Сейчас не входит – ни в репертуар, ни вообще в культурный обиход. И то сказать, у нас даже высшие лица не стыдятся объявлять, что-де воспитывались на творениях Битлов и Роллинг Стоунз. Что это – как не культурная оккупация?

Вот текст песни.

В саперной части я служил,
Там, где березы и метель.
Читал в газетах про Алжир, —
Он был за тридевять земель...
И вдруг Алжир меня зовет
Освободить страну от мин:
«Кто доброволец — шаг вперед!»
Шагнули все, не я один.
Припев:
Так всю жизнь готов шагать по миру я,
Верные товарищи — со мной.
Я до основанья разминирую
Наш многострадальный шар земной!
Не брал оружия с собой,
В далекий путь я только взял,
Я только взял в тот мирный бой
Миноискатели и трал...
Прошел я с ними весь Алжир.
Мне было выше всех наград —
Что будет здесь цвести инжир,
Светиться будет виноград.
Припев.
Был ранен взрывом командир,
Глушил нас гром, душил нас зной...
И стала мне страна Алжир
Нежданно близкой и родной.
Я про Алжир люблю прочесть
Депеши утренних газет...
Читаю и горжусь, что есть
На той земле мой добрый след!
Припев.

Её очень задушевно исполнял Марк Бернес; можно найти в интернете, послушайте – не пожалеете.


О тех событиях предпочитают помалкивать. Из политкорректности, наверно. Чтобы не задеть, не обидеть, не затронуть ненароком Францию, а заодно и нежные чувства тех наших соотечественников, для которых в самом имени Франции есть что-то сладостно-трепетное.

Ах! Франция! Нет в мире лучше края! –
Решили две княжны, сестрицы, повторяя
Урок, который им из детства натвержён.
Куда деваться от княжён!

Именно из трепетной любви, полагаю, у нас крайне редко говорят и пишут о том, что во время Второй мировой войны неизмеримо больше французов сражалось на стороне Вермахта, нежели на стороне антигитлеровской коалиции. Только в советском плену оказалось двадцать три тысячи с лишним. А сражались против нас – сотни тысяч. Но кто об этом знает? Про Нормандию-Неман, где было человек двести, – каждый знает, а про это… ну было… и прошло. А если о чём-то не говорят – то его словно и не было.

История часто напоминает мне тёмный лес, по которому идёт человек с фонариком – историк. Он высветил мухомор – все орут: «Тут были сплошные мухоморы!». Высветил малиновый куст – все орут: «Была не жизнь, а малина!». Вопрос в том, в чьих руках фонарик. Явно не в наших он руках.

Мне думается, надо внимательно присматриваться к повторяющимся событиям – и пытаться понять, какое послание высших сил в них содержится. Вполне возможно, что эта событийная пара говорит о подлинном призвании нашего народа – помогать, спасать. А цитата из полувековой дали ещё и предупреждает: не верьте Западу. Его жизненная роль – прямо противоположная: хватать, присваивать. Я далека от копеечного морализма: народы, как и люди, имеют свой неповторимый характер. Это я просто к тому, что забывать не надо о характере наших партнёров, как теперь принято уклончиво выражаться. А так – взаимодействовать и дружить со всеми надо.

И ещё одно повторяющееся, прямо символическое событие вспоминается. Гибель наводчика Александра Прохоренко, вызвавшего огонь на себя. Как раз в то время моя дочка-десятиклассница писала сочинение (называемое ныне почему-то проектом) про поэзию Симонова. Именно она обратила моё внимание на удивительно сходство Лёньки из поэмы «Сын артиллериста» и реального, сегодняшнего Прохоренко. Впрочем, у литературного Лёньки есть вполне реальный прототип. Но тому повезло остаться в живых. А Прохоренко погиб – за други своя. Такая вот цитата из прошлого. Мне кажется, она тоже высвечивает подлинную роль нашего народа, его органический способ поведения. Хапать и наживаться – это не наше, а спасать и жертвовать собой – органический. Это наша предначертанная свыше роль, это именно и есть то, что Господь «думает о России в вечности» (согласно популярному изречению Владимира Соловьёва) а не то, что мы своим слабым умом можем сами себе и о себе придумать.

Мне думается, что эти парные события предупреждают о трудных временах, которые нас ждут. От нас потребуется терпение и мужество. Нам придётся стряхнуть с себя, как шелуху, всю эту психологию конкуренции, личного успеха, наживы, мамонизма, т.е. всего того, что насаждалось у нас четверть века и привело только к упадку и разложению.

В 1939 году Сталин, беседуя с Коллонтай, проницательно сказал о близком будущем, в котором мало весёлого и много трагического.

"Все это ляжет на плечи русского народа. Ибо русский народ ­великий народ. Русский народ - это добрый народ. У русского народа - ясный ум. Он как бы рожден помогать другим нациям. Русскому народу присуща великая смелость, особенно в трудные времена, в опасные времена. Он инициативен. У него - стойкий характер. Он мечтательный народ. У него есть цель. потому ему и тяжелее, чем другим нациям. На него можно положиться в любую беду. Русский народ - неодолим, неисчерпаем".

Так, во всяком случае, записала Александра Михайловна в своих воспоминаниях. Словно к нам, сегодняшним, обращены эти слова из далёкого прошлого.

рысь

«ГЛЯДИТ В ЛАГУНУ СТАРЫЙ МОСТ» Парламент Венето против антироссийских санкций

Парламент итальянской области Венето, принял резолюцию, которая требует от Правительства Италии отмены антироссийских санкций и признания Крыма как одного из регионов России по результатам референдума, проведенного на полуострове в 2014 году.
За утверждение резолюции отдали свои голоса 27 депутатов из 37 голосовавших, ещё 1 воздержался, а 9 не поддержали идею большинства. Всего Совет Венето представлен 51 местным депутатом.
Стефано Вальдегамбери, один из членов парламента Венето, рассказал, что его соратники хотят сформировать полноценную коалицию против действующей политики Евросоюза, которая является абсурдной.
В политическом плане, подчеркнул депутат, Крым имеет полное право на самоопределение, и любое отрицание этого кем-либо является абсурдным. Депутаты отметили в резолюции, что Италия нуждается в срочной отмене антироссийских санкций, которые уже обошлись ей в €3,6 млрд.
Ранее Пронедра сообщали, что Украина попросила Венето не признавать Крым российским.

Такая вот пришла вчера информация.

И мне вспомнилось Венето, в котором я провела немало дней в далёких девяностых.

Конечно, демарш парламентариев ничего не значит, никто и не заблуждается. Но всё-таки маленький шажок в нашу пользу. Даже не шажок, а так – дружеский взмах руки; и на том спасибо.

Мотивы этого жеста понятны и прозрачны. С точки зрения, так сказать, исторического материализма – тут понятный экономический интерес. Можно сказать, жестокая заинтересованность тамошних производителей в сбыте. А у них не покупают. Я не столько даже об импортёрах, как просто о туристах, которые в прежние годы приезжали толпами и покупали всё подряд, не торгуясь. Надо-не надо – всё покупали. Я сама привозила наших продавщиц года три назад в поощрительную поездку именно в Венецию. Как они всё хватали!

Но жизнь не ограничивается историческим материализмом. Помимо этого нашим друзьям-венецианцам хочется показать фигу двум конторам, которые они традиционно терпеть не могут: Америке и центральному правительству, от которого они уж несколько лет норовят отделиться. Ну и плюс Брюссель, который они тоже не любят, потому что со вступлением в зону евро и отдачи европейской бюрократии доброго ломтя своего суверенитета не за понюшку табака – жить стало ощутимо хуже, беднее, труднее. В общем, надеялись купить, оплатив свободой, благосостояние, а получилось – ни свободы, ни достатка.

В Венето у меня поставщики бытовой техники. Это две конкурирующие меж собой фабрики, которые объединяет общий клиент в далёкой России, т.е. мы. Предыдущий абзац – это их взгляд на вещи. Не дословно, но близко. Венецианцы обожают поговорить о политике, о политической философии, в каждом итальянце есть частица Макиавелли.

С Венето я познакомилась очень давно. Я проработала почти шесть лет в компании, принадлежащей группе ФИАТ, офис которой был в далёкие 90-е годы в Падуе. Сейчас, сколь я осведомлена, компании этой давно нет. А тогда была неплохая инжиниринговая фирма, осуществившая несколько проектов в области переработки сельхзсырья и пищевой промышленности. Было это с 91-го по 96-й год.

Я работала в Москве, но часто приезжала в Падую. Нередко привозила каких-нибудь крупных российских деятелей, от которых что-то зависело и которых надо было развлекать и оказывать почтение. Был там, помню, симпатичнейший и очень знающий старичок-министр сельского хозяйства Белоруссии Мирочицкий (вряд ли он жив сейчас), и курьёзная личность – губернатор Тульской области, мужчина грандиозных габаритов (как и его супруга) Севрюгин. Мирочицкий был уходящей натурой – советской. Севрюгин - тип отвязного постсоветского воротилы эпохи Дерибана, как выразительно называют это время наши украинские братья. Впрочем, Севрюгина в итоге посадили, и он, кажется, окончил свои дни в узилище. Царствие ему небесное.

Помню, как-то раз мне нужно было развлекать в Венеции целое воскресенье каких-то деятелей. Я узнала, какая там температура, оказалось что-то вроде плюс пяти. Ну я и оделась на +5. И навсегда запомнила, что при тамошних плюс пяти, вблизи воды, с высокой влажностью и пронизывающим ветром – надо одеваться как у нас на минус десять. Потом мои деятели признались: им тоже было страшно холодно, но они стеснялись признаться. Но больше мне никогда этот опыт не пригодился. Разве что с моими продавщицами в мае месяце мы вымокли до нитки и промёрзли.

Естественно, туризм в моей работе был делом второстепенным (хотя и важным). Были там и бесконечные обсуждения, согласования, хотя, конечно, главные вопросы решались в России. У меня часто спрашивают, коррумпировали ли мы российских начальников. Ответ: да. К моменту Великой Августовской капиталистической революции наши начальники были вполне готовы. Им открывались счета в западных банках, клались деньги. Надо сказать, что большого успеха это итальянской компании не принесло, но, наверное, давали не тем и не столько. Я лично этим не занималась. Впрочем, тогда вообще с промышленной деятельностью было плохо. Было даже специальное распоряжение Гайдара: ничего промышленного не строить, только при необходимости латать и реконструировать. Но мы всё-таки построили! И это было настоящее чудо.

Впрочем, я отвлеклась от Венето.

Офис нашей компании помещался в офисной высотке с зеркальными боками, казавшейся мне тогда чем-то модным и шибко корпоративным. В Москве таких офисных зданий не было и в помине. Вообще, сегодня трудно представить себе ту замызганную, очень провинциальную Москву, какой она была на рубеже 80-х и 90-х. Помню, помимо офиса было физически негде встретиться по делу. Кафе, рестораны были, но их не хватало, да и качество только начало так-сяк складываться. Так что я была в восторге от весьма рядового делового центра. Мне тогда казалась страшно привлекательной административно-деловая карьера, я примеряла на себя роль топ-менеджера и зеркальная высотка виделась мне чуть не лестницей в небеса.

Я со всеми перезнакомилась, итальянцы, в самом деле, очень простые и общительные ребята – это общее место, но при этом чистая правда. Персонал компании был сравнительно молодой – вокруг тридцати. Меня стали звать домой, знакомить со своими домочадцами, приглашали на воскресные прогулки – в общем, было хорошо. Потом, когда дела компании пошли неважно, стали меняться начальники – эта атмосфера ушла. А потом ушли и меня.

У меня завелась приятельница – такая Бертилла. Это редкое имя, и чисто местное. Там есть такая местная святая – Бертилла. Моя Бертилла жила прямо напротив храма той святой; там же она и родилась. Итальянцы не то, чтоб часто, но случается, что живут прямо там, где родились (дом всё-таки чаще всего меняют). Они не любят уезжать, а эмиграция для большинства – несчастье. Может быть, оттуда во мне сидит подсознательное убеждение: уехать на жительство за границу – признак неудачничества. Эмигрант – это лузер. Я понимаю, что это не всегда так и даже часто наоборот, но – ощущение такое есть.

Вот с этой Бертиллой мы как-то быстро подружились, она показала мне то, что трудно увидеть просто так – фабрики Венето. Мы с нею и с её мужем даже одно время пытались замутить собственный бизнес. Ничего более остроумного, чем продавать какие-нибудь местные изделия в России в голову не приходило: тогда все так делали. Но большого успеха мы не имели. У Бертиллы был брат, самый удачливый в семье: у него была фабричонка по производству дверей. И он знал всю тамошнюю деловую общественность, мог нас представить таким же, как он, владельцам фабрик. Мы объезжали эти фабричонки, похожие на сделанные из Лего, и смотрели, щупали, прикидывали, даже не понимая, что именно мы ищем: то ли обувь, то ли бытовую технику, то ли ужасно красивые чугунные печки-буржуйки, входившие тогда в моду.

Мой тогдашний либерализм - а я была в те времена истая либералка, прилежная читательница фон Хайека и прочих подобных беспочвенных фантазёров – имеет истоком, как я теперь понимаю, то время и место.

Венето – это область мелкой промышленности (тогда так было). Больших предприятий там нет – они на северо-западе. Венецианские предприниматели – простые, свойские ребята, выдумщики, балагуры. И именно эти свойства помогают им выживать в конкурентном море и иногда сделать фортуну, как они говорят. Их сила именно в выдумке, в дизайне, в готовности перестраиваться. Тогда не так давил Китай, который мгновенно копирует любую находку, и они чувствовали себе более-менее уверенно. Я бывала в ювелирных слободках, в кожевенной деревне, над которой стоял довольно отвратительный смрад (думаю теперь уж не стоит, а кожевенное производство, довольно грязное, ведут в Китае), в бесчисленных обувных мастерских. Швейных фабрик там как-то нет: шьют (вернее, шили) надомницы, но видела склады, где мы отбирали образцы. Познакомилась с семьёй, которая шьёт женские блузки: я долго-долго носила купленную там по низкой фабричной цене блузку. У них пять дочек всех возрастов – от пяти до, кажется, двадцати. И хозяйка со всем управляется. Девчонки тоже участвуют в семейном бизнесе.

Весь этот дух мелкого бизнеса, фабричонок с десятком работников, гибких, креативных (тогда, кажется, не было такого слова) – меня просто завораживал. Придумал - и тут же осуществил. Получилось – заработал. Нет – не унывай, начни с начала. Главное – экономическая свобода. Тогда ещё, помнится, носились с цитатой из Монтескье, что якобы поля родят не в соответствии с из плодородием, а в соответствии с их свободой. Крепкий речекряк. Но я во всё это неколебимо верила.

Тут, конечно, надо учитывать, откуда я приехала – из СССР с его жесткой регламентацией, с железобетонной экономикой, с полной невозможностью вот так захотеть – и что-то сделать. Вступить в игру – и выиграть. В советской экономике ты должен был ходить, словно шахматная фигура, по заранее предписанному алгоритму, а тут, в Венето, я видела, что есть иная жизнь, жизнь как приключение. Жизнь как собственное произведение. И люди такие творческие, такие чУдные штучки они выдумывают и создают!

«Вот завести такое у нас – и дело пойдёт!» - думала я. Главное – это «самостоянье человека, залог величия его». Есть оно – и работа кипит. А у нас тупые коммуняки давили народную инициативу – ну и получалось сплошное уродство. Так я думала в полном соответствии с духом времени. И очень многие так же думали. Потому что слаб человек и всегда выбирает простые мысли и элементарные объяснения.

«Ну да ничего, - ободряла я себя. – Теперь дело наладится. Госплана больше нет, райкомы разогнали: расцветёт народная инициатива. Если бы тогда мне сказали, что не наладится, а совсем наоборот, я бы премного озадачилась и изумилась. Счастье казалось возможным и близким. И элементарно достижимым. Самое смешное, что крепко веря в блага свободной экономики, я кое-чего в ней добилась. Притом с нуля. Так что вера – подлинно великая вещь. И вполне возможно, в моём скромном деловом успехе мне, даже не подозревая о том, помогли те далёкие весёлые, белозубые, балагуры-придумщики – владельцы мелких фабричонок области Венето. Они смогли, а я чем хуже? С этой простой мысли нередко начинаются большие дела.

И мне хочется сегодня «через годы, через расстоянья» послать привет всем венецианцам, которые сыграли в моей судьбе роль, которую я осознала только сейчас.

Великая страна – Венето. Люди, бежавшие от опасностей на болото, построившие город на воде – это великие люди. Когда-то на рубеже XVI-XVII века был такой экономический мыслитель Антонио Серра. Он всё старался понять, почему Венеция, у которой и земли-то нет, - богатая, а его родной Неаполь, наделённый всеми природными благами – бедный. Очень ему обидно было.

И он, как и все те, кого впоследствии прозвали меркантилистами, считал, что всё дело – в людях, в населении. Там, где население трудолюбивое, изобретательное – там и дело спорится. И ещё он заметил, что главное богатство даёт обрабатывающая промышленность – в те времена ремесленная, мануфактурная. А народ, живущий от земли, прочного достатка не достигнет. Правительство, считал он, должно заботиться о развитии ремёсел, не устраняться от этого дела, и всячески поощрять экспорт. Такие вот мысли – на все времена.

Чудо Венеции ещё и в том, что она, будучи торговым городом-государством, одновременно была и центром ремёсел, производства. Знаменитый социолог А.Дугин считает, что есть некая базовая дихотомия, две взаимоисключающие жизненные роли: Рим и Карфаген. Рим – производство, Карфаген – торговля. А вот Венеция в свои лучшие времена гармонично объединяла то и другое. Любопытно, что и в конце ХХ века мои знакомые венецианцы счастливо объединяли торговые и производственные таланты. К сожалению, глобализация разрушительно проутюжила этот край. От знаменитого Муранского стекла осталось хорошо, если 10%.

Мои венецианские грёзы о русском производственном капитализме, о малых предприятиях, созидательной частной инициативе и всём прочем – не сбылись. И не только по причине продажных чиновников, грабительской приватизации, пьяницы Ельцина, пятой колонны и происков американского империализма. Всё это так, но есть и менее заметные и более глубокие причины. Они в том самом населении, в народе, о котором любили рассуждать меркантилисты.

Каждому народу, как и каждому человеку, надо развивать свои сильные стороны и организовывать народный труд по-своему, в соответствии со своим характером и этими самыми сильными сторонами. И слабые, естественно, надо учитывать. Почему у кого-то что-то получается, а у другого – нет? А Бог весть… Почему в Италии никак не получается преодолеть отсталость Юга? Почему в левой части голенища итальянского сапога удаётся крупная промышленность, а в правой – мелкая? Ответить на этот вопрос так же трудно, как понять, почему Толстой писал толстенные романы, а Чехову удавались короткие рассказы. Пытаться копировать чужую жизнь и чужую судьбу – дело провальное.

А вот сотрудничать и понемногу учиться друг у друга – наоборот, очень полезное дело. Хорошо, что венецианцы хотят с нами сотрудничать. Впрочем, в этом я никогда не сомневалась: я же их знаю. Спасибо им. И личное, и общественное спасибо.
рысь

КАК Я РЕФЕРЕНДУМ ПРОМОРГАЛА

Вот уж четверть века прошло- пробежало с того самого референдума, когда народ всех республик проголосовал за сохранение СССР. Проголосовали «за», кажется, по общему счёту 64%, а в среднеазиатских республиках сторонников сохранения Союза было и вовсе больше 90%. Мне вообще кажется, что за распад СССР высказывалась только изысканная публика крупных городов, а люди попроще – как-то и вообразить не могли жизни без СССР. Ведь все воспитывались в представлении, что мы все – советские люди. Как же можно вот так взять и разделиться?

Мне не интересно рассуждать о том, что роспуск СССР был юридически неправомочен, что подписантов Беловежского соглашения надо было арестовать, и для этого был там кагэбэшник, который проявил преступное бездействие и за это его, как человека военного, следовало бы поставить к стенке. Всё это так, но об этом много писали и ещё, наверное, напишут. А мне сегодня хочется поделиться личными воспоминаниями о том баснословном времени.

Я была вполне взрослым человеком в те времена, работала, имела семью, воспитывала детсадовца-сына. Нужно было пройти четверти века, чтобы я поняла, что детсадовкой по уровню понимания происходящего была я сама. Тогда-то я считала себя очень серьёзной и продвинутой: я очень прилично зарабатывала, так что резвый рост цен нашу семью не слишком затрагивал. Мы с мужем как-то не боялись будущего: так ли, сяк ли – заработаем. Люди мы были не горделивые, брались за всякую работу: давали уроки, я переводила (тогда это было довольно доходное занятие), муж что-то программировал на досуге, и за это тоже прилично платили. Исчезновение из продажи то лампочек, то масла, то мыла воспринимала юмористически. В случае чего – куплю у спекулянтов: этот навык был сформирован ещё с советских времён. Были всякие бытовые лайфхаки: например, за сливочным маслом я любила ездить в Министерство сельского хозяйства – в красивое красное здание на Садовом кольце, построенное на рубеже 20-х и 30-х годов в стиле конструктивизм. Там был очень интересный лифт: кабина двигалась беспрерывно и служащие в неё заскакивали, когда она проезжала мимо их этажа; дверей не было. По работе я могла легко организовать себе местную командировку в это милое здание, а там стояла тётка, которая из огромной кошёлки продавала сливочное масло. Очень, кстати, хорошее. Покупала я его в основном для мамы: сама почти не ела. Вот такая тогда была жизнь!

Я была тётенькой активной, очень интересовалась всем происходящим вокруг, читала всё подряд. Очень хотелось встроиться в новую жизнь. Почему-то мне казалось, что она будет очень интересной и принесёт массу блестящих перспектив.

Вот сегодня, заглядывая в глубину исторического колодца, я спрашиваю себя: что я думала? Чего хотела? На что я тогда надеялась?

На экономическую свободу – вот так, вероятно, надо сформулировать. Что можно будет что-то придумать и осуществить, и заработать деньги. В этом мне виделся смысл всех преобразований. Менее всего на свете я рассчитывала что-то приватизировать. Да тогда и разговоров таких не было: начались они уже после августа 1991 г. Мне казалось так: всё будет по-прежнему, но дозволят широкую частную инициативу. Собственно, её уже и дозволили в виде кооперативов. Появились кафе, магазинчики, легендарные Киоски – символ новой жизни. Всё это было довольно уродливо, но – лиха беда начало, - рассуждала я. Я думала так: вот начнётся экономическая инициатива, и будет у нас такое же изобилие, как, например, в Италии, где эта самая мелкая инициатива очень сильна. Например, обожаемая всеми советскими людьми итальянская обувь производилась на мириадах мелких фабричонок – я их видела в области Венето. А мы чем хуже?

Я наивно полагала, что всё будет точно так же, как при советской власти, но лучше, т.е. будут работать заводы, НИИ, всякие там конторы. Кто хочет – там будут работать, как прежде, а кто хочет – сможет попробовать свои силы в новой экономике. Надо сказать, что моя наивность была столь велика, что я просто не заметила гигантского жульничества приватизации. Я её вообще не заметила. Про ваучеры – вообще ничего не поняла. Для себя объясняла это какой-то очередной дурью (мало ли у нас всякой дури?) и значения не придала.

Хотела ли я демократии? Сказать по правде, мне было всё равно. Поскольку все говорят, что это замечательная вещь – ну, нехай будет демократия, многопартийность и прочее. Но собственного желания демократии у меня не было. Участвовать во всём этом меня вовсе не влекло.

Что касается свободы слова, то она, начавшаяся ещё года за три до этого – меня сильно разочаровала. Ну, были какие-то разоблачительные публикации в «Огоньке» или в «Литературной газете», но они как-то не потрясали. Ощущение было такое, что всё это вообще-то знали, но просто теперь об этом стали трубить, а раньше было принято помалкивать. Многие, впрочем, радовались этой самой гласности. Вроде как подросток отлично знает дурные слова, но всё-таки радуется, если встретит их не на заборе, а в книжке.

Потом какие-то произведения, запрещённые в Советском Союзе, опубликовали. Это вызвало у меня прямое разочарование. «Доктор Живаго» особо не заинтересовал, а «Архипелаг Гулаг» - «не осилил: много букв», как спустя время стали писать в Интернете. И ещё мы с мужем открыли удивительное: в СССР переводились и публиковались подлинно лучшие произведения, а что не публиковалось – оказалось мурой, лучше б их и не печатали вовсе. Пожалуй, единственный автор, которого я читала с большим интересом и полюбила, - это Николай Бердяев.

Что касается собственного печатного самовыражения, то тут у меня особых проблем не было: я всегда что-то писала и понемногу публиковала. Конечно, тогда было меньше мест, где это можно было сделать, соответственно, и отбор был строже, чем теперь. Короче говоря, блага новый жизни мне виделись почти исключительно в экономическом ракурсе. Мне думалось, что вот начнётся народная инициатива – и исчезнет легендарный дефицит, и вообще всё наладится. Какой это будет строй? Ну, будет смешанная экономика, какая разница! Не понимала я ровно ничего. Но смотрела на всё очень оптимистически.

И вот начались разговоры, что надо распустить Советский Союз. Помню, Солженицын что-то такое писал в знаменитом опусе «Как нам обустроить Россию» насчёт «южного подбрюшья», от которого надо якобы освободиться и налегке зашагать в прекрасное будущее. Я читала эти рассуждения – и не верила. Мне казалось всё это какой-то мурой: не может это быть на самом деле. В порядке отвлечённого умствования – можно обсудить, а в жизни такое невозможно. СССР – это же Российская империя, а Российская империя мыслилась как что-то вечное. Вон она какая большая, розовая на карте. У нас три часа, а «в Петрапавловске-Камчатском – полночь», как объявляли всякий раз по радио.

Уже прошли беспорядки в Нагорном Карабахе и в Тбилиси, а я – умственная детсадовка – всё думала, что это как-то несерьёзно, не взаправду, понарошке. Ну как могут стать иностранцами какие-нибудь белорусы или таджики? Смешно!

Я, как и все дети моего поколения, была воспитана в духе дружбы народов. Помню была у меня большая книжка, где были изображены народные костюмы всех народов СССР, мне очень нравилось их рассматривать. У нас в классе был мальчик-татарин, моя подруга была наполовину татарка, был один мальчик – помесь еврея с цыганкой. Кстати, очень умный. Моя мама, абсолютно русская, очень ценила евреев: после института они с отцом работали на заводе в Коломне; там было много евреев, с которыми они очень дружили. По работе моя мама бывала в Тбилиси на станкостроительном заводе, очень хвалила и Грузию, и тамошних людей. Разговоры о дружбе народов казались мне в детстве чем-то излишним: а как по-другому-то бывает? Чего говорить об очевидном?

В детстве, классе в 4-м, мы ездили два года подряд в Абхазию, в Новый Афон, снимали там комнатку в доме, живописно притулившемся к горе. Выше этого домика уже начиналась гора и лес. Я дружила с местными мальчишками – за неимением девчонок. Они водили меня в лес, мы собирали крупную сладкую ежевику. Мальчишки старались говорить со мной по-русски, я старалась выучить кое-какие слова по-абхазски и по-грузински (там были и абхазы, и грузины). Иногда, когда я рассказываю об этом сегодня, многим кажется, что я выдумываю или рассказываю легенду о золотом веке. Но это – было! Настолько было, что мне казалось совершенно безальтернативным, даже не заслуживающим особого обсуждения.

При этом рассказывали разные анекдоты про нравы разных народов, но не злые. Больше всего любили рассказывать анекдоты о себе евреи. У моей мамы была приятельница Цилия Исаковна, увлечённая сказительница еврейских анекдотов.

Наверное, где-то полыхали этнические страсти, но до меня – не доходило. Украинцев, разумеется, никто за отдельный народ не считал, тем более, что моя бабушка была с Западной Украины. Вообще, народы СССР никоим образом не мыслились как иностранцы друг для друга. Недаром при Брежневе была придумана формула: «новая историческая общность – советский народ». Именно так и было. По крайней мере, я так ощущала.

И ровно никто не ощущал русских угнетателями – напротив, была большая симпатия. Помню, однажды я оказалась в командировке в Азербайджане. Какое-то застолье, я похвалила мёд. И вдруг один мужик говорит: «Давай адрес, буду в Москве – привезу мёда». Я дала, не ожидая, разумеется, что он приедет. А он взял да и привёз. Целую трёхлитровую банку. Меня тогда не было, он отдал моей маме. Больше я его никогда не видела.

Именно поэтому и референдуму-то я не придала большого значения. Мы с мужем, дисциплинированные граждане, пошли и проголосовали. Естественно – за.

И вот в это самое время я оказалась в гостях у моих друзей. Помню, были там дети – их двое и мой. И зашёл отец моей приятельницы – известный журналист и писатель. Пошёл разговор о том-о сём, и он как бы между прочим сказал: «Ну, Советский Союз-то очевидно распадётся…» Я была неимоверно удивлена: с чего это он взял? Настолько удивлена, что даже не сообразила спросить: почему? Помню свою мысль: «Любит эта творческая интеллигенция выдумывать небывальщину!»

До распада Советского Союза оставалось несколько месяцев.

Любопытно, что когда распался Советский Союз, этому я странным образом тоже не придала особого значения. В глубине души казалось, что всё это как-то не по-настоящему. Ну, подпишут какие-нибудь бумаги, придумают новое название – и всё образуется. Помню, долго ещё бытовало такое выражение – ближнее Зарубежье: попросту - Советский Союз. Вроде и заграница, но какая-то нашенская заграница, не настоящая. Дело усугублялось тем, что и границы толком не было, и паспортов не спрашивали.

В 1992-м году были в Ялте, в Крыму. Там смотрели украинское телевидение, где журналисты говорили по-украински, а простые люди, у которых они брали интервью – все до единого по-русски. И ещё запомнилось, как Кучма, тогдашний Премьер, говорил по-украински, переводя про себя с русского, что было очень заметно. Украинский явно был для него чем-то искусственным.

Многие сегодня говорят, что они, прозорливые, ещё Бог весть когда всё поняли и предвидели. Я же могу сказать прямо обратное: я ничего не только не предвидела, а и не поняла свершившегося. И таких лопухов было сколько угодно. Почему мы были такими лопухами? Настоящего ответа я не знаю.

Нам казалось, что наша жизнь, в том виде, как мы её впервые увидели в детстве, - вечна и незыблема. Ну что-то вроде климата: говорят, что он как-то медленно меняется, но на протяжении жизни отдельного человека ничего существенного произойти не может. Точно так и советская жизнь: поговорят-поговорят, а в общем всё останется как прежде. Вернее, всё хорошее останется, но плюс к этому появится что-то ещё, какие-то новые возможности. Так же будет ездить метро, дети 1-го сентября пойдут в школу, трудящиеся будут поругивать начальство и смотреть телевизор. Самая стабильность нашей жизни порождала представление о её неизменности. И мы по-детски легкомысленно раскачивали несущие конструкции нашей жизни. Или помогали их раскачивать: прикольно же! А она возьми да и рухни, эта самая наша неизменная жизнь. И это было настолько неправдоподобно, что я, казавшаяся себе неглупой, ничего не заметила и не сообразила. Настолько это было противоестественно – распад Советского Союза.

И самая эта противоестественность наводит меня на мысль, что когда-нибудь наши народы снова объединятся. Когда и при каких обстоятельствах – сказать невозможно, но что-то мне подсказывает, что так и будет. Проголосовали же мы когда-то за это на референдуме!
рысь

ПОСРЕДИ СТЕПЕЙ (из дневника) - ч.1

День работника сельского хозяйства и перерабатывающей промышленности у нас в Сальском районе отмечали почему-то на месяц позже общепринятого – 11 ноября. Может быть, потому, что Ростовская область - какой-никакой, а юг, оттого и сельскохозяйственный сезон – подлиннее, чем в Центре, вот и дают хозяйствам с гарантией завершить все работы, а там уж – гульнуть. Гульнуть вдумчиво и прочувствованно – с пятницы до воскресенья включительно.


Пятничным утром погрузились в машину и двинули в Сальск – в райцентр. Сначала зашли в районную администрацию поздороваться с Главой района. Имя у Главы – нарочно не придумаешь - Березовский Владимир Ильич. Просто для комедии классицизма – смесь советской классики с нео-буржуазной жуликоватой новизной. Глава – местный, коренной. Говорят, его «посадил на царство» предшественник; есть мнение, что он, бывший глава, реально и правит, а новый пока осваивает непростое начальственное ремесло. Впрочем, мало ли что говорят… К тому же не всё равно, кто и как рулит – лишь бы дело было на плаву.

В том, что наша жизнь ещё не пошла окончательно ко дну – большая заслуга таких вот районных начальников, со всеми их недостатками и даже пороками. Они не мытьём так катаньем поддерживают в рабочем состоянии инфраструктуру, заставляют хозяйства участвовать в этой работе, латают тришкин кафтан социалки, ухитряются даже как-то украшать окружающую среду. Они не чужды разного рода манёвров, наверняка что-то прикарманивают, но – телега так-сяк едет. И за это им низкий поклон, как любит выражаться районная пресса.

Сидеть внутри МКАД и строчить инвективы власти – неизмеримо легче, чем делать что-то реальное. Как-то воздействовать на жизнь, ежедневно преодолевая сопротивление материала - труднейшее дело. Насколько трудное - понимаешь только тогда, когда сам пробуешь этим заниматься. Когда-то люди это понимали, а теперь понимание словно испарилось, и любой гуманитарный шибздик, начитавшийся экономикса, позволяет себе брезгливо кривиться, глядя на жизнь, не соответствующую прогрессивным прописям, угнездившимся в его голове. И не мудрено: в прежнее время люди хоть на картошку и в стройотряды ездили, а теперь можно век прожить не соприкоснувшись с реальностью, а за МКАД выезжать лишь по дороге в аэропорт. И стать вполне авторитетным опиньон мейкером, аналитиком, прости, Господи…

Признаюсь, что лет тридцать назад, в разгар перестроченых разоблачений таких вот внутримкадовских витий, я тоже, помнится, негодовала на неустройства нашей жизни, т.е. была типичной гуманитарной интеллигенткой. Ровно до той поры, пока не начала заниматься бизнесом. Удивительно как прочищает мозги собственное дело и попытки руководить людьми! Просто другим человеком становишься. И на жизнь вокруг смотришь совершенно другими глазами. Уже не требуешь идеала, а восхищаешься теми, кто создал и поддерживает хоть как-то работающую структуру. Большинству ведь этого не удаётся. Впрочем, я отвлеклась.

Поскольку мы (т.е. наше хозяйство) – районные передовики, Глава района расцеловался с моим мужем и даже сфотографировался, а потом мы все пошли в районный дом культуры на торжественное заседание. В Сальске ходят пешком: дистанции – сотни метров. Главная улица – красивый бульвар, с которого ещё не облетели все листья. Всё, как полагается: магазины, дом культуры, политехникум, поликлиника, почему-то глазной специализации, книжный магазин, картинная галерея. В доме культуры, носящем черты послевоенного сталинского ампира, объявлены два спектакля гастролирующих московских театров: «Лебединое озеро» и «Собачье сердце». Интересно: ходит народ в театр? Среди моих собеседников мне не удалось выявить ни одного театрала. Баня с грушевым самогоном и дальнейшими прыжками в Маныч – это более естественный способ проведения досуга.

Сальск приятен глазу тем, что в нём нет высотных и даже просто многоэтажных зданий, а ближе к окраинам – так и вовсе преобладают маленькие домики-сундучки с садиками вокруг. В сущности, не город, а разросшаяся станица. Так, наверное, и надо жить человеку: ближе к земле, но с городской культурой и промышленностью. Те многоэтажные монстры, что плотно стоят сегодня на бывших полях, глядя окна в окна, вокруг Москвы, действуют угнетающе на психику человека. Совершенно не удивительно, что депрессия становится рядовым, самым распространённым заболеванием. Я где-то читала, что в ХХI веке она станет самой главной причиной нетрудоспособности. Среда обитания, уверена, вносит существенный вклад в эту саму общую депрессию.

В ДК – картины местных художников по стенам, фотографии, изображающие природу и сельский труд. Тут же музей боевой славы. Открыт, там дежурят ветераны. Музей небольшой, но собран с любовью. Роскоши в ДК особой нет, но явно был ремонт, работают кружки и студии. Того упадка, что был в домах культуры сразу после введения капитализма, - нет. Зал - так и вовсе приличный. Оформление даже со спецэффектами: огни разноцветные, кадры кинохроники на заднике, местный певец исполняет что-то трогательное про родную степь… В зале горьковато пахнет хризантемами: сейчас их время; у нас в станице они тоже цветут, особенно мелкие, в народе называемые «дубками».


Глава района сделал вполне толковый доклад. Сельское хозяйство он знает: несколько лет проработал замом главы по сельскому хозяйству.

Хвалил молочный комплекс. В нашей местности производить молоко – трудно: жарко, естественных пастбищ для коров нет, надо сеять кормовые культуры, лучше бы на поливе, а это дорого… Местная степная порода – малопроизводительная, а более производительные – плохо переносят здешний климат. Но глаза боятся, а руки делают. Кто-то взялся и – получается. Директриса нашего хозяйства, животновод по профессии, мечтает о «коровках». Эдак мечтательно: «Коро-о-овки…». Она прежде работала директором молочных хозяйств в Подмосковье.

Похвалил полеводов. У лучшего хозяйства урожайность 54 ц с га, у нас (мы на втором месте) – 37, а средний показатель – 27 ц с га. Величины не грандиозные, поскольку местность засушливая, влаги хронически не хватает. В одном хозяйстве выращивали на поливе пшеницу твёрдых сортов – урожай сразу получился впечатляющим.

В СМИ любят попрекать российских хлеборобов высокими урожаями в велемудрой Европе: и 70, и чуть ли не 100. А объясняется это просто: там гораздо влажнее, морской климат. Наш агроном когда-то научил меня определять возможный урожай в данной местности: берёшь сумму годовых осадков, и первые две цифры – это максимальный урожай, что здесь можно получить. Осадков, к примеру, 350 мм – урожай будет 35 ц /га. Поэтому, скажем, в Белоруссии, где почвы бедные, урожаи зерновых высокие: ведь естественное плодородие почвы сегодня можно поправить удобрениями.

А вот они-то по-прежнему остаются мало доступными нашим хлеборобам. Россия является третьим в мире производителем минеральных удобрений. И первым – экспортёром. При этом она находится – внимание! – на 107-м месте в мире по уровню внесения этих удобрений в почву. Мы – сегодня! – находимся по этому показателю на уровне 1964 года. Мы не возвращаем нашей землице-матушке даже тех питательных веществ, которые растения выносят из почвы. Первый в мире экспортёр минеральных удобрений вносит их в 30-50 раз меньше высших показателей развитых стран. При этом производство минеральных удобрений вплоть до последнего времени не уменьшалось, а даже росло. Но громадная часть уходила на экспорт, оставляя на родине выпаханные поля и экологическое загрязнение от химического производства. Почему так происходит? Понятно, почему: нашим крестьянам удобрения не по карману. Прелестная картинка: наши крестьяне в свободной рыночной конкуренции за удобрения проигрывают иностранному субсидированному фермеру. Впрочем, об этом Глава не сказал: это и так все знают.

Похвалил Глава местную потребкооперацию – какой-то «Малахит», что-то они скупают по хозяйствам, что-то продают. Нужное дело. А как бы хорошо было, если б были кооперативные скупщики произведённой продукции, и мы бы не зависели от этнических группировок, которые этим занимаются. Позапрошлой осенью государство вроде обещало какие-то таинственные «логистические центры», да воз и ныне там. Единственный логистический центр, появившийся с тех пор в нашей местности, который я видела, принадлежит сети супермаркетов «Пятёрочка», но это совсем другая история.

Рассказал Глава о хороших, хоть и немногочисленных, новостях. Пришёл наконец газ в одну из станиц. А вот в нашу станицу всё никак не придёт. Буквально накануне окончания советской власти вели к нам трубу, уж и деньги собрали на разводку по домам – и не довели. Такая вышла разводка. Но на будущий год, говорят, точно будет. А пока – баллоны. Надо сказать, это работает. Но всё равно магистральный – удобнее.

С газом вышла презабавная история. Проводили социологический опрос селян касательно разных сторон их жизни, в т.ч. с точки зрения довольства-недовольства. Так вот, огромный процент сёл, где нет магистрального газа, ответили: довольны газоснабжением. То ли не читали, что их спрашивают, то ли довольны подвозом баллонов. Вот и верь опросам!

Опять что-то пели, плясали дети, девушки – довольно мастеровито, а затем стали награждать отличившихся тружеников.

Ощущение такое, что ты в СССР. И знаете – приятно. Любопытно, что тогда я, в согласии с духом времени, всё это презирала, считала, что главный стимул - это деньги, а все эти грамоты – чушь собачья. Потом – опять же из собственного опыта – поняла: очень много значат моральные стимулы. В моей торговой компании мы завели и почётные звания, и соответствующие значки – и это всё нравится и вдохновляет. А в Советском Союзе это изобрели значительно раньше и широко использовали. Зачем же отказываться от того, что работает?

Оказывается, продолжает жить и социалистическое соревнование. Только теперь оно политкорректно именуется «трудовое соперничество». Так и говорят: «Награждается такой-то, занявший такое-то место в трудовом соперничестве». И грамоту вручают вместе с конвертиком с несколькими пятитысячными бумажками – в зависимости от успехов, чтоб было на что выпить-закусить. Женщинам – плюс букет хризантем, местных, с огорода. Грамота предусмотрительно вставлена в рамочку: приходи и вешай, только гвоздь вбить. Это усовершенствование постсоветского времени, при советской власти давали только бумажку.

Народу нравится, хлопают охотно. Вот на сцену поднимается здоровенный бритоголовый краснолицый мужик – старший чабан. Я так себе и представляла старшего чабана. А вот – городского вида худенькая девушка в обтяжных джинсах – лучшая телятница. Каких только номинаций не придумали: например, водитель, перевезший больше всего груза на автомобиле такой-то марки. Хорошо бы, если без перегруза грузовика, с которым в последнее время борются власти. А то из экономии ухитрялись запихивать в 20-тонную фуру чуть не 50 тонн. Дороги от такой езды разбиваются за сезон в прах. Вот с такими проявлениями с этого года стали бороться. Поддерживаю такую инициативу, хоть и пришлось нам в связи с этим потратиться - закупить пару лишних грузовиков.

А вот выходит представитель ЛПХ, сдавший больше всех молока. К ЛПХ (личному подсобному хозяйству) у меня отношение – ох, неоднозначное… За каждым коммерчески успешным ЛПХ стоит мелкое жульничество: никакое это не ЛПХ, а вполне деловое предприятие, бизнес то есть. Но регистрироваться и, понятно, платить налоги они не хотят, вот и изображают из себя личное подсобное хозяйство. Несколько месяцев назад выдвинули такую правительственную инициативу - ограничить количество скота на подворье, т.е. в этом самом ЛПХ. Но поднялся такой ор, что предпочли эту инициативу задвинуть. А, между прочим, напрасно: у ЛПХ нет достаточной земли для выпаса, а потому они либо нелегально пасут на чужих землях, либо попросту воруют корма у больших хозяйств. Что же им остаётся делать? – всхлипнет городской интеллигент. Это каждому известно, что делать: арендовать землю, пасти на ней скот или выращивать корма. Но тогда маленькое хозяйство станет коммерчески неоправданным. Оно превратится именно в то, чем задумано: в домашнее подсобное хозяйство, направленное на личное потребление. Так что инициатива была, в сущности, очень правильная, только вот разъяснить народу и реализовать её не сумели.

Но сегодня, наверное, не до того. Потому делают вид, что проблемы нет. Я не утверждаю, что это самая главная проблема, я просто рассказала, как обстоит дело в реальности.

А вот умилительная картина. На сцену поднимается старушка с палочкой, поддерживаемая мальчиком-подростком – вероятно, внуком. Её наградили за активное участие в ярмарках индивидуальных предпринимателей. Что уж там продавала бабуля – Бог весть, но ведь заметили, отметили. Это очень ценно, это сплачивает народ, превращает его в единый коллектив.

Потом был ещё один тур награждений – от имени областного совета профсоюза работников сельского хозяйства и перерабатывающей промышленности. Оказывается такой профсоюз – есть и понемногу работает: пытается улучшать условия труда, содержит какие-никакие дома отдыха, даёт в них льготные путёвки. То есть делает – в урезанном виде – то, чем занимались советские профсоюзы.

Номинации профсоюзных награждений - примерно те же самые. Кого только нет: и сельские пекари, и доярки-дагестанки с завязанными назад платками!

Продолжение завтра.
рысь

С НОВЫМ ГОДОМ!

Дорогие френды – старые и недавно прикрепившиеся! И просто читатели, которые ещё не стали френдами, и бывшие френды, которые остались читателями и, глядишь, снова прикрепятся во френды под новым ником (такое часто наблюдается). Мои немногочисленные хвалители и гораздо более многочисленные хулители и ругатели! Жители всех, как говаривали в старину, уголков нашей необъятной Родины, а также нашедшие приют за её рубежами! В общем, все означенные категории трудящихся я хочу от всей души поздравить с наступающим новым годом. Даже удивительно, до чего мы дожили – с 2015-м!

Мне часто хочется выделить кого-то особенно преданного этому журналу и поздравить отдельно, но всякий раз думается: а вдруг я кого-то забыла, а он, которого забыла, – самый старинный и преданный мой френд? Обидно же… В любом случае, мне очень приятно, что как только выложишь какую-нибудь заметку – и тут же появляются внимательные читатели и бескомпромиссные критики. Критиков и ругателей я особенно люблю: создают забавную, весёлую движуху. Словно где-то за углом сидели – тут же выскакивают. Поэтому всё же поздравлю отдельно орбис, Ремо, sever in rock, sivka 2006, vlad chestnov, ivanova fim, proseka 199, kotoff vasilly, winillin. Последний вообще, как мне кажется, с первого дня существования журнала. Это я только о тех, кто реагирует буквально на каждую заметку, а просто-то френдов – без счёта. Что я не всегда отвечаю – прошу великодушно извинить: и времени не всегда в достатке, а иногда просто не знаю, что ответить. Вот не знаю, и всё тут. Ну что поделаешь?

Надо сказать, что мои дорогие френды – очень милые, достойные и воспитанные люди. Культурные. Правда – говорю без тени иронии. (Редкие исключения – не в счёт). Я могу сравнивать: пишу в очень приличной, достойной, можно сказать, вечной газете. Так там порой такие приходят читательские реплики – хоть святых выноси. А здешние мои френды – милейшие собеседники.

Несколько слов о большой жизни.
Когда кончался 2013-й, мне казалось: вот он 13-й – потому и идёт всё как-то наперекосяк. Скорей бы он закончился! Но наступил 14-й и оказался тоже богат на удивительные приключения. Сказать по правде, я по природе – не деятель, а наблюдатель. Деятелем я стала как-то против своей натуры, под влиянием обстоятельств: денежки хотелось заработать. Впрочем, в срединную пору жизни человек максимально деятелен, а под старость становится тем, чем задуман природой. Так вот в последнее время я с увлечением реализую наблюдательскую свою составляющую. И, надо сказать, спектакль разворачивается презанимательный. Пока лично меня, мой бизнес все эти пертурбации не затрагивают, а смотреть – любопытно.

Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые!
Его призвали всеблагие
Как собеседника на пир.
Он их высоких зрелищ зритель,
Он в их совет допущен был —
И заживо, как небожитель,
Из чаши их бессмертье пил!

Вот у меня такое впечатление, что мы – все – сегодня стоим накануне каких-то грандиозных перемен, настолько грандиозных, что запасаться гречкой или менять рубли на евро и обратно – просто смешно. Разве что поп-корном можно запастись.

В такие моменты чувствуется провиденциальный, роковой ход истории. Так что я ничего специального не предпринимаю, просто с интересом смотрю по сторонам. Кстати, для бизнеса кризис – время неплохое: когда-то я начинала свой бизнес в кризис 1998 г. – и это было очень неплохо. Сейчас дела у нас идут тоже неплохо: видно, момент создания наложил какой-то антикризисный отпечаток. Так что, дорогие друзья, если хотите замутить какой-нибудь бизнес – действуйте, время неплохое. Мне кажется, будет успешным что-то, связанное с едой: в кризис люди «заедают» стресс. Но не роскошное и гламурное, а сытное и недорогое.

Возможен ли слом всей нашей жизни: что-то вроде революции, гражданской войны, ну хоть Майдана? Не думаю. Впрочем, в жизни часто реализуются самые невероятные сценарии. Может, и случится что-нибудь и не удастся мне уехать в старости на покой в маленький домик в родной Коломне. Есть у меня такая мечта: домик в Коломне, на берегу Оки, может быть, даже в коломенском Кремле, чтобы жизнь, описав круг, завершилась на том же месте, откуда началась. Но уж готовить какие-то там заграничные «запасные аэродромы», как, сказывают, делают денежные и предусмотрительные, – вот это точно нет. Суетливо как-то и не стильно. Но что-то мне подсказывает, что события будут развиваться в позитивную сторону. Не знаю, почему мне так кажется, вроде, ничего объективного нет, а вот – кажется. Сейчас подрастает интересное, творческое поколение – те, которые сейчас в старших классах. Активное. Они совершенно не похожи не то, что на нас (это-то очевидно) – они не похожи даже на своих собственных старших братьев.

Мне кажется, ближайшие годы будут временем возвращения к себе. Мы будем изучать свою страну, осваивать её, украшать. Кстати, смешной эпизод был недавно. У нас в компании традиция: 2-3 раза в год мы вывозим в премиальную поездку лучших продавцов, победителей соревнования. Стараемся возить их в самые престижные места (больше всего им нравится Дубай: золото и море). И вот в прошлом октябре везу я их в Париж, и вдруг одна тётушка, простая-простая, говорит: «Париж – это, конечно, хорошо. А вот когда мы поедем куда-нибудь на Байкал?» Я просто дар речи потеряла: потратила такие бешеные деньги, а вот тебе благодарность! На Байкал им… Мне кажется, это тренд. Смещается вектор интереса. Моя дочка намечает летом ехать на какие-то раскопки, потом в пеший турпоход. Заграница её не влечёт.

Короче говоря, желаю вам, дорогие друзья, весёлого новогоднего праздника, радости, развлечений. Погоды хорошей. Будьте веселы и счастливы. А в 2015 желаю успехов. (Моему сыну пожелали отличных УЗБЕХОВ – помесь успехов с узбеками, которые работают у них на стройке). Вот и вам желаю узбехов – у каждого они свои. С Новым годом!
рысь

НОВЫЙ ГОД, 60-е ГОДЫ, ЕГОРЬЕВСК

Чем больше удаляется детство – тем волшебнее вспоминается. Моё егорьевское детство было очень счастливым, благополучным и совершенно патриархальным. В том смысле, что меня не «готовили к школе», ничего не заставляли, не водили ни на какие занятия. Я просто жила как жилось. Единственное, чего достигла до школы – это виртуозного прыганья через верёвку. Ну и в классики, понятно, но это заурядно.

Тогда даже считалось, что читать до школы не надо учить: в школе выучат. Я, правда, как-то научилась, но это была моя личная инициатива. Егорьевск – это город Московской области, км 85 к юго-востоку от Москвы. В 60-е годы отец работал там директором завода под названием «Комсомолец», мама работала на том же заводе в конструкторском бюро. Жили мы в т.н. директорской квартире – в трёхкомнатной «сталинской» квартире с высокими потолками, с балконом, выходящим в зелёный садик перед домом, и дальше – в т.н. Горсад. Это две комнаты туда выходили. А ещё одна, кухня и ванная (она была с окном) выходили во двор, где дровяные сараи, меж ними горки, которые зимой заливали и по ним скатывались на фанерке. Это если подойти близко к окну. А если не подходить близко – то виделся красивый красно-кирпичный монастырь – местный кремль. В те далёкие времена в кремле помещалось училище ГВФ (гражаднского воздушного флота), где в числе прочих учились и негры, вносившие приятное разнообразие в нашу тихую жизнь. Негры были вежливые и дружелюбные, народ им симпатизировал. Сегодня кремль стал опять монастырём.

Мы жили на центральной улице – Советской. Можно было немного пройти и попасть на площадь со сквером и памятником Ленину. Там же можно было сесть на автобусы, идущие в соседние сёла; в самом Егорьевске никакого транспорта не было: куда ездить-то, всё близко. В отрезке Советской от нашего дома до площади – всё самое интересное: магазины разные, где столько всего привлекательного, яркого, цветного. Считается, что в советское время были пресловутые «пустые прилавки», но мне помнится, что было много всего интересного в магазинах. Например, был какой-то магазинчик, где продавались красивые платьица и ночные рубашонки для девочек, мне хотелось такую: с кружевцами, с какими-то складочками-сборочками. Но мама мне не покупала: она такие мелочи шили сама из ситца на красивой машинке Зингер, принадлежавшей ещё бабушке. На лето платьица были ситцевые, на зиму – байковые. Замёрзла – надела кофту бабушкиной вязки. Мамина умелость была делом, конечно, полезным в хозяйстве, но лишила меня некоторых счастливых моментов. Тогда в моду в нашем городке вошло всё капроновое, в частности, капроновые платья для маленьких девочек. (Сегодня этот материал называют органзой – один в один). Может, в Москве эта мода уже прошла, а у нас все девчонки мечтали о капроновом платье. Но мне такое не покупали: наверное, мама считала, что это баловоство, чепуха, нечего деньги тратить, ситчик гораздо лучше. (Думаю, тогда синтетика стоила дороже натуральных материалов). Было объявлено, что ходить в капроне – вредно. Обидно, ну да ладно.

А вот ёлочные игрушки мне покупали без вопросов. К новому году начинали готовиться капитально – с начала зимы, с конца ноября, мне кажется. Мама приходила с работы довольно рано, заканчивали часа в четыре (зато работали полдня в субботу). Наскоро поев, она брала меня, я брала санки и мы отправлялись «на круг» - т.е. в центр. В Егорьевске в те времена тротуары не чистили до асфальта, и снег просто утаптывался. Тогда на улицах можно было увидеть лошадей, запряжённых в сани, на которых колхозники привозили товары на рынок, куда я тоже обожала ходить с мамой с утра по воскресеньям, но это отдельный рассказ. Так что по тогдашним тротуарам можно было с полным удобством проехать на саночках.

Так вот мы шли по улице, я тащила санки. На ногах у меня – валенки с галошами, это была нормальная обувь для зимы. У мамы были красивые сапожки – комбинация фетра и кожи, на небольшом каблучке – я их помню. И вообще мама у меня красивая, одетая нарядно, на голове у неё огромная лисья шапка. А на мне голубое пальтишко, к которому мама подшила меховую подкладку из белой овчины, сделанную из овчинной шубки, из которой я выросла. Та овчина оказалась почти вечной. Я уже училась в десятом классе, и у меня было очень красивое малиновое зимнее пальто – приталенное и сильно расклёшенное, довольно длинное – такая была мода. Так вот воротник этого пальто был из всё той же овчины, и по подолу шла меховая полоска из той бывшей шубки. Этот мех стирался порошком и мама его как-то обрабатывала, чтобы не желтел, подозреваю, раствором перекиси водорода за 2 копейки. Вот такая была среда обитания. Обратите внимание: я принадлежала к верхнему слою, не самому верхнему, но, по-нынешнему, upper middle class. А вещи берегли, переделывали – и мне кажется, это правильно. Впрочем, я отвлеклась. Вернёмся в предновогодний Егорьевск 60-х годов.

Направлялись мы с мамой в магазин Культтовары. Я не понимала, что это «культурные товары» - это для меня были просто таинственно-прекрасные куль-товары. Почему так – я не понимала и почему-то не спрашивала. Я вообще не была особой «почемучкой»: любила размышлять сама. Куль-товары – это был длинный узкий магазин, расположенный вдоль всего фасада дома. Чего там только не было! И школьные всякие штуки: портфели, тетрадки, карандаши-ручки, были и перьевые ручки, которыми полагалось начинать учиться писать. В большой жизни писали все авторучками, а в школе, в первом классе некоторое время (до весны) писали макательными ручками – для формирования почерка. Я охотно смотрела на школьные товары и воображала, как мне это купят и я пойду в школу. Была там красивая коробка с картинкой, называлась «Подарок первокласснику», там были необходимые для начала учёбы вещи. Но пока в Куль-товарах мне покупают только альбомы, краски, карандаши, пластилин. Очень редко я ходила в Куль-товары с папой покупать фотографические принадлежности, они тоже там продавались. Папа недурно фотографировал, хотя времени у него было очень мало, разве что в отпуске. Фотографировать научился, когда родилась я. Я была поздним ребёнком, уж не думали, что кто-то родится – и вот я появилась.

Отдельное удовольствие было «печатать карточки». Мы с папой запирались в ванной, вешали на окно старое байковое одеяло, на котором гладили, устраивались на столе с ящиками (наверное, правильнее его назвать комодом), проявляли карточки, промывали, закрепляли и кидали в ванну. Потом вешали на верёвку, закрепляя прищепками, сушить. Сидеть было неудобно, т.к. некуда было деть ноги, но страшно интересно. Красный фонарь освещал поле нашей деятельности. В чёрной ванночке на фотобумаге проступают сюжеты летнего отдыха. Кажется, это было так давно, а вот – всё это здесь. Папа учил меня кое-каким приёмам: что-то можно больше зачернить, что-то подсветить… Многие из тех фотографий сохранились, но, к сожалению, выцвели. Не выцветают только дореволюционные. Говорят, в тогдашних фотоматериалах содержалось серебро, а потом его чем-то заменили и фотографии, любительские, во всяком случае, умирают. Жаль…

В торце Куль-товаров, справа от входа, игрушечный отдел. Чего там только нет! Куклы, кукольная посуда, ну, понятно, мячи красно-синие (половина красная, половина синяя). Куклы были дорогие – с волосами, закрывающимися глазами и «говорящие», т.е. издающие некие звуки при изменении положения. Первая моя серьёзная кукла была из папье-маше, звали Катя, личико у неё было ангельское, разрисованное явно вручную. Потом были уже пластмассовые, с фабричными, не то, что некрасивыми, а просто никакими, промышленными, лицами.

Были и куклы эконом-класса – голыши, из пластмассы. Голыши изображали младенца месяцев шести, а те, с глазами-волосами – девочку лет восьми-десяти. Были уж совсем дешёвенькие, для малышни – резиновые, раскрашенные. На спине у них была дырочка, при сжимании кукла издавала квакающий звук. Потом появились гэдээровские резиновые куклы, у которых волосы можно было расчёсывать, а руки были выделаны очень точно; такую мне купили в Детском Мире на Дзержинской площади в первую в моей жизни поездку в Москву.

И вот, слегка сместив игрушки и заняв часть соседнего прилавка, перед новым годом в Куль-товарах разворачивалась предновогодняя торговля елочными игрушками. Наверное, ассортимент был, по нынешним критериям, бедный. Но мне казалось, что это дивное богатство. Одних бус было десяток вариантов. Стеклянные игрушки – дорогие. Мне они все казались красивыми. Шарики с рисунком, словно припорошённым снегом – особенно ценились в наших кругах. У каждой игрушки была маленькая петелька, которой было недостаточно, чтобы повесить на ветку: приходилось привязывать верёвочку или прикреплять проволочку. Был тип игрушек на прищепке; те не висели, а, наоборот, стояли на ветке. Игрушки иногда отражали какие-то политические реалии: были звёзды, ракета, и, помню, початок кукурузы на прищепке. В хрущёвские времена кукуруза была не то что популярная, а прямо-таки какая-то сакральная культура. Её называли царица полей. Даже в нашей зоне, где для неё климат не подходит, её сеяли на силос. Были очень распространены кукурузные хлопья с сахаром, 7 коп. стОили; сегодня такие выпускает Нестле. Словом, мастера игрушечного дела не могли обойти своим вниманием кукурузу. Это были игрушки стеклянные, а были и подешевле – бумажные, картонные, из фольги. Помню, были такие длинные-длинные бумажные гармошки, которые в разложенном виде обнимали целую ёлку, а в сложенном выглядели как стопочка бумаги. Ну и золотой дождь, серпантин. На верх ёлки надевалась либо пика, либо звезда. Мы с девчонками спорили: что лучше, красивее?

У меня была личная копилка – резной деревянный бочоночек. Я туда собирала копейки – монеты по 1 коп., самые мелкие. Иногда выгребала и покупала что-нибудь ценное, например, самую красивую елочную игрушку. Это была крайняя мера: когда мама говорила на мою очередную просьбу: «Больше нет денег». На свои сбережения я купила огромный серебряный шар с ярко-малиновым цветком – он жив и поныне. Покупали и лампочные гирлянды; они были очень ненадёжные, часто перегорали.

Мы что-то непременно покупали, потом выходили из магазина, я садилась на санки, утомлённая не столько ходьбой (я была крепкая девчонка и ходить могла без устали), сколько впечатлениями, размышлениями, что лучше купить, что чему предпочесть, и мама везла меня домой. Я прижимала к животу сумку с добычей. Тогда полиэтиленовых пакетов не было, а была хозяйственная сумка из … кстати, из чего? Я её внешне помню: такая форма – «полено» с молнией – используется в женских сумках и теперь. Та была погрубее, чёрная. Наверное, из какой-то «чёртовой кожи» что ли…

Были ещё и самодельные игрушки. Я делала бесконечные цепи из фольги, которую вкладывали в чай. Склеивала-соединяла колечки – вот тебе и цепь. Для этой цели я целый год собирала фольгу. Китайские фонарики ещё, помню, делала.

Как покупали ёлку и где – не знаю. Но момент её приноса и установки – помню. Ставили её в ведро с мокрым песком, выражали надежду, что простоит подольше. Я мечтала, что простоит до моего дня рождения – 23 января. Но никогда этого не происходило: выбрасывали раньше; просто терялся интерес.

Ставили ёлку и принимались наряжать. В этом участвовали мама, бабушка и я. Мама стояла на табуретке, я подавала, бабушка советовала – в общем, все были заняты, все суетились. Иногда вдруг выяснялось, что бусы надо перенизать, т.к. что-то повредилось, и из трёх, положим, нужно сделать две нитки. Тогда садились низать. Всё было страшно серьёзно. И то сказать: ёлка же!

Новогоднюю ночь – не помню абсолютно. Наверное, меня загоняли спать, как обычно. А вот первого числа под ёлкой я находила подарки. Один главный, например, большую куклу, ну и что-то по мелочи. В деда Мороза я, как мне помнится, не верила никогда. Но меня это не огорчало: больше всего я ждала подарков и развлечений. И они непременно следовали. Например, однажды мы с подругой Люсей в один из новогодних дней пошли в наш кремль, в клуб училища ГВФ смотреть кукольный спектакль по только что прочитанному «Волшебнику Изумрудного города». Мы были в восторге! Ходили и на елку в клуб им. Конева. Это мне как-то не очень нравилось. А когда мне было лет шесть, меня повезли аж в Москву в Колонный зал. Это обставлялось как величайшее благо и редкостная удача. Мне было даже неловко, что это дефицитное развлечение на меня особого впечатления на произвело. Через много десятилетий я оказалась в том же Колонном зале уже с дочкой. И, знаете, всё было очень похоже – видимо, это стиль ретро.

Готовили ли особую еду? Да, кое-что готовили. Оливье не помню: его делали, но мне помнится он не в новый год, а в менее торжественные моменты. Бабушка пела пироги, это она делала мастерски, особенно с капустой. Делала плюшки и ватрушки. Таких я не едала больше никогда. Мама делала ореховый торт, безе. Ореховый торт казался мне сказочно вкусным, я готова была его есть сколько угодно и однажды объелась им до того, что вызывали неотложку. Безе и ореховый торт я делать умею и делаю по праздникам и так, для гостей, хотя сама практически не ем.

Запекали то ли утку, то ли гуся – точно не помню. Тульская бабушка присылала самых лучших яблок из своего сада. Помню эти посылки: фанерный ящик с написанным химическим карандашом адресом. Потом я использовала эту фанерку для катания по ледяной горке между сараями. Надо было очень тщательно выдирать гвозди: обнаружится гвоздь – не поздоровится за порчу ледяного покрытия; мальчишки и стукнуть могут.

Тогда никаких новогодних каникул для взрослых, разумеется, не было. 2 января все выходили на работу и работали как миленькие. Рождество не отмечалось. Даже в семьях, частным порядком, никто из моих знакомых не отмечал. Новый год – это понятно, а Рождество – какая-то экзотика. И мы, дети, со второго января жили обычной детской жизнью: гуляли во дворе, ходили в гости друг к другу. Ко мне часто приходила подруга Люся. Мы играли возле ёлки, устраивали кукольные «ёлки», вроде как в клубе Конева. Играли в кукольный театр.

А потом ёлку разбирали, игрушки прятали в коробки и убирали, кажется, на антресоли, а может, ещё куда-то. А ёлочный облетевший скелетик сжигали в печке. У нас была печка-плита на кухне; вот там и сжигали. Отопление-то было центральное – от домовой котельной, работавшей на угле. Потом, когда печки разобрали и заменили газовыми плитами, елки, ставшие бесполезными, долго валялись во дворе. Кто-то из мальчишек устроил костёр из ёлок, ругали…

Про новый год в школе – постараюсь завтра.
рысь

КЕМ БЫТЬ?

При всей гигантской информационной суете, при том, что все от мала до велика непрерывно на связи, при том, что нет уж ничего тайного на свете, при том что многие знают по-английски и ещё там по-каковски – так вот несмотря на всё это выпускники, старшеклассники, те самые старшеклассники, которые, ходят слухи, уж и сексом вовсю занимаются, - имеют самые расплывчатые представления о том, кем они будут по профессии и вообще, что станут делать за воротами детсада, именуемого средней школой.

Так как-то… не знают – и всё тут. И, в принципе, им всё равно. Решения принимают родители, а если нет – ну, ничего и не происходит. Об этом всё чаще рассказывают мои служащие, продавцы: не знают молодые люди, не понимают, ни к чему склонности не имеют. Да и у нас племянник в 11-м классе: такая же история. Самому парню всё едино. Решает семья. А семья откуда знает? Ну, считается, что знает, кто же, как не семья? В итоге, наверное, поступят его в технический вуз, который когда-то закончила его бабушка: там у неё остались какие-то связи.

У моей служащей дочка – суперотличница, окончившая школу прошедшей весной – тоже не знала, чего она хочет. Вот просто не знала – и всё тут, даром что медалистка. Ну, поступила она после всех материнских терзаний в Высшую школу экономики, экономистом будет. В принципе, могла куда угодно: баллов она набрала необычайное количество, но не хотела – никуда.

Исключения – бывают, но, похоже, это действительно исключения. Моя дочка рано забрала себе в голову профессию журналистки, что-то там писала-снимала. Я совершенно не знаю эту работу, но получится – пускай попробует. Но это скорее редкость – какое-то хотя бы желание.

Мне в последнее время всё время рассказывают что-то на эти темы. Поскольку я в своей компании слыву знатоком всех наук и искусств, мои продавщицы часто спрашивают, куда, по моим соображениям, надо «отдать» дочку или внука: какая профессия самая перспективная. Ну а я почём знаю? Обычно спрашиваю: а чем он интересуется? Обычный ответ: ничем или компьютером. Компьютером – в смысле много времени за ним проводит; тут уж, понятно, ничем интересоваться больше не получается.

Поскольку в последнее время многие заводили со мною такие беседы, вот я и задумалась: а как было в этим «в наше время»? Ну вот лично со мной, например.

В школе мне больше всего нравилось писать сочинения и делать политинформации. Ну если не политинформации, то доклады по любым вопросам. Я с начальных классов выпускала стенгазету по имени «Флажок», мои сочинения зачитывались перед классом, а с докладами меня отправляли в другие классы, что мне очень нравилось, потому что я могла легально прогулять какой-нибудь скучный урок. Особенным успехом пользовался мой доклад о вьетнамской войне, его я делала даже в более старших классах.

Но дома этим моим успехам никто не придавал значения и даже всё это считалось мурой, не ДЕЛОМ. А делом было – задачки решать. А задачки надо было решать, чтобы поступить в Станкин – станко-инструментальный институт. Туда поступали все дети друзей и сослуживцев моих родителей-станкостроителей. Вуз был не самой первой руки, но приличный, добротный и дававший какое надо образование, чтобы пойти по семейной тропе. Правда, в подавляющем большинстве дети друзей моих родителей были мальчишки, девчонку я знала, пожалуй, только одну (кроме себя). Но все они дисциплинированно учились в Станкине. Меня же, разгильдяйку, такая перспектива ввергала в трепет. Я остро ненавидела ВСЕ предметы, относящиеся к этому вузу, а технику (любую) суеверно боялась. И сейчас боюсь.

И тут мне повезло. Помогли мне парни из тех же сыновей родительских друзей. Их было, сколь я помню, трое – моих спасителей. Что они сделали, эти доблестные мушкетёры? Да, собственно, ничего особенного; они и понятия не имели, как они меня спасли от злой судьбы. Всех их (вернее, каждого в отдельности, т.к. учились они на разных курсах и даже на разных факультетах) выгнали из института! Быть выгнанным из вуза вообще чрезвычайно трудно: чаще всего выгоняют либо за хулиганский дебош, либо за то, что в Уставе ВЛКСМ было обозначено как «утрата связи с организацией». Студенты иногда тоже утрачивали всякую связь с родным вузом: на лекции не ходил, на семинарах не появлялся, экзаменов не сдавал. За простую глупость и неспособность никогда не выгоняли: негуманно да и преподавателям невыгодно, т.к. их, препов, количество напрямую связано с числом школяров. В общем, себе дороже выгонять; «трояк» всегда натянут – ты только явись. Но тех парней – выгнали: видно, было за что. Разумеется, семьи станкиновцев-расстриг муссировали представление, что выгнали их по причине нечеловеческих трудностей тамошнего обучения; может быть, даже к ним придирались злые профессора. И в головах моих родителей угнездилась замечательная, ценнейшая, спасительная для меня, просто золотая мысль: учиться в Станкине жутко трудно. А надо сказать, дома я числилась не то, что дурой, но какой-то недотёпой: медлительной, не особо сообразительной, в общем, не первый сорт. Не для Станкина. Ну, меня и освободили от этой страшной повинности.
Впрочем, оглядываясь назад, мне кажется, что жизнь моя сложилась бы как-то очень сходно с тем, как она сложилась в реальности: я стала бы что-то продавать, возможно, станки, потом занялась бы своим бизнесом… Так что ничего трагического со мною бы не случилось, но тогда перспектива учить сопромат и теормех внушала мне болезненную скуку. Но речь не лично обо мне, а в принципе - о выборе жизненного пути.

Моя подруга оказалась в ин-язе потому, что бабушка считала, что для девочки нет лучше, чем преподавать язык (подруга жила вдвоём с бабушкой). Ещё одна подруга пошла в ин-яз по настоянию отца: сама она хотела стать танцовщицой (и занималась этим делом серьёзно), но отец-военный считал, что это дурь – ноги задирать. А тут как раз школьная учительница сказала, что Соня хорошо успевает по языку, ну это и решило дело.

Были случаи, когда люди в самом деле хотели… не то, что кем-то быть, скорее изучать какие-то предметы. Мой муж учился в матшколе – ну и пошёл на физтех; таких было немало.

Было, впрочем, и иначе. Моя компаньонка любила возиться с малышнёй, была вожатой – ну и пошла учиться на учительницу младших классов.

Моя соседка, помню, рассказывала, что поступила сначала в матшколу, а потом на какую-то экономическую кибернетику, которая ей всегда была противна, хотя всегда мечтала быть зоотехником или ветеринаром. На вопрос, почему она даже не попробовала поступить на зоотехника, ответила убеждённо: «Я могла бы провалиться, а это нанесло бы удар по маминой репутации. Вообрази: она придёт на работу и скажет: Наташа не поступила в вуз – что получится? Будет стыдно». Такое вот рассуждение. Любопытно, что эта женщина проработала по своей кибернетической специальности года до 1992, когда НИИ, где эта кибернтетика практиковалась, закрылся. И она стала социальным работником: разносила продукты старичкам и старушкам; и работа эта, с которой она несколько лет назад ушла на пенсию, ей очень нравилась.

То есть к чему я всё это рассказываю? Мне кажется, что и в прошлом, и в настоящем – подавляющее большинство в выборе профессии, что называется, тыкало пальцем в небо. В случае удачного попадания рассказывали задним числом придуманную байку про «призвание». Раньше, как и сейчас, выбирали не профессию, а вуз. Вопрос чаще формулируют не «кем быть?», а «куда пойти учиться?». А вуз, в свою очередь, выбирается по принципу максимального престижа и реальности поступления. Тогда по принципу, какие предметы сдавать, сегодня – по баллам ЕГЭ.

Принципиальная разница между теми временами и сегодняшними – вот в чём. Тогда работа была безальтернативным образом жизни: работали все. Например, провалившись в вуз, должен был непременно устроиться на работу. Поступая на следующий год, он должен был предъявить трудовой стаж по минимум 6 месяцев за каждый пропущенный со школы год. Ну а парней в свой срок забирали в армию. Да и жить, не работая, в Советском Союзе было почти невозможно. Разве что какие-нибудь академики или народные артисты в принципе могли содержать своих митрофанушек. Но сколько их было – академиков-то… А так, в обычном случае, работа была необходимостью. И это знали, понимали, это впитывалось в процессе социализации.

Сегодня – не так. Сегодня очень много неработающей публики. Вот сын моей бывшей компаньонки, отец семейства, - не работает, и никогда не работал. А вот обеспеченная жительница нашего посёлка. Она содержит двоих неработающих сыновей. Они всё никак не определятся, в чём же состоит их призвание. А вот через два дома от нас - дачка-развалюшка. Ею владеет старушка, у которой дочь с мужем тоже не работают. Между прочим, выпускники Физтеха. Чем живут? У них есть две лишних квартиры, которые они унаследовали. Сдают квартиры – на скромную жизнь хватает. Это всё богатые? Буржуазия? А вот вам и пролетариат. У меня была служащая, накладные выбивала, я не слишком близко её знала. Потом, года четыре назад, она уволилась. Сейчас, как мне рассказали, сидит дома, у неё небольшой ребёнок, мужа нет. Сердобольные подружки ей и работу нашли, сменную, в Ашане на кассе. Та – ни в какую: работать ни за что не буду! На что живёт? Неясно. Вроде родители, сами бедняки, помогают. Живёт бедно, в доме хлам, но – работать ни в какую. Такая же падчерица моей подруги: за примерно 35 лет ни одного рабочего дня.

Это некая постсоветская новь; раньше такого не было.

Вот мне и кажется, что старшеклассники так не тверды в выборе пути, что в глубине души подозревают, что можно, как-то… того… обойтись. Увильнуть. Удаётся же другим – ну, глядишь, и мне удастся. Вполне возможно, эти соображения отроки и отроковицы не доводят до сознания, но в подсознании они – есть. А ведь поведение формируется, главным образом, подсознанием… На вопрос «кем быть?» всё больше народа по факту даёт ответ «никем». Пусть бедно, через пень колода – но вольно.

Такое положение приводит к зримой люмпенизации общества. Эти люди не только ничего не умеют – это б ладно, они прогрессивно утрачивают самую способность научиться. Собственно, такая же история в прогрессивных странах Запада. Но Запад нам не образец, на Запад трудится весь мир, а если нам придётся самим на себя трудиться? Кто будет становиться рабочими и специалистами народного хозяйства? У меня нет ответа. Ясно одно: нужен обязательный и всеобщий труд. Нужны общественные работы – как альтернатива праздному шатанию.

Мне кажется, надо всячески поддерживать наследование родительских профессий и занятий (если это, конечно, не гордое звание «безработный») и формирование прочных профессиональных корпораций. Группы таких корпораций вполне могут слиться в творческие живые сословия. Ведь сословия это и есть группы по принципу разделения труда и общественных обязанностей. Это могло бы сильно улучшить качество народной работы – когда его занятие для человека – дело известное сызмальства, привычное. Значит у него есть шанс научиться его делать хорошо. Сегодня любое занятие для человека какое-то случайное, он в любую минуту готов его бросить, чтобы начать другое, а лучше – и никакое не начинать. С таким настроем народное хозяйство может только деградировать.

Любопытно, что об этом же самом сто лет назад размышлял известный публицист Михаил Меншиков. Вот небольшой отрывок, свидетельствующий о том, что нам осталось в наследство много задач. Итак, слово Михаилу Меншикову:

“Равенство -- вещь прекрасная, но все прекрасное в равенстве, как в свободе и братстве, осуществимо только в сословном строе. Вне трудового разграничения если мы все равны, то мы решительно не нужны друг другу и не интересны. Общественное сцепление получается тогда лишь, когда является неравенство, когда, например, мужчина встречает женщину, когда около пахаря, умеющего печать хлеб, поселяются сожители, умеющие делать платье, сапоги, утварь. При развитии общества в силу крайней нужды, в силу разделения труда образуются воины, правители, ученые, священники, и только в качестве таковых они полезны друг другу.
Недаром профессии всюду приобретали замкнутый характер. В интересах совершенства каждой отрасли труда -- то, чтобы люди отдавались ему всецело, на всю жизнь, чтобы они рождались в стихии этого труда и умирали, передавая потомству выработанные в течение веков навыки, склонности, способности, изощренные до таланта. Каждая профессиональная каста являлась вечной школой определенного труда. Воин среди военных изучал и не мог не изучить свое ремесло до степени искусства. Пахарь среди пахарей вбирал в себя еще с малых лет тысячелетние познания земледельца. У нас удивлялись, когда покойный А. Энгельгардт 3 объявил крестьянина профессором земледелия, а он сказал правду. Наш крестьянин -- профессор, так сказать, плохой эпохи земледелия, а возьмите немецкого или китайского крестьянина -- это профессора хорошей эпохи. Такими же профессорами своего труда являются цеховые ремесленники, торговцы, священники. Нетрудно видеть, что именно замкнутость труда делает людей аристократами. Рыцарь меча потому рыцарь, что он артист меча, но почему артист сохи или сапожного шила не дворяне -- именно своих призваний? Благородство всякому труду, как бы он ни был скромен, дает честность и техническое совершенство. Никакого иного значения сословия не имели в своем замысле. Именно цеховое устройство труда позволило выработать скелет нынешней цивилизации -- средневековые промыслы и искусства. При крушении старых сословий очень быстро сложились новые классы, и чем более процветает какое-нибудь дело, тем чаще видим в нем преемственность целого ряда поколений, сословность труда. С этой крайне важной точки зрения самыми совершенными школами были бы профессиональные, где дети каждого трудового класса втягивались бы в дух и знание наследственного труда. Я не говорю об исключительных призваниях -- они найдут свою дорогу, но заурядная молодежь только выиграла бы от сословных -- назовите их профессиональными -- школ. Заурядные дети приучались бы к какой ни на есть работе вместо дилетантской неспособности ни к какому труду. Говорят: школа должна готовить не ремесленника, а человека. Какой вздор!”
рысь

АПОФЕГЕЙ В КИНО И В ЖИЗНИ - ч.1

Посмотрела сериал из двух серий – «Апофигей» по когда-то бешено популярной повести Юрия Полякова. Помню, повесть эта была напечатана в «Юности», её ещё успел прочитать мой отец, и очень забавлялся, читая. Даже спрашивал у меня: нет ли ещё чего-нибудь в этом роде – «смесь секса с партийной работой» - так он выразился. А потом отец вскоре умер - мгновенно, от тромба. А потом умер и СССР, тоже мгновенно.

Тогда повесть мне очень понравилась: сочный язык, меткие наблюдения, хотя ничего нового она мне не открыла: на ту пору я, как и большинство людей моего круга, были убеждены, что «коммуняки» себя изжили и вообще всё зло от них. И надо наконец перестать гнобить людей их, коммуняцкими, затеями и наконец всё разрешить – и жизнь сама собой наладится. Вряд ли эта философия заслуживает наименования либерализма = это скорее инфантилизм и обломовщина, к которой наши американские друзья ловко подверстали идеи Вашнгтонского консенсуса. Собственно, в момент публикации повести, в 1989 г., ругать компартию и вешать всех собак на «партократов» было делом самым простым, беспроигрышным и популярным, вроде как о погоде поговорить. Каждый приличный человек был против компартии – а как ещё-то? «За» были только так называемые «красно-коричневые», которые в глазах приличных людей были одиозны и нелепы. Помню, наша соседка по посёлку, где у неё была дача, при получении квартиры в Новокосине очень хотела поселиться в бело-голубом доме, а не в красно-коричневом (там были панели разного цвета, а дома-то совершенно одинаковые). Вот до чего стремились простые граждане к новой жизни! Так что не надо о том, что-де народ был не при чём, он-де советскую власть не свергал, а так, знаете, в сторонке стоял.

Любопытно, что в фильме партократы изображены без того, прежнего, молодого ниспровергательского задора, которым пропитана повесть. Это и понятно: за двадцать лет мы прозрели, что те давние «партократы» построили то, что до сих пор делят и приватизируют, а «партократы» нынешние, которых принято собирательно именовать «чиновниками» - даже и помыслить не могут о том «кипенье великих работ», которое их исторические предшественники так-сяк, по-дурацки, архизатратно, жестоко порою, но всё-таки, как могли, организовывали. Нынешние к подобным задачам даже и не подступаются. Делают вид, что они тут вроде как и не причём, не их это задача: это пускай бизнес занимается, иностранные инвесторы суетятся, а мы – ну, в крайнем случае будем улучшать инвестиционный имидж России.

Так вот о фильме… Меня, собственно, интересует не фильм как таковой. Фильм – хороший, актёры хорошие, что-то есть в нём советское, добротное, психологическое. Хорошо, что коротко – всего две серии, а то ведь и на две недели могли развезти. Но я не о том.

Меня вот какой вопрос интересует. Как так случилось, что ВСЯ интеллигенция, особенно молодая, на момент перестройки стояла на твёрдых антисоветских позициях. Не виляйте, товарищи: не вся-де, не в полной мере, смотря что понимать под антисоветскими позициями. Те, кто помнит те далёкие времена и был тогда во вменяемом возрасте, - сегодня пожилые уже люди, как ни хорохорься, так что уж себе-то не врите на старости лет. А под антисоветскими позициями следует понимать глубочайшее холодное презрение ко всему происходящему, соединённое со спокойным убеждением, что ничего разумного наши начальники придумать не могут. Ни в какой области. Так – «сиськи-масиськи». Именно на этом фоне замечательно действовали все прописи «вашингтонского обкома». То, что в Советском Союзе, - всё дрянь по определению, это ясно. Но должна же быть где-то пускай не обетованная, так хоть образцовая земля! Вот она и была – Запад. «Во всех цивилизованных странах…» - и все почтительно умолкали и не дерзали сомневаться в благотворности перенесения этих дивных достижений на нашу почву. На этой волне реформировали школу, ЖКХ, да много чего реформировали. Такое состояние сознания – не порождение Перестройки; напротив, именно Перестройка и всё, что за нею последовало, было порождено этим состоянием сознания. Оно сформировалось, сколь я понимаю, уже в 70-х годах, в пору классического Застоя, когда (это я лично помню) было такое ощущение, что политическое положение никогда не изменится, потому что это – вроде климата: какой уж Бог дал – такой и есть. Такое состояние сознания выразительно отражено в повести и в фильме. Особенно непримиримо отвращение, которое питает к советской действительности героиня – молодой историк Надя. Заметьте, речь идёт не о ненависти (редко кому удавалось раскачать себя до ненависти), а именно брезгливо-скучливое отвращение.

При этом объективно именно в ту пору, в эпоху Застоя, Советский Союз достиг максимума своей мощи и влияния в мире, и при этом благосостояние народа, вероятно, тоже достигло максимума. Простые люди были безусловно сыты, имели реальную возможность получить бесплатные квартиры, дети были устроены, уровень преступности был относительно невысок: по улицам ходили без опасения, дети гуляли без присмотра. Был знаменитый Дефицит, который объяснялся фиксированными, и при этом политически низкими, ценами, но по более высоким ценам – на рынке – всё можно было купить. У народа было много свободного времени – даже не столько физического, сколько психологического: ни о чём особо заботиться не надо было, все жизненные отправления – ремонт дома, учёба детей – всё это брало на себя государство. Поэтому процветали разные хобби, народ ходил в походы, пел под гитару, много читал. Даже для поездок за грибами профком выделял автобус. Такое, по существу детское, положение сильно способствовало инфантильности сознания: «Дай!» Почему у Машки такая кукла есть, а у меня нету-у-у? Я тоже хочу-у-у-! Почему в Америке получают две тысячи долларов, а я – двести рублей? Я тоже хочу-у-у! Подобное всегда происходит, когда что-то раздаётся бесплатно. Такова человеческая психология, вряд ли что-то тут можно изменить. Я давно заметила на основе личного опыта: если что-то давать людям в качестве подарка (например, помогать родственникам или друзьям), то одариваемый в своей эволюции проходит три этапа. 1) Радостное удивление и благодарность. 2) Привычка: такая у нас традиция, что я получаю ЭТО. ЭТО – моё неотъемлемое право. 3) Затаённая обида: мало дали. Не все (хотя и многие) доходит до третьего этапа, некоторые застревают на втором.

К 70-м годам в Советском Союзе народ массовым порядком перешёл к 3-му этапу вышеописанной эволюции. Люди находились в детском положении: с одной стороны всё базовое, необходимое для жизни им давалось просто как гражданам страны. Так родители дают всё нужное своим детям – не в обмен на что-то, а просто потому что они – их дети. С другой стороны, было очень мало возможностей легально улучшить своё положение. Тоже детское положение! Улучшить положение трудно было не просто в материальном отношении. Невозможна была никакая карьера кроме казённой, государственной. Каждый сидел в своей клеточке и двигался по предусмотренным рельсам. А вот взять, уйти из этой клеточки и создать свою собственную клеточку – нельзя было. Положим, ты работаешь в НИИ, КБ, в школе. Тебя не устраивает то, что там происходит, хочется делать по-другому, попробовать какие-то свои придумки – то, что многим, особенно молодым людям очень хочется. Молодым всегда кажется: всё это устарело, вот я сделаю лучше, умнее, все закачаются. Это естественное свойство молодости. В рыночной экономике это самое рядовое дело. От моей компании за пятнадцать лет существования отделилась масса фирм и фирмёшек наших бывших продавцов, которые решили уйти в автономное плавание, стать хозяевами и наконец показать городу и миру, как надо работать. По правде сказать, никто из них не достиг впечатляющих успехов, но самое наличие такой возможности – благотворно. Пускай ты даже никогда ею не воспользуешься, но она – есть. Так вот в «совке» её не было. Ты не мог уйти, положим, из проектного института и начать проектировать самостоятельно. Или, уйдя из школы, организовать курсы иностранного языка. Только подпольно! Такое положение вызывало ощущение духоты, связанности, крайней несвободы.

Разумеется, люди разные бывают: кому-то такая предусмотренность жизни – огромное благо. Вполне вероятно, большинству полезны и благотворны жизненные рельсы, по которым ты катишься от школы до пенсии. Я несколько раз рассказывала о моей школьной приятельнице Г., которая в двадцать лет знала, как будет развиваться её жизнь в родном НИИ до самой пенсии. Мне её рассказ казался ужасом: жизнь, как коридор в НИИ, где из начала виден конец. Но, скорее всего, нормальному среднему человеку такой строй жизни ужаса не внушает. Вроде как большинство – удовлетворено, но неприятность в том, что те, кого это не удовлетворяло – это дрожжи человечества. Это самые изобретательные, активные, рисковые. Вот их-то духота угнетала.

Продолжу завтра.
рысь

"Там русский от русского края отвык…" - 2 часть.

“RETIRE YOUNG AND RICH”

Новый вид эмиграции – пенсионно-курортная. Уезжают не обязательно пожилые, есть и вполне цветущих лет. Когда-то пели: «Комсомол – не просто возраст, комсомол – моя судьба». Пенсия – это тоже судьба. Мировоззрение. Философия, если угодно. А господствующее ныне мировоззрение – отдыхательно-пенсионерское. В центре жизни не труд, а отдых. Недаром считается умно и прозорливо копить с двадцати лет на пенсию.

В последние пару десятков лет это получило распространение: обеспеченные старики из северных стран продают своё жильё и покупают домик возле тёплого моря, где и коротают остаток дней; там и дешевле. Некоторые просто покупают домик – это уж кто как обернётся. В деревне на Кипре, где я живу летом, таких добрая половина. Главным образом англичане, но попадаются и немцы, швейцарцы, даже канадец один приехал. Перед кризисом 8-го года, когда надувался пузырь недвижимости, а ипотечные кредиты не то, что давали, а прямо-таки впихивали, пенсионная эмиграция получила существенный толчок. Земля обетованная казалась прямо на расстоянии вытянутой руки. Киприоты побросали свои поля и принялись – скорей-скорей - строить посёлки для будущих эмингантов-пенсионеров. Среди чиновников сформировалась особо доходная коррупционная специальность – перевод земли сельхозназанчения в землю, где разрешено строительство. Кризис порядком подпортил дело: построенные посёлки стоят не распроданные. В Испании, говорят, и того хуже, но я там не была и пишу только о том, что видела своими глазами.

Есть среди пенсионеров и наши люди, они есть везде, во всех странах. Обычно селятся в курортных зонах. Мой муж встретил в Баден-Бадене группу бывших российских бандюков, отошедших от дел. Вместе выпили рейнского вина и вспомнили лихие девяностые; муж по литературным источникам, они – из жизненной практики; разошлись довольные.

Многие русские, заработав денег на жизнь до конца дней, – отбывают в тёплые края. Ещё больше – мечтают. Мой молодой друг и компаньон по одному небольшому бизнесу, основательный мужчина 35 лет, вдумчиво анализирует, куда он отбудет лет через пять. В Испанию? Туда уже отбыл его друг с семьёй. Моему приятелю хочется переплюнуть. Может, в Италию? А какой язык труднее: испанский или итальянский? Надо бы взять машину и поездить по Италии, присмотреться, выбрать место. Заботы…

Слушая его рассуждения, я неожиданно подумала: «Господи, а я-то что? Может, и впрямь чего-то я радикально не понимаю? Не догоняю, как говорится? На жизнь заработала, язык уже знаю – так чего ж я сижу?»

Американская мудрость: «Retire young and rich” – «Уйди на покой молодым и богатым» - добралась и до наших палестин. Много способствовали её популярности книжки Роберта Кийосаки «Богатый папа – бедный папа» и продолжения. Сначала-то он совместно с какой-то бухгалтершей вроде как учил правильно распоряжаться деньгами, дальше – больше, и наконец он сформулировал глобальную философию жизни: выскочить из «крысиных бегов» ежедневной работы и зажить как рантье. Книжка эта обрела в России вторую (или даже первую) родину: настолько плодородна оказалась почва, на которую этот «сеятель знанья на ниву народную» бросил свои семена. Наши тётушки-продавщицы только и шуршали: «остаточный доход», «инвестиции», «финансовая независимость». Но, разумеется, Кийосаки ничего не изобрёл – он лишь сформулировал народную мечту о спокойной и обеспеченной жизни – без труда.

А мне вот всегда подобная жизнь – комфортабельное пенсионерство – казалась ужасной, даже зловещей какой-то. Смерть заживо. Уж лучше смерть замертво. Чтоб уж поскорее - и не мучиться. Для такой жизни после смерти есть хорошее слово в пенсионном законодательстве – «дожитие». Я, разумеется, никого не критикую, я просто рассказываю, как я это чувствую. Все наперебой рассуждают о пенсионерских радостях: экскурсии туда, поездки сюда, хобби там всякие, культурные развлечения, общение с себе подобными на темы похудения (это самая нынче животрепещущая тема, объединяющая всех: каждому есть что внести в копилку коллективной мудрости). А ежели ты не стар и не ветх – флаг тебе в руки. Сёрфинг, бёрдинг, дайвинг и прочие молодецкие забавы в твоём распоряжении. Можно на джипах по буеракам рассекать, можно на яхте по морю болтаться. Это трудно, этому надо учиться? Так оно и к лучшему! А что целыми днями-то делать?

Так что мне в этой сказочной жизни – не нравится? Отсутствие труда? Я, прямо сказать, не особо трудолюбива, во всяком случае, знаю массу людей, гораздо трудолюбивее себя.

Долго не могла ответить сама себе на этот вопрос, потом – поняла. В этой жизни, столь для многих желанной, НЕТ БУДУЩЕГО. Перспективы нет. Она как плоская средневековая картинка, нарисованная тогда, когда перспективу ещё не умели рисовать. Там в принципе не к чему стремиться – жизнь эта не заточена на стремление, оно в ней не предусмотрено. Нет цели, нет вершины, на которую карабкаться. Можно чему-то учиться? А зачем? Изучать что-то? А нафиг, если цели нет. Просто для профилактики болезни Альцгеймера? (Кстати, одна знакомая учит иностранные языки для этой цели, говорит, крайне полезно; хотя бы пять слов в день – и маразм отступает). Зачем куда-то идти, если ты уже – там? Это свой личный, маленький конец истории.

Человек всё-таки создан для движения и стремления. При отсутствии движения физического – заболевает и погибает. Это все знают. Но ведь человек – существо духовное, и духу тоже потребно движение. Добиваться, бороться, уставать – в этом жизнь, по-видимому. Нет этого – и человек умирает от неизвестных причин. Многие мужчины умирают, выйдя на пенсию; мой отец прожил на пенсии полгода.

Вот поэтому-то я и испытываю ужас перед этой смертью заживо – комфортабельным пенсионерством. Впрочем, я об этом никому не рассказываю – заклюют. Это ведь один из столпов современной мудрости, цель, к которой надо стремиться сымальства. Современная цивилизация не даёт человеку никакой иной цели, кроме вот этой: сидеть на терраске и смотреть на птичек. Не ставит она ему никаких задач, нету их. Каждый сам может поставить? Нет , не может, не получается. Это задача не для его малого ума. Сам он только до этого и додумается – сидеть на терраске… далее по тексту.

Современная цивилизация, выработавшая такую цель, - это цивилизация смерти. О чём я недавно писала. Недаром кладбища становятся всё более и более нарядными, а участки на них состоятельные люди закупают заблаговременно. Утомляются, видно, отдыхать.