Category: наука

Category was added automatically. Read all entries about "наука".

рысь

КАКАЯ ПОЛИТЭКОНОМИЯ НАМ НУЖНА? Desiderata к новой полиэткономии

Этот текст я написала для научной конференции, куда меня пригласили. Конференция посвящена возможности возвращения нашей старой доброй политэкономии на смену импортным кумирам – экономиксу и макроэкономике. Пригласили меня не как человека экономической науки, а как человека экономической практики. Это выдаёт определённый здравый смысл организаторов, а может – идейный кризис такой глубины, что и подумать страшно. Почитайте и вы, дорогие френды.


Мы живём в эпоху общего разочарования в возможностях экономической науки. Она не только не предсказала экономического кризиса, но даже не выдвинула сколько-то внятных объяснений его хода и перспектив, не говоря уж о путях выхода из него. Все применяемые правительствами меры воздействуют на следствия, а не на причины. Это напоминает лечение зубной боли анальгином.

Распространено мнение, что современная экономическая наука вообще очень мало влияет на хозяйственную практику: она-де существует сама по себе, создавая математические модели экономических процессов и их же изучая, а хозяйственная практика – идёт сама по себе.

Это совершенно неверно. По крайней мере у нас в России. В той хозяйственной разрухе, деиндустриализации и не остановленном упадке, который мы наблюдаем в нашей стране на протяжении последней четверти века, экономическая наука сыграла свою весьма существенную и неоспоримую роль.

Дело было так. Старая политическая экономия как учение о наиболее общих закономерностях производства, распределения, обмена и потребления материальных благ не удовлетворяла потребностям реформ и была отвергнута, а на её место заступил западный «экономикс», как предмет преподавания, а также макроэкономика – как учение об экономике в масштабах целого государства. В фундаменте этой дисциплины лежало учение неолиберализма и Вашингтонского консенсуса. Бывшую советскую экономику реформировали «по науке» и при самом непосредственном участии наиболее квалифицированных представителей самой передовой экономической мысли. Как это было - рассказал лауреат Нобелевской премии по экономике Джеффри Сакс, работавший в качестве такого консультанта во время правления Ельцина в книге «Конец бедности».

Результатом «научного подхода» оказался развал народного хозяйства, превосходящее по убыли основного капитала разрушения в результате Великой Отечественной войны. Аналогичное разрушение, примитивизация хозяйства и обеднение населения произошла во многих странах – от Болгарии до Монголии.

Самое время усомниться в адекватности экономической науки. Что это за наука такая, что она приносит упадок и разрушения? Не удивительно, что сегодня раздаётся всё больше призывов вернуться к «хорошо забытому старому» - к политэкономии советского образца – с учётом пережитого опыта. Такое вот отрицание отрицания.

Вообще-то возвращение к «позавчерашним» идеям и подходам (при пылком отрицании «вчерашних») - дело обычное. Однако нельзя забывать, что от старого отказались потому, что оно оказалось бесполезным или недостаточно полезным в практической деятельности. Опираясь на старую политэкономию мы пришли к результатам, которые нас не удовлетворяли. Мы не должны об этом забывать, даже и умиляясь, в духе времени, советскими достижениями, которые на фоне сегодняшней разрухи, в самом деле, кажутся гигантскими.


Что же следует сделать?


Мне думается, в эпоху кризиса, находясь в идейном и практическом тупике, полезно сделать вот что. Надо «возвратиться на первОе», как выражался протопоп Аввакум, т.е. обсудить вопрос с самых основ, ab ovo - с яйца. Что такое политэкономия, зачем она нужна и каковы её задачи, что она обсуждает и чего мы от неё ждём.


Начнём с самого термина. Кстати, в будущем году нас ждёт юбилей – 400 лет термину «политэкономия», не забыть бы отметить. Впервые словосочетание политическая экономия использовал драматург и писатель Антуан Монкретьен в экономическом трактате «Traité d’économie politique» («Трактат о политической экономии», 1615 год). Экономия – это «домоводство». Полититика – в старинном, аристотилевом смысле – это искусство управления полисом, государством. То есть, выходит, политэкономия – это искусство сделать так, чтобы хозяйство государства процветало. То есть, попросту говоря, это учение о том, «как государство богатеет» - Пушкин совершенно правильно схватил суть дела. Не зря классическая книжка Адама Смита имеет в своём длинном заглавии слова «богатство народов», под которым она и запечатлелась в истории.

Политэкономии и следует вернуть к её исконной проблематике – к учению о том, как стране разбогатеть и почему одни страны богатеют, а другие, увы, наоборот… В перспективе это должна стать наука об успехе. О хозяйственном успехе народов.

Сегодня активно формируется наука о личном жизненном успехе отдельных людей – как отрасль прикладной психологии. Проводятся семинары, работают психологи, так называемые «коучи» - тренеры успеха; и во многих случаях достигаются впечатляющие результаты. Политэкономия должна стать наукой успеха коллективной личности – народа.

Тренеры успеха – коучи – в качестве отправной точки своей практики признают простое и самоочевидное утверждение: все люди разные. Что приводит к успеху одного – совершенно не приводит другого и вовсе для него не подходит. Двери, широко открытые для одного, крепко заперты для другого, и наоборот. Если люди, даже и одной культуры, сходного воспитания, живущие по соседству, должны идти к успеху своим специфическим путём – что же говорить о разных народах? История хозяйственной жизни успешных народов говорит, что каждый из них на том или ином этапе нашёл какой-то свой секрет процветания, реализовал свой специфический талант.

Отсюда с очевидностью вытекает: новая политэкономия должна быть НАЦИОНАЛЬНОЙ – специфической для каждого народа, для каждой страны. Никакой годной для всех народов науки успеха быть не может. Собственно, это понимали ещё в седой старине, когда ещё не была изобретена политкорректность и люди могли говорить, что думают. Фридрих Лист так и назвал свою книгу, написанную в 1813 году и сохранившую актуальность и по сю пору, - «Национальная система политической экономии».

Поэтому, спор о том, есть ли у России свой путь, или она должна развиваться как все нормальные страны, основан на чистом недоразумении. Свой путь есть у каждой страны, у каждого народа (как и у каждого человека), а вовсе не только у России. А вот нормальных стран, каких-то тотально образцовых, пригодных для общего копирования – наоборот, нет. Такое копирование приводит только к упадку, а не к успеху.

Как понять этот путь?

Как человек, так и коллективная личность – народ должен задаться вопросом: когда он был наиболее успешен? Не другие, не все нормальные люди (народы), а лично он.

Надо постараться выделить несколько таких удачных периодов (2-3). Выделив периоды наибольшей успешности ( в случае народа – наибольшей силы, влияния в мире, наиболее быстрого хозяйственного и культурного развития, роста экономики), следует внимательно к ним присмотреться. И задаться вопросом: какой был в то время образ правления, как управлялось общество и государство, каково было образование, каков вообще был весь стиль жизни? Можно проделать аналогичную работу и для самых провальных, неуспешных периодов.

Тогда рецепты успеха мы будем не сочинять с помощью безудержной социальной мечтательности (выражение Н.Бердяева), а извлекать из собственного исторического прошлого, из собственного коллективного опыта. Ровно так же должен поступать и человек, желающий выработать успешную стратегию поведения: не сочинять, а вспоминать.

Применение этого с виду простого метода душевно травмирует, поскольку выявляются неприятные интеллигентскому сознанию вещи. Ну, например, оказывается, что наши крупнейшие и успешнейшие модернизации проводились в условиях жесточайшего форсажа, были строго мобилизационными и осуществлялись под руководством грозных самодержавных монархов – Петра I и тов.Сталина. Такое воспоминание наводит нас на мысль, что ожидать технологического взлёта в условиях демократии у нас невозможно. Не вообще невозможно – у нас невозможно. В рамках такого подхода (назовём его без затей - историческим) вопрос о том, почему у них это работает, а у нас не работает – отпадает сам собой. У них работает, потому что они не мы, а мы – не они.

Ровно такая же история на уровне отдельной человеческой судьбы: кто-то может быть предпринимателем, а кто-то нет, кто-то может быть фрилансером, а кому-то нужна стабильная работа. Никто не хуже и не лучше любого другого: надо только понять в каких условиях кто действует результативнее. А понять это можно только вспомнив, как, когда и при каких условиях тебе удавалось достичь успеха, а при каких условиях происходил провал.

У каждого народа своя специфическая мотивация к труду, своя система верований (не только религиозных – бытовых в не меньшей мере), свой темперамент. Всё это приводит к тому, что выражено поговоркой «что русскому здорово – немцу смерть». Собственно, все практические работники это интуитивно понимают. Положим, наш человек лучше мотивируется бегством от опасности, а западный – погоней за добычей.

В «Анне Карениной» вдумчивый сельский хозяин Левин (alter ego автора) понимает, что прочитанные им западные экономико-философские труды невозможно применить к нашим условиям, потому что у нас другой работник. Не хуже или лучше – другой. Он даже пишет книгу о свойствах этого работника.

Национальная система политической экономии по этой причине должна близко смыкаться с т.н. «философией хозяйства» - дисциплиной, существование которой скорее желательно, чем реально. Около ста лет назад идею «философии хозяйства» выдвинул С.Булгаков; сегодня на экономическом факультете МГУ существует сообщество, занятое продолжением его идей.

Полезно хотя бы то, что это сообщество утверждает экономику как гуманитарную дисциплину – как науку о человеке и его деятельности, а не просто таблички и графики. В центре экономической науки, безусловно, должен стоять человек. В последние десятилетия он был как-то потерян, поскольку трудно поддавался математическому моделированию, что для современной экономической науки считается обязательным. Человека сначала изгнали из экономики, а потом с помощью разного рода умственных конструкций пытаются «учитывать», принимать во внимание - например, пытаясь соединить экономику с бихевиоризмом – учением о поведении. Забавно, что большинство нобелевских премий по экономике в последнее время были выданы за исследования в области учёта иррационального фактора в экономических штудиях. На самом деле, человека надо не «учитывать», а поставить в центр экономической науки.

Что получится? Новая политэкономия окажется наукой не строгой, т.е. не состоящей и графиков и формул. Она будет типично гуманитарной дисциплиной. Мало того, это вообще не наука, в смысле science – это скорее описание опыта. Вроде, например, педагогики, которая, безусловно, наукой не является но содержит определённый пласт знаний о мире. Может ли такая наука быть полезной и практичной? Это зависит от богатства привлечённого материала, от умственных сил разработчиков. Имеющиеся экономические учения весьма мало полезны, несмотря на свою наукообразность и внешнюю строгость.

Остаётся обсудить важный вопрос: в какой мере один народ может копировать достижения другого и при каких условиях это может быть успешным? Это постараюсь завтра.
рысь

СИМУЛЯКР НАУКИ

Законопроект о реформе Российской академии наук нельзя принимать в том виде, в котором он сейчас существует, заявил первый вице-спикер Госдумы от КПРФ Иван Мельников.
По его мнению, закон является очень важным не только для развития отечественной науки, но и для определения направления движения всей страны. Поэтому преступно торопиться с его рассмотрением.
"Речь идет не просто о судьбе РАН, речь идет о будущем страны, останется ли она и дальше с сырьевой экономикой или у нас будет потенциальная возможность пойти по инновационному пути развития. Если законопроект будет принят, то инновационный путь будет невозможен", - предупредил парламентарий.
Мельников считает, что документ, который только рассматривается "уже нанес вред российской науке".
"Молодые люди в возрасте 30-40 лет, которые не верят в положительное рассмотрение законопроекта в Госдуме, уже подыскивают себе места за рубежом". "В крупных научных центрах появились иностранные эмиссары из Европы и Юго-Восточной Азии, которые переманивают наших ученых к себе", - утверждает представитель КПРФ.
Представители "Единой России", ЛДПР и "Справедливой России" считают, что принятые в законопроект поправки достаточны для того, чтобы принять документ в третьем чтении. Затем, по мере необходимости или по требованию научной общественности в него можно будет вносить какие-то замечания и дополнения.
Насколько оправданным окажется прогноз Ивана Мельникова можно будет судить по результатам научно-технического и экономического развития страны в ближайшие 3-4 года.
По «Времени» сообщили: у учёных наконец изъяли недвижимость.

Уверена, что прогноз оправдается в том смысле, что никакого инновационного развития не будет. Но не будет его вовсе не по причине того или иного закона, а по причинам более глубоким и фундаментальным, коренящимся в той экономической, политической и духовной реальности, в которой мы все живём. А закон, что закон? Всего лишь «надстройка», как учили Маркс и Энгельс, над экономическим базисом. Базис сегодня – это ресурсная экономика, экономика Трубы. А для обслуживания Трубы больших инноваций не требуется. Наша экономика - ресурсная не только в смысле перекачки природных ресурсов, но и в более широком смысле: это экономика не созидания, а дележа созданного в прошлом. Кстати, по моему впечатлению, вся эта гигантская буча с реформой Академии, имеет малое отношение к Академии, а паче того – к науке. Она имеет прямое отношение к дележу самого ценного в нынешней жизни ресурса – недвижимости, принадлежащей Академии Наук. Это главное, остальное – по возможности. Главное, собственно, сегодня и осуществилось: недвижимость у академиков изъяли. Впрочем, вряд ли этот факт повлияет на скорость деградации: она и так идёт довольно споро.

То жалкое положение, которое занимает в современном российском обществе наука, научная профессия, научные работники, - совершенно не удивительно (удивительным было бы обратное), а, напротив, вполне закономерно и вытекает из той роли, которую Россия себе избрала и играет вот уже четверть века. Роль эта – страна периферийного капитализма, сырьевой придаток индустриально развитых экономик. Политкорректный эвфемизм: «великая энергетическая держава», а ежели попросту – отсталая и разнообразно зависимая полуколония. А колониям и полуколониям наука по штату не положена, да и не нужна она им. Им и промышленность вообще-то не положена: когда-то Англия не дозволяла в своих колониях промышленной деятельности (кроме производства дёгтя и мачт, потребных ей для мореплавания). И это понятно: метрополиям конкурентов не надо, им нужно сырьё, из которого изготовляется продукция, сбываемая в колонии.

Наука в современном мире – и это даже неловко повторять по причине общеизвестности – давно стала непосредственной производительной силой общества. Отсюда ЛОГИЧЕСКИ следует: если общество отказалось от производства – значит, и наука такому обществу не нужна. Это логическое умозаключение подтверждается широкомасштабным и длительным естественным экспериментом: вот уже двадцать с лишним лет Россия забросила всякое производство и активно деиндустриализируется, и наука в этот самый период активно деградирует и вымирает. Потому что наука – и фундаментальная тоже – в конечном счёте рождается и существует в интересах производства.

Наука ради чистого знания и бескорыстного любопытства осталась далеко в прошлом. Сегодня она служит задачам, которые ставятся ей извне. Чаще всего «заказчиками» выступают военные, собственно, так было всегда: война – это универсальный стимул развития науки от Архимеда до Леонардо и далее по всем пунктам. И Космос, и всенародно любимый интернет – всё это зародилось у военных и для войны. Cегодня в развитых странах наука – это часть передовой промышленности и сектора продвинутых услуг: без неё всё это не может существовать.

У нас этого ничего нет, вернее, мы пробавляемся ошмётками советского наследства. В этом и состоит причина деградации науки, а вовсе не в организационных формах: иметь одну академию или три, назвать членкоров академиками или не назвать. Все эти вопросы – дело второе и даже двадцать второе; они могут приобрести какой-то смысл и на что-то влиять, если перед наукой будут поставлены важные задачи, выделены под них ресурсы и обеспечен строгий спрос за результат. Эти задачи может поставить перед наукой только политическое руководство, а перед ним, руководством, соответственно, - сама жизнь. Так когда-то жизнь поставила задачу создания атомной бомбы и под неё – развитие ядерной физики и энергетики. «Придумайте нам какие-нибудь инновации, да ещё и коммерчески ценные» , - это не задача, это чистая нелепость и не заслуживает даже названия маниловщины.

Сегодня ни нашему руководству, ни самим учёным, ни публике, похоже, не понятно, зачем вообще нужна наука. Что мы хотим получить с помощью науки? Что мы вообще делать-то собираемся? Этого не знает никто. А в отсутствии цели обсуждать средства – неблагодарное занятие. Это всё равно, что обсуждать материал, когда не знают, какое изделие из него планируется изготовить, и хотят ли вообще что-то изготовлять или просто так, поговорить решили. Полагается ведь в благоустроенном государстве иметь науку и учёных – ну и нам вроде надо. Вот у нас, по-моему, именно такой случай наблюдается.

Вот затеяли несколько лет назад дорогостоящую возню со Сколковом. Поскольку муж мой занят в космической отрасли и иногда там бывает, и я за компанию несколько раз побывала в этом потешном заведении – очень юмористическое место. Так что же теперь со Сколковом? Отдадут под дом пионеров или будут продолжать смешить окрестных ворон? И как всё это соотносится с нынешней реформаторской суетой вокруг Академии? Или это некие отдельные, непересекающиеся сущности, вроде параллельных плоскостей? Что говорит на сей счёт наука?

А покуда учёные споро подыскивают рабочие места за границей. Иван Мельников сетует: "Молодые люди в возрасте 30-40 лет, которые не верят в положительное рассмотрение законопроекта в Госдуме, уже подыскивают себе места за рубежом". "В крупных научных центрах появились иностранные эмиссары из Европы и Юго-Восточной Азии, которые переманивают наших учёных к себе". Это не совсем так: в 30 лет поздно уж искать себе место работы. Буквально вчера у нас гостил студент-пятикурсник московского Физтеха, который целый вечер развлекал меня рассказами об элементарных частицах. Я поинтересовалась планами на ближайшее будущее и узнала: молодые физики массово и деловито готовятся к отъезду за границу, как их деды когда-то готовились к отъезду по распределению на заводы и в лаборатории. Это тоже совершенно объективный процесс: отъезд специалистов – это один из видов дани, который платит третий мир первому. Если граница открыта – квалифицированная рабсила с неизбежностью будет утекать туда, где легче заработать, где можно реализоваться профессионально. Прошлой весной мы с мужем побывали в Израиле, где встретились со многими из проживающими там соучениками моего мужа по московской матшколе. Остальные, как нам сказали, проживают в США. И это тоже совершенно объективное явление – отъезд математиков, физиков, программистов. Сохранившиеся ещё кое-где очаги приличного технического образования готовят за наш, российский, казённый счёт специалистов для других стран. Принято уклончиво считать, что они-де приобретут опыт, вернутся домой и ну делать открытия во славу нашего богоспасаемого отечества. На самом деле, ничего подобного не может случиться, пока не начнётся новая индустриализация, которая потребует квалифицированных кадров. Ведь наука – это не какая-то самодовлеющая сущность, она – инструмент. Сегодня этот инструмент в России без надобности.

Хочется верить, что нынешняя деградация – не навсегда. Начнётся преодоление нынешней разрухи – понадобится экономическая и, в частности, промышленная политика. Она потребует научного обеспечения, и вот тогда-то и встанет вопрос об организационных формах науки.
рысь

PAS DE CHALE, или БЛАЖЕНСТВО НИЩЕТЫ

Вчера, ярким осенним днём, сделали себе нештатный выходной и съездили за грибами под Павловский Посад. Говорят и в интернете пишут, что места эти – грибные, там даже деревня есть – Грибаново. Но грибов особо не нашли: в лесу стоит форменное болото, идёшь и хлюпает. Кое-где даже через поле перейти прямо нельзя: увязаешь, вода выше сапог, приходится вилять по кочкам. Влажность для грибов – это, конечно, хорошо, но хорошо, вероятно, в меру, а тут мера явно превышена. К тому же грибы любят тепло, а нынче осень стоит не тёплая. Но корзинку среднего калибра я всё-таки принесла: и на жарёху хватило, и на суп. Но такие количества я набираю и у нас в соседнем лесочке. Странное дело, там, где мы были, совершенно нет опят, а у нас «на районе» это основной гриб. Но это всё, конечно, пустяки: по грибы ходят не ради грибов, как на рыбалку не ради рыбы. Вечером, уже лёжа в постели, закроешь глаза и пред ними – трава, ветки, жёлтые листья и на их фоне – грибы, грибы, грибы, почему-то подосиновики…

Но я, собственно, не о том.
Поскольку оказались мы в Павловском Посаде, решили по дороге заехать в местный музей платков: увидали на дороге их плакат. Но оказались сначала в краеведческом, а потом – в платочном, расположенном в местном доме культуры на втором этаже. Краеведческий музей расположен в огромном бревенчатом одноэтажном доме дореволюционной постройки, очень стильном и гармоничном. Внутри – история города, довольно интересная. И – обстановка застарелого убожества. Туда никто не ходит (может, разве что дети на школьные экскурсии). Такое положение никого из сотрудников не смущает: а что вы хотите? Городок у нас маленький, предприятия закрываются, народ озабочен выживанием, да и как соперничать с телевизором? Из посетителей были одни мы. Стоит глоток культуры, кажется, по 70 руб. с носа; льготникам дешевле.

А вообще-то информация собрана интересная. Например, оказывается несколько сёл административно объединили в Павловский Посад по инициативе душителя свобод Николая I (Палкина). Крестьяне, которые в тех краях издавна занимались ткачеством, поскольку земля была скудная и досыта не кормила, прописались в мещане или, у кого был некий капитал, - в купцы. То есть стали городскими жителями. Душитель свободы повелел оказывать новым горожанам помощь в их промыслах и доводить до общего сведения примеры предприимчивости и трудового богатения. В общем, success stories велел собирать и пропагандировать русский самодержец. Где такое узнаешь, как не в краеведческом музее? Вот за это я их и люблю.

Экспозиция там довольно произвольно составленная: то коллекция монет какого-то местного собирателя, то стенды, посвящённые знатным землякам, а в одной из комнат – коллекция советских плакатов – военных и послевоенных лет, вплоть до 60-х годов. Чрезвычайно интересные и духоподъёмные плакаты, недаром они часто воспроизводятся и многие их охотно покупают и вешают на работе. Но вот именно эти плакаты, из павлопосадского музея, я не встречала в репродукциях.

А в местном ДК расположился музей знаменитого платка. Даже не только павлопосадского, а вообще платка как такового. Оказывается, в России было множество платочных мануфактур, а осталось только два производства: в Павловом Посаде, где делают цветастые платки, и в Оренбурге, где соответственно оренбургские. Я вспомнила, как в молодости охотно носила эти цветастые платки, и мне очень шло. Собственно, и сейчас я с удовольствием надеваю платок или обматываю голову шарфом. В нашем климате – милое дело.

Первое, что чувствуется в музее, - ужасный холод. Холоднее, чем на улице, прямо склеп какой-то.
- Прохладно тут у вас, - говорю служительнице на входе.
- Это ещё что, - отвечает она с затаённой гордостью. – Зимой у нас вообще сидеть невозможно. Обещали нас к другой трубе подключить, да подключат ли… Эх! – служительница махнула рукой одновременно с безнадёжностью и словно гордясь какой-то особо безнадёжной безнадёжностью. Это очень русское чувство – гордость чем-то особо ужасным. Некоторые гордятся собственным особо тяжёлым положением, а иные - даже беспрецедентно трагической отечественной историей.

Покупаем билеты, идём чуть вглубь, ждём гида. Да, в музее за 35 руб. с человека (помимо билетов и разрешения на съёмку) нам дали аж гида. Музей – не слишком большой, но и не маленький – метров двести. Экспозиция очень интересная. Вообразите, платки первой половины ХIХ века, отлично сохранившиеся. Одежда позапрошлого века, модные журналы... Наконец я увидела душегрейку, а то слово знала, а предмет – нет. Думала, что-то вроде жилетки, оказалось – наподобие топа на бретельках.

Наконец появляется гидша, видом похожая на утомлённую моль. Да и не только видом. Мне думается, если бы моль заговорила, она бы рассказала что-то в этом роде. Гидша очень много знает, говорит бистро, монотонно и абсолютно неинтересно. То есть это может быть интересно тому, кто специально занимается народными промыслами или конкретно платками, но случайно забредшей публике – абсолютно не интересно. Во всей её квалифицированной, насыщенной фактами речи не было ничего, за что можно было бы хоть как-то зацепиться сознанием.

Она не развлекала – она информировала. Собственно, так именно поступали большинство советских гидов. Мне думается, если б Моли сказали, что она должна в первую очередь развлекать, а уж потом, если получится, информировать, - она бы ответила что-нибудь вроде: «Я не клоун, а кандидат искусствоведения и сообщаю выверенные научные факты, а за развлечением идите в цирк». Именно в этом и состоял вопиющий непрофессионализм этой как бы высокой профессионалки: она не понимала, с кем имеет дело и какова вообще цель происходящего. Она не просто неправильно это понимала – она даже не понимала, что тут что-то надо понимать.

Результаты такого культурного окормления народа известны: нормальные люди в музеи не ходят. И весь этот «культур-мультур» средний человек, особенно мужчина, насмешливо презирает. Мужчины, нормальные мужчины нормальных мужских профессий, вообще по доброй воле в музеи не ходят. Мой муж, к примеру, обожает фразу, приписываемую Геббельсу (на самом деле это неверно): «Когда я слышу слово «культура», я хватаюсь за пистолет». А слушая моль, он , по собственному признанию, чуть было не заснул стоя, как конь. Вообще-то он человек довольно разнообразных, и вовсе не только узкоспециальных познаний и интересов. В это насмешливое презрение к «культур-мультур» решающий вклад внесли, на мой взгляд, сами «культуртрегеры».

Люди идут на что-то яркое, занятное, завлекательное. На что-то эмоционально прикрашенное. На некое поле, заряженное положительной энергией идут. Это я очень хорошо знаю на опыте массовых мероприятий у нас в компании. На «грузилово», хоть бы и трижды правильное и полезное, - не идут. Пойте, пляшите, идиотски острите (лучше, конечно, не идиотски, но уж как получится) – тогда есть шанс, что люди придут ещё раз, что как-то заинтересуются. Исторические анекдоты, стихи, песни, альковные сплетни – вот что надо от гида. Игры, забавы – сегодня взрослые люди охотно впадают в детство, а многие из него и не «выпадают». Только вот не надо нудеть, что-де «группы бывают разные, и интересы у них разные». У кого другие интересы – и сам всё знает, или выяснит с помощью целенаправленного вопроса. Дело гида – говорить в первую очередь занимательно, а во вторую (или в тридцать вторую) – доносить какую-то там научную истину. Многие это уже понемногу начинают понимать. Несколько лет назад были мы с моими продавцами в Мышкине – так там на пустом месте такие истории напридумывали, такие спектакли разыгрывают – любо-дорого смотреть. Там и истории-то никакой нет, но это их не остановило: нет, так придумаем, оно и веселее. И у них от туристов отбою нет.

Почему некоторые это делают, а другие нет – трудно сказать, я не в теме. Может быть, где-то музеи частные, и там можно изгильдяться как угодно, а для государственных есть какая-нибудь утверждённая Минкультом инструкция, возбраняющая такое разнузданное поведение. Не знаю… Но в Павловом Посаде я поняла: я – сторонница профанации и фальсификации культуры. Пускай до людей доносят какие-то забавные вариации на тему культуры – и тем самым их к ней привлекают. Вот говорят, к примеру, историки, доказывают с сорока восьми точек зрения, что-де сочинения Радзинского – это некие вульгарные переложения истории, чисто развлекательные сочинения, правды там нет. Пусть так. Но благодаря им кто-то заинтересовался историей. А без этого – никогда б ничего не прочитал, и не знал бы, что был Ленин, Сталин, Распутин и иже с ними.

Надо понять наконец, что вопрос не стоит так: представлять публике в музеях строгую историческую истину или профанацию и развлекалово. Нет такой альтернативы! Альтернатива совсем другая: развлекалово и профанация или полная смерть всей этой «культур-мультур». Не оттого смерть, что нет финансирования, что самоотверженные труженицы в нетопленных сараях спасают шедевры, что этим гидшам и научным сотрудницам платят кое-где по тять тыщ в месяц. Не от этого смерть, а от гораздо более фундаментальной причины. Оттого, что у ЭТОЙ культуры - нет потребителя. В том виде, в котором она продолжает существовать в музеях, - потребителя нет. А нет потребителя – она гибнет. Её можно искусственно поддерживать государственными вливаниями, но, во-первых, они недостаточны, а во-вторых, они не запускают процесса самостоятельной жизнедеятельности: прекрати вливания – всё заглохнет.

Речь не идёт о переводе музеев на хозрасчёт и самоокупаемость. Это не предмет моих сегодняшних размышлений. Я о том, чтобы туда шли люди. А пойдут они, когда их там будут развлекать. Такова моя мысль.

Меж тем экскурсия продолжалась. Я по своему обыкновению, усвоенному со школы, встревала в её благостное течение. При рассказе о душегрейке я продекламировала Некрасова:
Видно - ведётся копейка!
Бабу там холит мужик:
В праздник на ней душегрейка -
Из соболей воротник!

Ноль реакции. При рассказе о шали спросила о танце pas de chale – танец с шалью: его танцевала супруга Мармеладова Катерина Ивановна на выпускном балу в институте. Спрашиваю: могла она танцевать с этой шалью и что это был за танец. На такие разговоры не ведётся. Говорит: да, был такой танец в высших кругах, сложный. Уже дома нашла в интернете музыку и видео этого танца. Какой простейший ход: экскурсантам раздаются шали и пошли разучивать танец с шалью. Ну хоть несколько па!

Наконец откуда-то вспоминаю, что Наполеон привёз Жозефине из египетского похода египетскую (что характерно!) шаль ручного ткачества и она, Жозефина, ввела в моду шали. А потом их якобы стали делать с помощью набивки в более бюджетном варианте. «Это правда?» - спрашиваю. Ни малейшего интереса, ничего не подхватывается. «Да, - отвечает Моль, - отчасти это верно, - но не всё было так вот прямолинейно».

Но больше всего меня поразило вот что. Там на орнаменте часто повторяются птички, какие-то райские, похожие на жар-птиц. Спрашиваю: «А что значит птичка? Символ какой-нибудь?» - «Символика, - отвечает Моль, - это целая наука, и каждый элемент в ней трактуется неоднозначно. Я лично вопросами символики не занимаюсь». Необычайно научный ответ. И совершенно неприличный в той ситуации, в которой он был дан. Как надо было ответить правильно? Соврать что-нибудь. «Это смесь Жар-птицы с птицей Фениксом». Или: «Птица символизирует святой дух и одновременно пожелание невесте изобилия в доме, чтобы было у неё много кур, гусей, уток. Так в народном сознании переплеталось земное и небесное». Или: «Цветная птица с разноцветными перьями издавна символизировала красу и многообразие божьего мира». И поди проверь!

Последним аккордом было вот что. Оказывается, в музее нет даже самого фиговенького киосочка с этими самыми платками. А ведь подогретой даже убогим и худосочным рассказом Моли посетитель вполне может прикупить платочек. Я лично готова была бы взять штук несколько – на подарки иностранцам, в конце концов: надо же им что-то дарить. Да и себе бы купила что-нибудь, почему нет? Но купила бы тут, на месте, пока не остыла. Давно известно, что сувениры покупаются только на месте, вне этого места они нафиг никому не нужны. Но на месте этой муры покупают кучами. Однако вместо этого музейщики мне начали объяснять, как нужно проехать что-то, потом куда-то повернуть, потом опять – и вот я наконец триумфально попаду в это великое место – магазин, где продаются платки! Ну можно ли так драматически не понимать происходящего! Разумеется, я никуда не поехала, и никто бы не поехал.

Почему они ничего не понимают? Об этом я размышляла по дороге домой. Ну, не по причине же врождённого скудоумия! Думаю, все эти работники культуры уже на этапе образования усваивают некую философию нищеты (или нищету философии – по Марксу). Они заранее уверены, что их удел – перебиваться, что их великая миссия никому не нужна, что это так и должно быть, что не нужна, потому что культура – всегда в загоне, но они всё равно должны не дать угаснуть этому светильнику. Это отчасти и благородно, но абсолютно не конструктивно. Культуру (в форме музеев, по крайней мере) можно спасти только если культуртрегер станет торговцем. Он должен продавать свой продукт (в широком смысле «продавать») – и тогда, парадоксальным образом, сохранится «разумное, доброе вечное».Если же шарахаться от всякого торгашества как чёрт от ладана – оно, «разумное, доброе, вечное», скукошится и сгинет.

Не от недостатка финансирования – просто от общественного неупотребления сгинет.

Вот такие мысли пришли мне в голову при поездке за грибами.
рысь

ЗАЧЕМ ОНА - АКАДЕМИЯ?

Один из читателей посоветовал мне написать про реформу Академии наук.

Никаких специальных знаний ни об Академии, ни о науке я не имею, но всю жизнь так или иначе соприкасаюсь с учёными и наукой. И по свойству всего моего поколения науку я всегда чрезвычайно уважала, а учёных, особенно прошлых эпох, считала особыми, необыкновенными людьми. И то сказать: я этого даже и понять не могу, а они - сумели придумать. Не иначе, особые люди.

Помню, в детстве читала я книжку: Ильин и Сегал «Как человек стал великаном». Там история человечества была изложена в преломлении к науке. Человек умнел-умнел – и вот стал великаном. И всё это не благодаря военной силе, или накоплению денег, или порабощнию других народов, а благодаря знаниям, пониманию, силы мысли. Науке. «Знание – сила» - так и журнал назывался , которым все тогда увлекались. Но это постарше, а в детстве читали толстые ежегодники «Хочу всё знать!» - у меня сохранилось несколько. Так что книжка про «человека-великана» вполне отражала общую атмосферу. Правда до наших дней книжку довести не сумели, остановились на Джордано Бруно; вероятно, помешала война. Говорят, авторы – родственники Маршака, а книжка написана по совету Горького. Замечательно талантливая книжка, именно так и надо писать для детей и подростков.

Советская власть с самого начала своего существования считала развитие науки не просто «одним из приоритетов», а делом главнейшим, на котором всё должно базироваться. На это денег не жалели, хотя время было – куда уж беднее. Верили: наука даст ответы на все недоумения и разрешить любые задачи. Впечатлительный Горький даже брякнул вгорячах: «Если крестьяне не дадут хлеба, учёные научатся выделывать его в своих лабораториях». И нечего хихикать! Так люди тогда верили в науку. Тем более Горький, не получивший систематического, а уж паче того научного, образования. Но это было не личное свойство Горького – такая безудержная вера в возможности науки. Это – доведённая до последних пределов идеология Просвещения. Наука – обожествлялась. Она буквально заменила низвергнутого Бога, встала на его место. Судите сами.

Каковы свойства Бога? Он – велик, он – самый главный. Бог – всемогущ. Точно так же свойство всемогущества приписывалось науке, человеческому знанию. Не сегодня, так – в будущем. (Будущее в коммунистической религии играло роль Рая). Нет пределов человеческому знанию – считало Просвещение и выросшая на его базе советская идеология. Идём дальше. Бог, как известно, знает всё и во всё, так сказать вникает (помните про волос, который не упадёт с головы без божьего изволения). Ровно так и наука! Она тоже знает всё и во всё вникает. Недаром к любому, и даже мелко-ничтожному предмету, предписывался «научный подход» - старшее поколение помнит. Научный подход – значило рациональный, осмысленный, наилучший. Никакой науки там могло и не быть, но просто делать по уму – значило на языке той эпохи делать научно. Были нелепые эксцессы, но сам подход был – верный. И он помог за несколько десятков лет превратиться из страны лапотной – в передовую державу.

Научная профессия была страшно престижной в пору молодости моих родителей – в 50-е годы. Она хорошо оплачивалась, учёные, как и военные, были всенародными любимцами. О них писали романы, пьесы, снимали фильмы. Несколько лет надад я купила у букинистов роман Веры Кетлинской «Иначе жить не стОит» - об учёных, работающих в угольной промышленности. Необычайно увлекательна атмосфера свершения, поиска, достижения – всё то, что впоследствии было напрочь утрачено. Были авторы, прямо-таки специализирующиеся на литературе об учёных: самый известный – Даниил Гранин; кажется, он жив и поныне.

В 50-60-е годы ядерный физик был универсальным символом «доброго молодца»: о нём писали и снимали фильмы (знаментитейший «Девять дней одного года»), его любили девушки, о его карьере мечтали мальчишки. Каждая эпоха порождает свой тип доброго молодца и Василисы прекрасной. К сожалению, сегодня это банкир под руку с проституткой или что-то вроде. А тогда было по-другому: тогда это был молодой учёный-физик, делающий открытие и равнодушный ко всему кроме своей любимой науки. Вот в такой горячей атмосфере успешно работала Академия наук – штаб и координатор научных исследований. Вроде министерства науки, но состоящая из учёных, а не просто из бюрократов. Впрочем, тогдашние бюрократы в любой области были профессионалами того предмета, которым управляли: в Минсельхозе сидели агрономы и животноводы с опытом работы на земле, в Минстанкопроме – инженеры-станкостроители и т.д. Ну а Академия наук была вот таким своеобразным учреждением, что указывает на её весьма высокую роль в жизни страны.

Сколь я понимаю, политическое руководство ставило задачи Академии, а та – переформулировала их на языке науке и раздавала своим институтам. Поставить задачу – это значит сформулировать искомый результат, выделить ресурсы, определить сроки и назначить ответственного, с которого будет спрос. Спрос – был. Но и внимание было огромное.

Главные задачи так или иначе крутились вокруг военной области. Ничего специфически советского тут нет: война – это универсальный стимул развития науки от Архимеда до Леонардо и далее по всем пунктам. И Космос, и всенародно любимый интернет – всё это зародилось у военных и для войны.

Советская власть искренне верила в возможности науки, и даже шире – в возможности постановки и решения задач. Она верила: мы можем, и покуда верила – мы могли. А потом – перестали. Она ставила задачу освоения территории, разведки недр, замахивались даже на улучшение климата, строились города в тайге. И Академия Наук перебралась в Сибирь. До сих пор в Новосибирске Академгородок считается лучшим местожительством.

В бреженевские времена научная профессия постепенно утрачивала свой ореол, оставаясь при этом вполне престижной и желанной. Но профессия учёного мало-помалу превратились из высокой миссии в просто приличное место работы: публика интеллигентная, разговоры занятные, спроса особого нет (не то, что на заводе или в совхозе, где надо гнать план), библиотечные дни. Зарплата не так чтоб уж особо, но если защитишь диссертацию – ничего. Работать в академических институтах считалось очень даже престижным делом, хотя зарплаты там были ниже, чем в отраслевых. Но русский человек всегда жил не хлебом единым, а чем-то иным: интересом, приятной компанией.

Я застала время, когда НИИ в общественном сознании прочно превратилось в символ сонного царства, где ничего не происходит кроме защит диссертаций на какие-то измышленные специально для этой цели темы, да ещё непрестанных интриг учёных друг против друга на почве всё тех же диссертаций. Ну а кто не имел склонности к интригам, те жили мирно и ненапряжно. Я уже рассказывала про мою приятельницу П., которая работала в одном московском академическом НИИ в женском коллективе. Они жили просто одной семьёй, приносили на работу какие-то самодельные салатики для коллективной дегустации, делились методами укрепления здоровья, привязывались медной проволокой к батарее для сброса вредного заряда, а одна дама в рабочее время… катала под столом бревно – для борьбы с плоскостопием, кажется. Наверное, в этом не было ничего особенного, но мне тогда тамошняя жизнь казалась дичью.

Наука в брежневские времена мирно и незаметно вползла в общий застой. И по-другому и быть не могло. Потому что наука – не самостоятельная, не самодовлеющая сущность. Она решает задачи, которые ей ставятся извне. Сами по себе, из себя, учёные могут породить только то, что сами же называют «удовлетворением собственного любопытства за казённый счёт». А большие задачи и большой спрос за исполнение в те времена, сколь я понимаю, поступать перестал. Весь народ во главе с политическим руководством как-то внутренне махнул на всё рукой. Перспективных задач не ставилось: идёт как идёт. Потребности текущей гонки вооружений обслуживали отраслевые «почтовые ящики», а на штурм неба замахиваться перестали.

Сегодня защита диссертаций превратилась в чистый симулякр – просто некий престижный значок, ничего не значащий. Приятель моего сына зачем-то стал кандидатом экономических наук – ну, типа престижно.


К чему я это всё рассказываю. А вот к чему. Реформа Академии, какой бы она ни оказалась, не будет иметь успеха. Это понимают сами академики, и это заметно даже по малочисленным телевизионным интервью: все учёные говорят как-то кисло. Все наши реформы (не только академии) лапидарно описаны дедушкой Крыловым в басне «Квартет»: пересадка и перестановка – мало продуктивный метод.

Академии Наук, и не только ей, позарез нужно большое задание, большая цель. А чтобы дать такое задание, его, как легко сообразить, надо иметь. Зачем нам Академия? Наука вообще зачем? Что мы хотим получить с помощью науки? Что мы вообще делать-то собираемся? Этого не знает никто. А в отсутствии цели обсуждать средства – неблагодарное занятие. Это всё равно, что обсуждать материал, когда не знают, какое изделие из него планируется изготовить, и хотят ли вообще что-то изготовлять или просто так, поговорить решили. Полагается ведь в благоустроенном государстве иметь науку и учёных – ну и нам вроде надо. Вот у нас, по-моему, именно такой случай наблюдается.

Вот затеяли несколько лет назад дорогостоящую бучу со Сколковом. Я несколько раз побывала в этом потешном заведении – очень юмористическое место. Так что же теперь со Сколковом? Отдадут под дом пионеров или будут продолжать смешить окрестных ворон? И как всё это соотносится с нынешней бучей вокруг Академии? Или это некие отдельные, непересекающиеся сущности, вроде параллельных плоскостей? Что говорит на сей счёт наука?

Единственное, что понятно в реформе Академии, это отъём у учёных недвижимого имущества. Пускай на науке сосредоточиваются! Это понятно: недвижимость – слишком серьёзная вещь, чтобы обременять ею научных работников.

А всё остальное – мрак и невнятица. И по-другому быть не может. Все наши реформы – это попытка пойти туда не знаю куда. И Академия – не исключение.


P.S. Очень характерно: мои дети, всегда много читавшие, книжкой «Как человек стал великаном» - не увлеклись, как я им её ни подсовывала. Атмосфера изменилась.
рысь

"Там русский от русского края отвык" - окончание

ВСЕ ВАЛЯТ ИЗ РАШКИ?

Сегодня распространено мнение, что поток эмигрантов из России всё плотнее и плотнее. Все бегут из страны или обсуждают детали скорого убега – такие картины рисуют западные или прозападные СМИ, и некоторые впечатлительные граждане им даже верят. «Люди стали основной статьёй российского экспорта» - извещает склонный к сильным утверждениям и ярким эмоциям “The Economist”. Но вот более сдержанный американский Forbes (2013/02/27) опубликовал любопытную статью – Mark Adomanis «Миф о российской утечке мозгов», где автор всего-навсего сравнил российские цифры эмиграции с другими странами. И что же вышло? Вышел конфуз, т.е. ничего особенного. Пик отъезда был в 2002, сегодня он снизился на треть. А вообще за последние двадцать лет из России уехало 2,5% населения, а из стран Восточной Европы, включая Прибалтику, где всё, как принято считать, гораздо лучше, – 20-25%. В последние годы из России уезжает 100 000 в год, а из Америки – 300 000. Что не уезжают, но мечтают как-то особенно страстно – и это не подтверждается. В России думает об отъезде 22%, а в Германии и Франции – около 27% (это не я говорю, это американский Forbes).

Что россияне уезжают ввиду попрания идеалов демократии и правового государства – это, конечно, чисто западная фантазия, да и не верит в неё никто, разве что какая-нибудь «в прошедшем веке запоздалая» старушка-диссидентка. Плевать им на эту самую демократию.

Россияне уезжают за квалифицированной работой и адекватной зарплатой за неё – вот за чем они едут. И плохо то, что уезжают именно самые квалифицированные и подготовленные.


ЯЙЦЕГОЛОВАЯ ЭМИГРАЦИЯ

Что уезжают учёные и вменяемые специалисты – это неоспоримый факт. Студенты Физтеха деловито готовятся к отъезду, как прежде, вероятно, к распределению. Здесь делать нечего – общее мнение. Наука тут никому не нужна. И впрямь не нужна. Цифры мне приводить неохота: каждый может найти в интернете. В одной Силиконовой Долине, пишут, сорок тысяч наших.

Недавно мы с мужем были по делам в Израиле. Он заранее списался со своими бывшими одноклассниками по знаменитой московский матшколе: сегодня добрая половина из них в Израиле (которые евреи) или в США.

Девушка, которая собрала у себя дома бывших одноклассников, работает программисткой, муж чем-то в этом роде. Сын отслужил армию и учится в университете где-то в Иерусалиме, кажется. Ещё одна одноклассница работает в банке, третья – тоже программистка. Зарабатывают все прилично, кое-что могут себе позволить, но не так, чтобы уж слишком много. Много путешествуют – и сами по себе, и по работе. Пришёл и старый учитель физики, о котором я много слышала хорошего от мужа (тогда-то он был молодым). Так вот учитель – учительствует. Он занимается организацией олимпиад, возит детей на международные олимпиады в разные страны. Сын его, 38 лет, живёт в США, он что-то делает по научной части, я не поняла. Младший – в Израиле. Учитель говорит, что самые активные евреи ехали в Америку, там возможностей побольше, ну а он уезжал уже не слишком молодым, ну и решил осесть в Израиле и доволен.

Все эти люди работают по специальности. Никто из них не сделал грандиозной карьеры, не завёл собственного бизнеса, не зашиб большой деньги, но во всех в них чувствуется жизненная устойчивость и достоинство профессионалов, которого почти не встретишь у нас. У нас в последние двадцать лет все что-то нервно комбинируют, хватаются за то и это, едва научившись слегка чему-нибудь - тотчас бросают, чтобы схватиться за что-нибудь ещё или пуститься вдогонку за новой химерой. Такая у нас атмосфера, этим дышим.

Во многом поэтому у нас трудно заниматься наукой да и вообще серьёзной умственной деятельностью: всё время свербит суетливая мыслишка: «Ты тут уравнение какое-то дурацкое решаешь, а люди там карманы набивают» . Именно поэтому, как мне кажется, даже талантливые писатели не могут написать ничего по-настоящему значительного. Все подвержены зуду суеты. Все под её прессом.

У нас в России сегодня нет никакой иной шкалы успеха кроме денежной. Нет сообщества, которое ценит что-то иное, кроме того, сколько ты «приподнял бабла». В основе это американская точка зрения – всё сводить к деньгам. В сущности, даже не американская, а общекапиталистческая. Но западный капитализм – разнообразнее и сложнее, чем то, что сложилось у нас. На Западе всё-таки существуют разные сообщества и разные критерии успешности человека. Есть там и учёные, которые уважаются в своём кругу не по тем критериям, которые применяются, вероятно, к биржевым спекулянтам. У нас этого нет. И даже если учёному предлагают приличные деньги (а это сейчас у нас случается, в космической области – точно), так вот даже в этом случае как-то ничего не получается. Нету среды, нет сообщества, в котором ты бы мог спокойно работать и уважать себя за научные достижения. Ведь человеку порою важнее хлеба – уважение. В первую очередь – самоуважение, а его-то и нет. В этом причина, а не в банальных деньгах, того, что наука у нас сливается в канализацию. Не надо обольщаться мыслью: вот вбросить денег – и всё закрутится, умненькие мальчики начнут шевелить извилинами на родине, и всё будет чрезвычайно хорошо. Не будет! Нужна почва, среда, сообщество, питательный бульон науки. А его нет. Одними деньгами тут делу не пособить, да и невозможно, немыслимо, чтоб молодой учёный зарабатывал столько, сколько, положим, удачливый риэлтор. Тут, странным образом, нужны моральные стимулы.

Когда-то, при Сталине, в Советском Союзе научная профессия очень хорошо оплачивалась. Потом оплачивалась просто прилично. При этом она была очень престижна, эта профессия. Даже в мою молодость, на рубеже 70-х и 80-х, научная работа была не столько доходной, сколько престижной. Но в Советском Союзе зарплаты устанавливал Госкомитет по труду и заработной плате – и получить легальный доход выше установленного было нелегко. Соответственно, и не требовалось научной зарплате конкурировать с гораздо большим доходом, получаемым от других занятий. Соблазна бросить науку и пойти зашибать деньгу у молодого учёного было гора-а-аздо меньше. А престижа у научной профессии – гораздо больше.

Вот и получается, что мы все – лица без определённых занятий, без профессии. Мы, со всеми нашими, продвинутыми тачками и дизайнерскими квартирами, по существу дела, - люмпены, босяки, калики перехожие.

По всей видимости, по иному и быть не может при той колоссальном технологическом одичании, которое мы наблюдаем уже двадцать лет. Учёные и специалисты нужны только для нужд промышленности, технологии, больше не для чего. Для индустрии они возникли, а при упадке индустрии – закономерно исчезли.

Нужны ли нам сегодня специалисты и знатоки? Очень даже нужны, только не нам. Сегодня, готовя даже и неплохих специалистов (что случается нечасто, но всё же случается), мы готовим их для других стран.

Собственно, отъезд специалистов – это один из видов дани, которую платят страны третьего мира – первому миру. Бедные страны финансируют подготовку своих специалистов, а те закономерно уезжают. Это, конечно, не новость, но, поедая свежайшую израильскую клубнику, я как-то очень остро ощутила, как утекает наш человеческий капитал. Кстати, клубника тут строго местная; здесь брутально запрещён ввоз любых сельскохозяйственных культур, которые выращиваются в Израиле.

Собственно говоря, подготовка специалистов в любых областях, кроме гуманитарно-разговорных, в условиях деиндустриализации, только лишь увеличивает поток эмигрантов. Представление о том, что чем выше образованность народа, тем сильнее страна – верно только в том случае, если у страны есть своя промышленность. Если нет или она разрушается – эффект ровно обратный. Самые головастые – уезжают, и страна соответственно слабеет и глупеет. Так происходит не только в России, а повсюду. При этом уезжают совсем не только какие-то уж невероятно квалифицированные – просто нормально грамотные, умеющие что-то делать. Попалась цифра: 80% врачей с Ямайки работает за рубежом, а значительная часть больниц на Карибах держится за счёт кубинских медсестёр.

Поэтому подготовка специалистов в отсутствии промышленной политики государства – совершенно нелепо и по существу дела – вредно. Не для самих специалистов – для страны. Сами-то они себе дело найдут, если, конечно, взаправду что-нибудь умеют. Разговоры о том, что это даже очень хорошо, что все теперь могут работать везде, что весь мир теперь нам открылся, что очень даже замечательно приобрести международный опыт – так вот все эти разговоры призваны камуфлировать печальную реальность: мы являемся донорами, данниками Запада ещё и в этом отношении. В отношении самого ценного – человеческого капитала.

Нет, не за сионизмом уехали выпускники московской матшколы: на сионизм им наплевать. Правоверных евреев из них не получилось, они как были, так и остались советскими интеллигентами. Они уехали потому, что хотели быть профессионалами и специалистами, а у нас исчезла сама почва для этого. А почва профессионализма одна – промышленность, иной – нет. При отсутствии промышленности происходит деградация и одичание народа. И наука нужна не сама по себе, а в интересах промышленности. Что должно быть первичным: специалисты или промышленная политика? Мне думается, надо начинать промышленное возрождение – тогда будет ясно, какие специалисты требуются. И они появятся: так всегда происходило в истории – специалисты находились или создавались под задачу. Не наоборот.

Мне часто возражают: «Ну что ты такое говоришь? Сегодня не прошлый век – сегодня век глобальной экономики, все работают везде, поработал тут, поехал туда, а оттуда приехали сюда, и все счастливы и приобретают международный опыт. Скоро и ездить не придётся, всё будет по интернету». На первый взгляд вроде так и есть: моя знакомая из Германии трудится почему-то в Англии, зато в испанской компании подвизается почему-то немка. Глобализм! Вот и мы, так сказать, встроились в глобальные процессы.
На самом деле, когда немка едет на работу в Англию и русский едет в любую из этих стран – это принципиально разные вещи. Свободный обмен специалистами – хорошая вещь, когда страны более-менее равны по своему уровню развития – даже термин сложился – «симметричные страны». Это вроде свободной торговли: она полезна и благодетельна именно между симметричными странами. Если специалист уезжает из менее развитой страны в более развитую – это просто высасывание человеческого ресурса из менее развитой страны. Что в реальности и происходит. Так что медведвские спичрайтерши, что писали ему речь в Давосе, просто не поняли, в чём дело. Он, если помните, сказал что-де, если цены на нефть упадут, то нам и горюшка мало: мы, во-первых, потенциально огромная сельхоздержава, а во-вторых, народ мы образованный и будем поставлять образованных людей. Да, незавидную судьбу начертали нам спичрайтерши… Впрочем, с полным разрушением промышленности – проблема рассосётся сама собой. Не зря интернетовские остряки пишут, что последние реформы в сфере образования призваны остановить утечку мозгов.
27
VyVV
«ОПУСТЕЛА БЕЗ ТЕБЯ ЗЕМЛЯ» , или ПОЧЕМУ ОНИ ТАКИЕ НЕРВНЫЕ?

Несколько лет назад моя приятельница организовывала путешествие своих дальних родственников, уехавших на ПМЖ в Америку, по исторической родине – России. Она вообще любит и умеет всё организовывать, чем её близкие неделикатно пользуются; даже работала когда-то в ивент-компании. Регина составила программу пребывания, разработала маршруты, всё учла: театры, музеи, ностальгические места, новые места… «И вот, - рассказывает Регина, - сидим мы в дорогом ресторане (кажется, в отеле «Марко Поло», в котором родственники остановились), они едят с аппетитом и всё-всё-всё – ругают. Всё им не любо, всё не нравится, всё ужасно, сплошная деградация, вокруг угрюмые толпы спившихся уродов (в реальности вокруг была немногочисленная и весьма буржуазная публика), нет, жить в этой стране – врагу не пожелаешь».

Сначала Регина удивлялась и даже слегка про себя обижалась, но потом – поняла (психолог как-никак по диплому!): им очень НАДО, чтоб здесь было плохо. Бедно, грязно. Если вдруг не бедно, то хотя бы опасно. Если не опасно, то всё равно вот упадут цены на нефть и тогда… Не упадут цены – так ещё что-нибудь упадёт: самолёт или мост. Наконец, тут совершенно нет демократии и есть Путин. Значит, они сделали правильно, правильно, ПРАВИЛЬНО!!! – слышите вы? - что когда-то уехали. И даже если оставшиеся родные и друзья юности оказались ничуть не беднее их деньгами и возможностями – всё равно они, уехавшие, поступили прозорливо и перспективно, они спасли детей, они их вывезли, и вот теперь у детей есть будущее. (Формулу «спасать детей» я впервые услыхала в конце 80-х в интеллигентных компаниях, собиравшихся в академических кооперативных квартирах на Юго-Западе; услышала и удивилась: я по недомыслию полагала, что моему малышу ничего особо не угрожает). Когда Регина всё это поняла, она не только перестала обижаться, но и прониклась к своим родственникам соболезнующей симпатией психотерапевта.

Но регинины родственники хоть приехали. Храбрые люди, рисковые. А одногруппник мужа по Физтеху – тот пока не отважился.

История его такова. Году в 90-м Валерий эмигрировал в Канаду. Был научным работником, в ту пору даже трудился в знаменитом ИРЭ, но потом от науки отбился и организовал успешный бизнес по переводу; он его и кормит, и неплохо. К тому же у него жена имела полезную для Канады специальность – лесовод, закончила лесотехнический институт. В общем, живут они хорошо, очень насыщенно и ярко, о чём он постоянно уведомляет по скайпу ещё одного их одногруппника. Сейчас супруги перешли в режим просвещённых пенсионеров и прилежно отдыхают, упорно путешествуют, трудолюбиво развлекаются (охота там, рыбалка сям).

Однажды он прислал мужу письмо, где рассуждал о возможностях для нас тоже эмигрировать в Канаду. Муж ответил, что-де мы уж стары для столь радикальных перемен, и пригласил его к нам погостить. И что же выяснилось? Оказывается, он смертельно боится… кровавой гебухи, которая при нынешнем царствовании расцвела, как никогда. Только он вступит на политую праведной кровью мучеников режима российскую землю – его тотчас схватят и препроводят в каталажку, а оттуда – прямиком на малую историческую родину – в Сибирь (сам он из Сибири). Поэтому Валера ни разу не был в России – боится. Муж предложил встретиться где-нибудь на нейтральной территории. Мы как-то летели в Мексику на каникулы, сообщили об этом Валерию, но он не приехал; может, заподозрил в нас сексотов, а может, просто не сложилось. Муж, летя в Европу, несколько раз уведомлял его, но встреча так и не состоялась.

Он жертва антироссийской (чуть было не написала – антисоветской) пропаганды? Отчасти, но лишь отчасти, и это не главное. Главное в том, что своими мыслями он поддерживает собственную идейную целостность и психологический комфорт. Он выработал себе вполне герметическую картину мира, которую он инстинктивно оберегает от вторжения лишней и непрошенной информации. Для пенсионера это, кстати, в высшей степени естественно и характерно.

Любопытно, что русским эмигрантам чаще всего не достаточно, чтобы ИМ было хорошо, им страсть как хочется, чтобы оставшимся было плохо. Чтобы вообще в стране было плохо. Они в этом не признаются, в том числе и себе, но это ясно видно по тому отбору фактов, который они ведут. Отключили московский телефон за неуплату – какая жестокость! В Америке бы сто раз уведомили. Матерятся в маршрутках – такая культурная деградация! Почему так? Может, им не так уж хорошо? Да нет, вроде нормально устроенные граждане с домиками, садиками, лабораториями и зубными кабинетами…

Мне кажется, на донышке души у них есть смутный осадок невнятной вины. За что? – возмутится продвинутый и креативный. Я этой стране ничем не обязан! Это она оказалась меня не достойна, это она мне не обеспечила, не создала условия, вот я и был вынужден… И вообще я не провинциальный совок, гражданин мира: нынче здесь, завтра там. Всё так, но тем не менее это смутное чувство – есть. И именно оно делает их нервными и какими-то дёрганными, побуждает постоянно кого-то или что-то обличать, изобличать и выводить на чистую воду. (К Вам, товарищ, это не имеет никакого отношения; Вы – блистательное исключение, я говорю о заурядном, типичном случае).

В чём источник этого чувства вины? Герой Андрея Платонова говорил: «Без меня народ не полный». Это очень русское чувство. (Андрею Платонову, поклонницей которого я , вообще говоря, не являюсь, иногда удавалось уловить характерно-русские чувства и мысли). Эти люди уехали, и с их отъездом их народу, их стране стало хуже. А они могли сделать что-то полезное, чтобы стало лучше. Потому что страна – это прежде всего люди. Если я, ты, он, она – уедем, то кто же улучшит жизнь? Я бы остался, если б положение было лучше? Да с чего ж ему, милый, лучше-то стать, если лучшие – уезжают? Почему уезжают – понятно: жизнь одна, здесь нечего ловить – всем это известно. Но смутное чувство вины – оно есть, оно живёт. И заставляет нервничать.

А может, причина не только в нём. Кто они там? Какая у них национальность, какой язык? Технически говорить и писать можно научиться, а вот думать всё равно ведь будешь на своём. Я в лучшие времена говорила по-итальянски настолько хорошо, что во мне не опознавали иностранку, но всё равно ты не можешь выразить на иностранном всё, что тебе хочется. Кто говорит, что лично он – может, скорее всего, не знает толком ни одного языка. Даже Лев Толстой говорил, что по-французски у него какие-то другие, более плоские, мысли. Известно высказывание Достоевского, что любой парижский куафёр может придумать и пустить в оборот словцо, и оно приживётся, а вот русский француз, проживший годы в Париже и говорящий превосходно по-французски – не может. И не нужно обольщать себя болтовнёй о «гражданах мира», объясняющихся на эсперанто или деловом английском. Нет их, граждан мира. Человек входит в человечество не непосредственно, а через свою нацию. Он прежде русский, или немец, или француз, а уж потом – гражданин мира. Нация – это общие корни, общие воспоминания, а без корней – плохо. Недаром с этим столь возмущённо спорят. Потому и спорят, что плохо…

Вернутся ли они? Вряд ли. Ещё более маловероятно, что вернутся их дети. Выучившиеся за границей, скорее всего, там и останутся. Хотя кто знает… Люди едут не только в богатые страны, но и в те страны, где происходит что-то яркое, интересное, новое. Это создаёт силовое поле, притягательное именно для активных, творческих людей. Когда-то Советский Союз был такой страной – и туда ехали. От физика Понтекорво до китайского деда одного нашего приятеля, приехавшего некогда в СССР делать мировую революцию. Начнётся здесь какая-то позитивная, интересная, яркая «движуха» - и народ вполне может потянуться; во всяком случае, я этого не исключаю. Но начать, конечно, должны мы, которые остались. Но признаков этого я не вижу, все ждут пресловутых иностранных инвесторов.
рысь

КТО ТАКИЕ ГУМАНИТАРИИ И КАК С НИМИ… БОРОТЬСЯ? (Окончание поста "Работать будут другие")

Вообще-то я не собиралась больше писать насчёт дамского образования, но огромное количество комментариев (кажется, никогда так много не приходило) показало: читатели не вполне понимают мою мысль. Наверное, я сама недостаточно внятно её выразила.

Многим показалось, что я убеждённая противница гуманитарных дисциплин, гуманитарного образования, а заодно и его носителей. На самом деле, дело обстоит несколько иначе.

Говоря о мире гуманитарного знания, надо различать, по меньшей мере, три отдельных сущности, три аспекта, если угодно.
1) Сам объект гуманитарного знания – человек и его деятельность как общественного существа.
2) Гуманитарные науки, которые изучают всё это.
3) Гуманитарное образование, т.е. организованное и государственно санкционированное обучение молодёжи с выдачей ей соответствующих дипломов государственного образца.

Если валить всё в одну кучу, то, правда, получается, что я имею зуб на всё гуманитарное, чего на самом деле нет.

Объект гуманитарного знания – это человек как НЕбиологическое существо и его хозяйственная и культурная деятельность. Примерно так.

Объект этот – самый сложный из объектов всех наук. Самый простой объект - у самой сложной для восприятия науки – у физики. Объяснение этого непреложного факта – простое: это самая развитая из наук, она дальше всего продвинулась в познании своего объекта. Вот и успела наворотить таких формул и всяких теорий, что без особых мозгов лучше не соваться. Вообще, в полной мере науками могут считаться, наверное, только физика и химия. Критерий? Элементарно, Ватсон. Способность предсказывать явления (кое-что можно предсказать даже на уровне школьной физики: где будет, например, шарик, к которому приложили такие-то силы), а также их использовать для дела. Химия – наука, потому что умеет синтезировать вещества. А биология всё-таки слегка недонаука, т.к. ещё не сумела создать даже самое фиговенькое живое существо, хоть самую плёвую бактерию какую-нибудь.

Когда-то больше ста лет назад Энгельс очень хорошо объяснил это дело в неглупой книжке «Диалектика природы» - люди старшего поколения её помнят, а младшие легко могут найти в интернете. Там автор даёт список видов «движения материи» - так он это называет. Каждый следующий вид – более сложный по отношению к предыдущему и, что важно, не сводим к нему; это особая сущность. Вот этот список:
- социальный
- биологический
- химический
- механический.

То есть самый простой, низший вид движения материи, - это то, что изучает физика. Посложнее – химия. Ещё повыше – строение и работа живой материи. А уж ещё выше располагается материя социальная – то самое, что изучают те самые гуманитарные науки, столь мне, по мысли моих читателей, антипатичные. Разумеется, Энгельс жил в 19 веке и находился на уровне науки своего времени, но сама его классификация ничуть не устарела. Чем ниже мы опускаемся в этом списке, тем проще объект познания и, соответственно, «научнее» наука об этом объекте. Чем выше поднимаемся – тем более наука напоминает смесь шаманских заклинаний с художественным прозрениями, украшенными словесными фиоритурами.

Кстати, вот я написала, что книжку Энгельса знает старшее поколение, и тут же поняла, что это не так. Не всегда так. Вспомнился древний курьёзный случай. У меня в юности был приятель – студент физфака. Он очень серьёзно относился к науке и особенно к себе в науке. Гордился научностью своей науки, а к гуманитарным дисциплинам относился со снисходительной иронией. Как-то мы прогуливались по Арбату, тогда не пешеходному, и он излагал свои воззрения, эдакий современный Базаров. «Ну, понятно, физика ведь имеет дело с самым простым объектом, потому ей и удаётся его так хорошо описывать», - парировала я (я тоже была не лыком шита). Будущий учёный так оскорбился за свою науку, что тут же распрощался и ушёл; больше я его не видела. О чём, впрочем, нимало не пожалела: в кафе «Метелица» не водил, да ещё нудьгу его слушать, охота была…

Так вот. Чем проще объект, тем дальше продвинулось человечество в его познании и научном описании. Но даже такой простой вид движения материи, который изучает физика – и то сложный, очень даже сложный. Потому настоящее знание, а в физике оно настоящее, - сложно. На этом знании стоит техника – лучшее доказательство того, что знание - истинное.

Гуманитарное знание сегодня находится на том уровне, на котором физика находилась – ну пускай не во времена Аристотеля, но уж во времена Леонардо да Винчи – максимум. А так вообще-то всё находится на описательном этапе. Что, конечно, тоже ценно: без описания, простого накопления фактов, - никакая наука развиваться не может. Это детство науки, это её база, основа.

Гуманитарные науки пока не вышли из детства. Ничего сконструировать и паче того предсказать они не могут. Достаточно напомнить неоспоримое: знаменитый кризис никем предсказан не был, напротив, все сулили золотой век и нефть по 200 баксов. Дело тут, разумеется, в крайней сложности объекта их исследования. Его и вычленить-то трудно. Вот экономика. А сколько в ней психологии! Её вообще нельзя понять вне психологии, а ведь пытаются, бедолаги…

К тому же в гуманитарных науках невозможен эксперимент, да и каждый факт почасту уникален. Была такая вот революция, а следующая, при всём сходстве, всё-таки иная: иная страна, другие руководители, да погода другая – вот и всё другое. Это что-то на грани науки и искусства: что-то от художественного проникновения в предмет, некоего перевоплощения, к примеру, в исторических персонажей. Недаром, крупные историки часто и большие писатели. Ярчайший – Карамзин. Но и помянутый кем-то в дискуссии со мной Ключевский (неужели и это не наука?) – тоже художник. Прочтите его блестящую статью «Евгений Онегин и его предки» - и вы увидите: художник. И это вовсе не плохо: художество – это тоже способ познания действительности. Не рационально-аналитический, а эмоционально-синтетический.

То же касается и психологии. Много написано, кое-кому удаётся кое-в-чём помочь, но всё это на уровне скорее шаманства, чем технологии.

Помню, в процессе юридического образования мы изучали не просто тебе гражданское (или иное) право, а бери выше – НАУКУ гражданского права. Вместе с тем, кто-то умный (не помню, кто) ещё в 19 веке сказал: «Одно слово законодателя – и тома сочинений учёных-юристов обращаются в прах». Хороша наука!

Гуманитарные науки испытывают некий комплекс неполноценности перед науками естественными и потому охотно уснащают свои писания сложной терминологией, математическими формулами, моделями и т.п. Как удачно выразилась писательница и математик И.Грекова, математика сегодня – это боевая раскраска дикаря. Особенно продвинулась в этом деле экономика. Но на самом деле критерием «научности» науки является одна неприятная вещь – её способность предсказывать явления и конструировать новые объекты на базе понятых закономерностей. А уж есть или нет у неё многочленные формулы – это дело второе. Пока гуманитарные науки очень далеки от результатов.

Нужны ли гуманитарные науки? Нужно ли вообще гуманитарное знание? Абсолютно уверена: очень нужно. Это самопознание человечества, его мысли о самом себе. Да, практические результаты пока невелики, но, может быть, в будущем... Поэтому всё следует культивировать – и искусствоведение (образец непрактичной науки), и историю, и политэкономию. И философия нужна. (Это уж точно не наука, но этот вид знания необходим человеку). Гуманитарные учёные, на мой взгляд, должны обладать художественной интуицией, тогда они что-то смогут интуитивно схватить в своём объекте. Если этого нет – их штудии превращаются в бесплодную и пустопорожнюю жвачку. В этом сочетании эрудиции, способности собирать многочисленные факты, работать с источниками и, с другой стороны, художественным даром - и заключается тот самый гуманитарный склад сознания, о котором часто говорят, не понимая, в чём он состоит. А состоит он вовсе не в том, что человек туп в технике и не понимает математики. В этом случае он просто дурак, а не гуманитарий. (Хотя, возможно, сегодня «гуманитарий» – это политкорректный эвфемизм «дурака»).

Гуманитарный склад сознания может быть присущ людям разных специальностей и разного образования. Например, химик Кара-Мурза обладает этим даром, и ему удалось кое-что открыть в том, как было устроено и функционировало советское общество. Я знала математика по образованию с ярко выраженным гуманитарным умом. А вот физик Сахаров, взявшись за социальные материи, придумал невообразимую чепуху – значит, не было у него этого склада. (Впрочем, сейчас пишут, что он был не виноват: на него жена плохо влияла; известное дело – всё зло от баб).

Но тут хочется обратить внимание вот на что. Насколько же мало научна эта наука, если химик может в неё прийти и достичь вершин. Просто так, даже без специального образования. Вообразите, социолога, который решил в зрелом возрасте вот так сходу призаняться химией… Я, между прочим, посещаю научные семинары на экономическом факультете МГУ, выступаю в аудитории, где сплошные доктора тех самых наук, и всё это воспринимается вполне нормально; даже печатаюсь иногда в их сборниках.

Теперь об образовании. О гуманитарном. Поскольку науки соответствующие находятся в донаучном состоянии – то, что преподаётся в вузах под вывеской гуманитарного образования, - это чрезвычайно лёгкая в усвоении, ни к чему не обязывающая разговорная материя. Иногда она более занятная, иногда серая и нудная – это целиком зависит от красноречия и остроумия преподавателя. В любом случае, закончить вуз по какой-нибудь там экономике или психологии значительно проще и бесхлопотнее, чем по обработке металлов резанием, к примеру. (Вообразим человека заурядных способностей, не имеющего жгучего интереса ни к тому, ни к другому). Ещё в мои школьные годы говорили попросту: в технический вуз поступить легче, а учиться труднее, а в гуманитарный – наоборот. Поступить тогда было труднее, потому что их было крайне мало, процентов 80 были технические и естественно-научные.

После революции 91-го года, когда на дороге истории был словно выставлен знак «конец всех ограничений» и восторжествовала полная беспрепятственность во всём, - гуманитарными стали процентов 80 студенческих мест. И это понятно: если задача состоит в том, чтобы просто получить диплом, проще всего получить гуманитарный: суеты меньше. А работа, что работа… Для большинства работ вообще никакого выраженного образования не требуется. Поинтересуйтесь в обычном офисе, какие дипломы у сотрудников. Наверняка рядом сидят экономисты, психологи, юристы, социологи, культурологи… И делают они одно и то же. Что это значит? Только то, что для работы никакого образования и не требуется.

Гуманитарное образование нужно, но оно должно быть редким и штучным. И очень качественным. Тут нужен и большой отбор студентов и большие требования к преподавателям. Когда-то большевики отменили гуманитарное образование – как бесполезное для рабочих и крестьян. Но потом, уже в 30-х годах, открыли ИФЛИ – институт философии, литературы, истории. Он был маленьким и потому туда попали люди, действительно способные к гуманитарному знанию. Именно поэтому ИФЛИ помнят и поныне. Закройся завтра какой-нибудь эколого-политологический – о нём забудут на следующий день.

Между прочим, вузы – не единственные рассадники гуманитарного знания. Есть музеи, лектории, публичные семинары – несть им числа. Учись, кому охота. Полезны народные университеты культуры. Так что никто из интересующихся не обделён возможностями. Но большинство гуманитарных студентов не знаниями интересуются, а дипломами.

Вот примерно так обстоит дело с гуманитарными знаниями и гуманитарным образованием.
рысь

ГОНКОНГ: гроза, туман и выставка

В Гонконге почти все девушки и не слишком старые женщины – блондинки.

Не в том, конечно, смысле, как мы привыкли, а в своём – азиатском. Азиатские блондинки – черновато-рыжеватые. Если воздействовать перекисью водорода (а все высокотехнологические снадобья для превращения в блондинок содержат это пошлое вещество, известное со времён Мерлин Монро и продававшееся в совковых аптеках по цене 2 коп.), так вот если воздействовать на чёрные азиатские волосы перекисью водорода, то получается – морковка. Наши мужчины так и называют азиатских уличных чаровниц – «морковки». И правильно – очень похоже. Гладкие волосы тоже не удовлетворяют своих хозяек – они хотят кудри. А поскольку «химия», используемая для завивки, их тоже не особо берёт – получается вместо кудрей неопрятная пакля.

По уму-то им нужно носить только геометрические стрижки разного фасона, но – хочется несбыточного. Такова человеческая натура. В молодости я одно время носила стрижку «каре» - у меня даже свадебная фотография с «каре». Мои волосы не вполне прямые, хотя и не кудрявые, а так – кривые, потому и «каре» получалось не ахти какое. Так вот я, помнится, завидовала азиатским ровным и прямым волосам – на них каре так каре! Вот о какой давней давности вспомнила я , глядя на здешних «морковок».

Летели мы Аэрофлотом, раскошелившись на бизнес-класс. Это дорого, но всё-таки на длительных рейсах – оправданно: можно так-сяк вытянуться и поспать. Еда, напитки – всё это мура, можно обойтись, а вот вытянуться – здорово. Нажимаешь кнопочки и - ж-ж-ж - кресло превращается в лежанку. Я реально поспала.

Приехали в прошлогоднюю гостинцу Grand Hyatt – из неё прямой переход в выставочный центр. Живём на 18-м этаже в видом на залив. Постоянно идут работы – намывается берег, чтобы что-то строить и строить. То, что намывали год назад, когда мы были на той же выставке, - уже освоено, проложена дорога. Гостиница не дешёвая примерно $ 500 в сутки, это не Корея, где за то же самое платили в два раза дешевле. Но всё шикарно и пятизвёздно. Гораздо шикарнее, чем всё, что я видела в Москве, но в Москве – дороже раза в два. В 2008 мы проводили 10-летие компании в Ритц Карлтон на Тверской, он тогда только что открылся на месте разрушенного «Интуриста» - так там сарай по сравнению с гонконгским отелем.

Вчера поболтались по городу. Крайне влажно; кажется, что дождь возникает из сгущения влаги, которая не может больше удерживаться в воздухе. Проехались в метро. Тут удобная система оплаты: покупаешь специальную карточку и кладёшь на неё сколько-то денег, при каждом проходе и при переходе с одной линии на другую у тебя списывается определённая сумма, которая, сколь я понимаю, зависит от расстояния. Можно добавить денег, а можно получить назад неистраченное.

В торговом центре, где мы были, совершенно нет товаров местных марок – только международные бренды. Сделаны-то они, понятно, в Китае. Судя по цене, быть европейцем у них престижно. Но европейских лиц мало. Встретили, правда, в одном из магазинов продавщицу с Украины. Они с мужем приехали год назад работать. То есть работу получил муж, а она пристроилась потом. Говорит, здесь можно прожить и без китайского, с одним английским. В настоящем Китае без китайского не обойтись.

Муж купил какой-то новый вышедший ipad и кое-какую электронику на подарки. Но нельзя сказать, чтобы это было ошеломляюще дёшево, процентов на 10-15 дешевле, чем в Москве.

Сегодня удивительная погода. Утром слегка накрапывало, потом вдруг пришла чернейшая туча, стало темно, словно наступил вечер. Просто реально темно. Гремел гром (впрочем, не особо сильно). Всё это на фоне такого тумана, что не виден соседний небоскрёб. Сейчас туча ушла, но без света читать всё равно нельзя. Туман. В прошлом году даже солнце светило. Сейчас спустимся в выставочный центр, который, слава Богу, прямо у нас внизу.
рысь

СТАРТАПЕРЫ И СТАРПЁРЫ, или День Космонавтики в Сколково

АНТИКВАРИАТ И ХАЙТЕК

Вчера снова побывала в Сколкове. Приехала словно в знакомое уже место. Расписные сундуки убрали, зато развесили на стенке расписные двери – якобы с русского севера. Антиквариат, однако. Это модный тренд – разбавлять новые, интерьеры в стиле хай-тек вкраплениями антиквариата. Тем более, что изготовить такой антиквариат – пара пустяков. Мне один поляк на выставке во Франкфурте рассказывал. Они разбирают сараи, простоявшие более пятидесяти лет, и делают из них антикварную мебель. Кто будет проверять возраст древесины (такие методики есть) – не придерётся: настоящий антиквариат. Впрочем, поговорим о Сколкове.

SUCCESS ПО-РУССКИ

Сначала я думала, что мероприятие будет ко Дню Космонавтики, но оказалось – не так. Мероприятие было посвящено вовсе не какой-то там совковой космонавтике, а бери выше! – УСПЕХУ. Оно прямо так и называлось: SUCCESS STORY DAY 2012.

Занятное это слово – успех. Вроде русское, но употребляют его сегодня в американском смысле. В чём разница? Так сразу и не определишь, но привкус иной. В чём разница между русским «успехом» и американским «success»’ ом? Американский success - он не привязан к роду деятельности, он успех вообще. Его мерой являются, понятно, деньги: больше денег – значит, больше успеха. Человек сначала ставит перед собой задачу достичь успеха, а потом подбирает под свою задачу деятельность. Наш успех иной: у нас первична деятельность, а успех – вторичен. То есть я хочу делать то-то и то-то, стараюсь это делать лучше, и это приносит мне так называемый успех, т.е. деньги, славу и прочие атрибуты. Наш успех всегда предметен, а вот американский – не всегда. Американский успех – это деньги и, как следствие, подъём по социальной лестнице. Он ясен и однозначен, их успех. Это удобно: легко сравнивать, кто больше преуспел. Кстати, их чувство успеха предполагает, что «все работы хороши – выбирай на вкус». Где-то у французов я читала, что если водопроводчик и писатель зарабатывают поровну, то американец и уважает их одинаково, а француз всё-таки больше уважает писателя. Оттого, добавлю от себя, наверное, французы до сих пор не до конца утратили привычку читать книги.

Какой взгляд на успех правильный и какой лучше – рассуждать не стОит. В конце концов, каждый народ, как и каждый человек, имеет свой внутренний стиль, своё неповторимое чувство жизни. Оно ему (народу и человеку) помогает, ведёт по жизни, помогает достичь того, что кажется ценным и желанным. Главное, чтобы взгляд был органичным, а не занесённым в твою голову Бог весть какими ветрами.

Сегодня мы, русские, особенно самые продвинутые и УСПЕШНЫЕ, усвоили американскую – бескачественную - точку зрения на успех. А уж самые продвинутые – те американистее всех янки. Мы, словно девочки-отличницы, стараемся всё освоить, усвоить и перенять, а дальше поднять руку и радостно рапортовать учительнице об усвоенном.

Недаром же у нас постоянно учат успеху, издаются книги об успехе, проводятся семинары, как достичь успеха, есть записные учителя успеха. И не беда, что их собственный успех по большей части состоит в успешном проведении соответствующих семинаров – главное, что есть надлежащая «движуха».

СМЕСЬ АМЕРИКАНСКОГО С НИЖЕГОРОДСКИМ

Вот и в Сколкове, где заправляют эти самые продвинутые и американизированные, 12 апреля вместо Дня Космонавтики объявлен Днём успеха. На Дне успеха (да, по-видимому, и в Сколкове вообще) изъясняются на дивной смеси американского с нижегородским. Говорят, что таким манером выражаются бывшие наши, обосновавшиеся на Брайтон Бич: «чилдренятам ветчину послайсить». Так ли это, не знаю, сама не слыхала. А вот в Сколкове слыхала. Там, правда, не «чилденята» - там живут сплошные «стартаперы», «антрепренёры», «форсайты», которые осуществляют «рекрутинг» и «соблюдают баланс между стафом и аутсорсингом», потому что являются «убеждёнными эйчарами». Тамошние люди не «поступают на работу», как делывали убогие совки, - продвинутые «присоединяются к проекту». Докладчики там все поголовно «спикеры», а всё заведение в целом называется «единой экосистемой».

Один спикер проболтался: «Это экосистема со своими пищевыми цепочками для вашего успеха». Я думаю, там и впрямь есть, чем подхарчиться, если имеешь крепкие зубы, острые когти и быстрые ноги, как это принято в экосистемах. Тогда можно вырвать свой кусок и дать дёру, что и является истинной целью всего предприятия. Потому что, как учил умный социалист Лассаль, есть конституция писанная, а есть неписанная, которая и есть конституция истинная.

Впрочем, писанная конституция у всего этого праздника жизни тоже есть. Какая, спросите вы, у всего этого цель? И вы получите ясный и недвусмысленный ответ: «В идеале на выходе будут производиться стартапы». (Это тоже спикер сказал). На выходе, заметьте. Это в совке голимом на выходе производились трактора, трубы, пшеница, ракеты или хотя бы сатиновые трусы. В настоящий момент этой дрянью никто не заморачивается. Вся эта дребедень давно отправлена на свалку истории. Хотя кое-какие частные усовершенствования ещё предстоит внести. Ну, например, «усовершенствовать имидж Сколково в публичных коммуникациях».

И все чрезвычайно довольны собой и происходящим, просто наслаждаются своим присутствием в этом новом, гладком и чрезвычайно инновационном месте. Все неизменно бодры, улыбчивы, оживлены и белозубы, словно герои брошюры «Английский для делового общения». Мужчины солидны, дамы ухожены, девицы сексапильны, закуска отвечает заветам здорового питания – креветки, куриная грудка, свежие фрукты.

«БУДЕМ ЛОПАТЬ ПУСТОТУ»

И всё это нацелено на пустоту.

Вернее так. Всё ЭТО есть предвкушение появления каких-то инновационных проектов. Проектов чего? А Бог весть… Главное, чтобы они были новые и инновационные. Важный спикер завлекает cлушателей: «Ваши проекты могут стать частью будущей мировой технологической цепочки». Другой тоже обнадёживает: «Возможна реализация какой-то технологии в одной из российских индустрий. Индустрии продолжают развиваться в России, правда, их не так много. Мы рассмотрим и тип проектов, направленных на создание новых индустрий. Каждый должен понимать, на какой тип успеха он ориентирован». То есть не паять-лудить, а успеха достигать. Это принципиально разные подходы.

При такой постановке вопроса правильнее всего ориентироваться на распилочный тип успеха, что по факту и происходит. Здесь наша главная индустрия.

Недавно вот случился мини-скандал: кто-то напечатал на обложке ученической тетрадки портретик тов. Сталина в мундире генералиссимуса. Продвинутые и инновационные возвысили голос протеста против того, что в неокрепшие умы могут проникнуть людоедские идеи кровавого тирана. И правильно, что возвысили! Потому что тов. Сталин с присущей ему прямолинейностью и грузинским темпераментом приказал бы инноваторов расстрелять как вредителей и врагов народа. Прямо в Сколкове. А здание переделать под дворец пионеров. А как же международное сообщество! Как же мораторий на смертную казнь!

Неокрепшие умы ничего не должны знать о том, как в нищей стране была построена гигантская промышленность. Как была создана настоящая наука. Притом создана, так сказать, в реале. Это сегодня спикер разъясняет: «Кластер – это МЕТАФОРА длинной цепочки от науки к технологии». Дети не должны знать, что в эпоху тов. Сталина создавались не метафоры (на метафорах специализировались поэты и прозаики, собранные по инициативе вождя в союз писателей), а настоящие железные производства. Не должны об этом знать дети, потому что они, наивные, могу спросить, куда это всё делось и кто в этом виноват. И им может показаться, что по сравнению с этим вопросом честные выборы – это и не вопрос вовсе, а так – кот чихнул. Так что неокрепшие умы, конечно же, нужно оберегать. А то вдруг кто-нибудь спросит, чем, к примеру, отличаются эти самые кластеры, соединяющие науку с производством, от разрушенных и распылённых до нано-частиц НПО? Да-да, от тех самых совковых «почтовых ящиков номер такой-то»? И что же? Какого надо будет звать спикера для объяснения? Так что я совершенно понимаю и одобряю борьбу с тетрадкой. Это правильно и удивительно дальновидно.

Вообще, самое главное – это борьба за умы молодого поколения. Потому что они не должны знать ни-че-го. Это, конечно, недостижимый идеал, но стремиться к нему следует – по вышеочерченным причинам. Видимо, для этого и проводится реформа образования. Именно для этого и организовано Сколково с его институтом или что ли университетом инноваций. Судите сами: у нас что, институтов не хватает? Если б нужны были какие-то инновации и кадры для них – ну, привлекли бы МИФИ, МФТИ, Бауманский, собрали бы кадры по областным институтам… Так нет же – построили какую-то раскоряку в поле, отнятом у бурёнок. Если нужна русская Силиконовая долина – ну и сделали бы её на базе какого-нибудь академгородка. Если считать, что нужны какие-то изобретения, технические решения и специалисты – тогда такое поведение абсурдно. А вот если нужно обратное – обеспечить невозможность в будущем каких бы то ни было русских изобретений – вот тогда такое поведение разумно и целенаправленно. Вот тогда нужно делать именно то, что делается сегодня – энергичнее делать, проворнее, и с бОльшей помпой.

Потому что задачи науке могут быть поставлены только извне. Сама из себя она их генерить не может. Она же не шелкопряд. Из себя она может породить лишь то, что сами учёные (кажется, это были те самые шутливые физики 60-х годов) называют удовлетворением собственного любопытства за казённый счёт.

А если хочешь от науки чего-то добиться – ставь задачу и требуй результата. Потребовалась атомная бомба – вот физика и двинулась вперёд невиданным прежде образом. Да, собственно, с начала времён научные открытия и технические изобретения возникали не просто так, а в ответ на техническую потребность. «Одна практическая потребность сделает для развития науки больше, чем десять университетов», - справедливо писал когда-то Энгельс. Задачи ставит жизнь. Дальше находится кто-то, кто эту задачу сформулирует учёному, выделит надлежащие ресурсы и строжайше спросит за результат.

В англосаксонской культуре этот кто-то часто оказывался предпринимателем, в нашей – во всех практически случаях – государство. И нечего этого стесняться. Генри Форд в своей книжке рассказывает, как он снова и снова ставил перед своими инженерами задачу, которая казалась им технически не исполнимой, и наконец продавил: задача решилась. Воображаю, каких бы успехов он достиг, если бы он предложил им подумать, какими бы вопросами они хотели заняться, и куда направить свободную игру своего ума. Если бы был принят такой порядок, и он получил бы повсеместное распространение, мы бы, весьма вероятно, ездили бы на телеге. А что, экологически чистый транспорт, кстати сказать. А навоз компостировать на экологически чистое органическое удобрение. И скорость, между прочим, всё те же 12 км/час, как сегодня по Москве. Но это другая тема.

Воображаю, с каким успехом прошла бы индустриализация СССР, если бы учёным и инженерам предложили самим поразмыслить, строит ли строить Днепрогэс или сосредоточиться на чём-нибудь более прикольном, на каких-нибудь иных, как говорят в Сколкове, «индустриях». Тогда бы нашей промышленности и науки – просто не было бы. Но тогда она всё-таки создалась – именно потому, что задачи ей были поставлены политическим руководством, извне. А сейчас, похоже, стоИт противоположная задача – сделать так, чтобы её не стало. И эта задача успешно решается – с помощью Сколкова с его кластерами и стартапами.

Придумано неплохо: научная мысль якобы сосредотачивается в Сколкове, а другие центры – зарастают чертополохом, на них плюют, машут рукой, пропади оно пропадом, всё одно – совок. В Сколкове играют в стартапы, тем временем старики вымирают, а молодняк не воспроизводится. Россия остаётся без науки, превращаясь в огромную, малонаселённую равнину, во всём зависимую от развитых стран. Именно к этому стремятся промоутеры этого дивного проекта? Не к этому? Тогда к чему же?

О том, что никакая наука и техника никому ни нафиг не нужна свидетельствует такой микроскопический факт. Просто нано-факт, но в нём замечательно отразилось положение науки, образования, развития технологий и т.п. Мы там познакомились с девушкой Олей, которая окончила в Саратове аж два технических вуза – по электронике и по энергетике. Саратов исторически был городом авиапромышленности, ВПК. Теперь ни Оля, ни её товарищи-мужчины работу найти не могут, нету её, работы. На месте авиазавода, где делали Яки – рынок, завод закрыт. Оля очень активна, пишет какие-то заявки, пытается что-то придумывать, но пока не получается. Была у неё возможность устроиться в родной институт на полставки преподавать. Сколько вы думаете ей предложили денег за ведение практических занятий со студентами? Ну? Я предлагала этот вопрос знакомым. Говорили разное: от семи до 15-ти тысяч, - гадали мои знакомые, имея в виду, что предложили девушке очень мало. И никто не угадал. Правильный ответ: 2,5 тысячи. Оля не согласилась: больше на набойки к ботинкам уйдёт.

Давайте остановимся на этом факте. Вот институт, где готовят (готовили, по крайней мере) специалистов, которые реально работали на реальных производствах. Институт так-сяк есть. Его удушают, по живописному выражению министра-капиталиста Рябушинского (кстати, интересовавшегося авиацией и создавшего аэродинамическую лабораторию), костлявой рукой голода. Эти 2,5 тыс. – и есть та самая рука. Вместо этого и подобных организаций создаётся некий гламурный клуб, который, может быть, в неопределённом будущем что-то создаст. Никто, правда, не знает, что именно и каким образом, но в это надо верить и ждать. Счастливчикам отщипнут от нефтяных денег.

Так вот, надо нам или не надо развивать технику и промышленность, если мы уничтожаем НАЛИЧНОЕ ради ГИПОТЕТИЧЕСКОГО? Мне кажется, сомнений не может быть никаких. Ничего такого нам не нужно. И именно ино-град Сколково с прозрачной ясностью это показал.

«УТВЕРЖДАЮТ КОСМОНАВТЫ И МЕЧТАТЕЛИ…»

Самое интересное из вчерашних выступлений была речь (наверное, по-сколковски следует сказать «спич») г-на Жукова– начальника кластера космонавтики.

«Космонавтика, – сказал г-н Жуков, - это недалеко от национальной идеи». И в этом есть смысл. Космос для нашего народа, лишённого религии, долгое время, несколько десятилетий, был Небом – в религиозном смысле. Космос был чем-то потусторонним, нездешним, тем «горнем», трансцедентальным, к чему стремилась душа. Так восполнялся отнятый у нескольких поколений потусторонний мир. Я помню, как мы детьми любили Космос, думали о нём, мечтали участвовать в его освоении. Казалось бы: чего там любить – безвоздушную пустыню? А вот – любили. Что-то подобное выразил и г-н Жуков.

Можно ли из Космоса сконструировать сегодня национальную идею? Уверена: нельзя. Национальная идея – это вообще не рекламный слоган, её нельзя выдумать. Её можно только услышать в гуле времени, прочитать в народной душе. Сам народ её порождает, а кто-то, наделённый особым слухом и даром, - формулирует.


«Космонавтика, авиация, ядерная физика – вот на что Россия должна ставить», - считает г-н Жуков. Может, и так. Но, заметьте, это всё не сознательный сегодняшний выбор, а просто ошмётки советского наследства, не до конца уничтоженные. «Там мало молодёжи», - поделился г-н Жуков. Ну, конечно: не банк же, и не госслужба. Учиться надо, соображать, ну её, науку эту. «Мы катастрофически отстали, - констатировал спикер. - Прорывы были у дедов, но не у отцов». Это совпадает с моими наблюдениями: там нет сорокалетних. Есть мальчишки, которые не успели пристроиться в места понаваристей, и деды, «старпёры». «Мы держим мало рынков космических услуг, - признал г-н Жуков. – Вот разве что средства выведения». Надежда у спикера – на «мыслящее сообщество», которое соберётся в Сколково и будет решать проблемы «общей тягой». «Задача тех, кто сотрудничает с космическим кластером – развитие космического бизнеса», - объявил г-н Жуков.

Впрочем, он же честно признал, что у американцев только началось вхождение частного бизнеса в космонавтику. Учатся они что-то там делать, и если что-то получается - это становится известно всем. А до этого кто там орудовал – в американском Космосе? Государство и орудовало - прям как у нас, в совке.


Cказал г-н Жуков вот ещё о чём – о важности духа и мечты. «Это надо возвращать в нашу жизнь». Дивная мысль! Стоило двадцать лет оплёвывать всё, что не продаётся и не покупается, насаждать исступлённый культ золотого тельца, чтобы запеть прежние песни! Г-н Жуков вспомнил и про довоенное движение планеризма, и «Аэлиту» помянул – такая вот была тогда духовная атмосфера, в которой формировалось наше научное первенство. Через 20 лет после самодельных планеров – возникла реактивная авиация, ядерная промышленность, радиоэлектроника. Закладывать мечты надо на годы вперёд. «Духа мечты нам хватит на то, чтобы зажечь идущее за нами молодое поколение», - заключил г-н Жуков.

Ну что ж, как говорили циники нашего поколения, мечтать не вредно. Впрочем, всё начинается с мечты. Помечтаем? Посмотрим на звёзды?
рысь

НЕВЕЖЕСТВО И МРАКОБЕСИЕ

Меня пригласили на конференцию на экономическом факультете МГУ, в рамках ломоносовских торжеств. Разговор пойдёт об интеллекте – интеллектуальной экономике, интеллекте как факторе развития, экономике знаний и т.п. Эта тема мне очень близка. Вот о чём я скажу на этом чрезвычайно интеллектуальном собрании.


НЕВЕЖЕСТВО И МРАКОБЕСИЕ – МОТОР СОВРЕМЕННОГО РАЗВИТИЯ

Профессор Катасонов рассказал в ЛГ. Он любит задавать студентам такой вопрос: «Что является главным ресурсом современной экономики?» Ответы разные: нефть, деньги, знания. И всё мимо. «Главный ресурс современной экономики, - торжественно возглашает профессор, - это дурак. Ему можно впарить всё». Смех в зале.
Забавно, правда? А на самом деле это не шутка, а, как говаривал Остап Бендер, «медицинский факт». Мотором современного развития являются невежество и мракобесие.

«ОСТАНОВИМ ЕЁ И РАССПРОСИМ: «КАК ДОШЛА ТЫ ДО ЖИЗНИ ТАКОЙ?»

Человечество достигло максимума своей научно-технической мощи в 60-е годы ХХ века. После этого ничего радикального в науке и технике не произошло. Движущей силой этого развития была ракетно-ядерная гонка. Символом и апофеозом научно-технической мощи был выход человека в Космос.

В это время научная профессия была самой модной и престижной, бородатые физики были героями книг и фильмов, их любили девушки, им подражали «юноши, обдумывающие житьё». Я помню, насколько был моден Космос в моё детство – в 60-е годы. Мы знали на память всех космонавтов, я, помнится, выпускала стенгазету с заголовком, которым очень гордилась: «Новая веха космической эры – радиограмма с далёкой Венеры».

Был огромный спрос на инженеров-физиков, математиков. Именно физик был в те времена современной версией «добро молодца». Каждая эпоха порождает свою версию героя нашего времени – так вот тогда это был учёный–физик. Лучшие, умнейшие поступали матшколы, а потом в какой-нибудь МИФИ или МФТИ. Очевидно: чтобы один стал мировым чемпионом, тысячи должны начать играть в футбол в дворовой команде. Точно так и чтобы один совершил мировое открытие, мириады должны выйти на старт: прилично учить физику-математику, морщить лоб над задачкой из журнала «Квант», стремиться к победе в районной олимпиаде. И все эти занятия должны быть модными, уважаемыми, престижными. Так тогда и было. Быть умным считалось модно. В моё детство был альманах «Хочу всё знать!» - там писали по большей части о науке и технике. И дети в самом деле хотели это знать.

Уже в 70-е годы словно закончилось горючее в ракете и она вышла на баллистическую орбиту. Всё шло вроде по-прежнему, но шло по инерции, душа мира ушла из этой сферы жизни. Напряжение ракетно-ядерной гонки начало сходить на нет. Постепенно ядерные сверхдержавы перестали взаправду бояться друг друга и ожидать друг от друга ядерного удара. Страх стал скорее ритуальным: советской угрозой пугали избирателей и конгрессменов в Америке, а «происками империализма» - в СССР. То есть гонка вооружений продолжалась: большое дело вообще обладает колоссальной инерцией, просто так его не остановишь: вон у нас советская жизнь до сих пор не до конца развалилась. (Я имею в виду и техническую инфраструктуру, и броделевские «стркутуры повседневности»).

Гонка вооружений продолжалась, но такого, чтоб министр обороны США выбросился из окна с криком: «Русские идут!» - такого уже быть не могло. Гонка вооружений со временем утратила свою пассионарность, стала делом не боевым, а всё больше бюрократическим.

Научно-технические требования правительств к своим научным сообществам понижались. Политическое руководство уже не говорило учёным, как тов. Берия тов.Курчатову, сидя в укрытии на атомном полигоне: «Если эта штука не взорвётся, я тебе голову оторву!».

Соответственно и научная профессия, оставаясь по-прежнему престижной, всё более и более становилась просто одной из профессий, не более того.

Из анналов истории нашей семьи. Отец и дядя моего мужа на рубеже в начале 50-х годов поступили в институты: мой свёкор в Бауманский, а его брат – в МГИМО. Так вот тот, кто поступил в Бауманский, считался в своём окружении более удачливым и. так сказать, крутым, чем тот, кто поступил в МГИМО. Уже в моё время, в 70-х годах, шкала престижа изменилась на обратную.

Проявлением этого нового духа оказалась знаменитая Разрядка напряжённости, под знаком которой прошли 70-е годы. Всерьёз в военную угрозу никто не верил, не строил бункеры в огороде, не запасался противогазами. Тогда восторженные певцы Разрядки говорили, что это – истинное окончание Второй мировой войны, истинный переход к миру. Вполне возможно, в духовном, психологическом смысле именно так и было.

Соответственно и мода на науку, на естественно-техническое знание, на научный образ мышления – постепенно сходила на нет. Наука ведь не способна развиваться на собственной основе, из себя. Задачи ей всегда ставятся извне. В подавляющем большинстве случаев это задачи совершенствования военной техники. Из себя научное сообщество способно породить только то, что называется «удовлетворением собственного любопытства за казённый счёт».

В 60-70-е годы научный способ мышления (т.е. вера в познаваемость мира, в эксперимент и логическую его интерпретацию) всё больше уступала месту разного рода эзотерическим знаниям, мистике, восточным учениям. Рационализм и свойственный науке позитивизм стал активно расшатываться. В Советском Союзе это официально не дозволялось, что только подогревало интерес. Великий бытописатель советского общества Юрий Трифонов запечатлел этот переход в своих «городских» повестях. Инженеры, научные работники – герои его повестей - вдруг дружно впадают в мистику, эзотерику, организуют спиритические сеансы. На Западе в это же время распространилась мода на буддизм, йогу и т.п. учения, далёкие от рационализма и научного подхода к действительности.

Это было одной и предпосылок того, что произошло дальше. Были и другие мощные предпосылки.

«ЖИТЬ СТАЛО ЛУЧШЕ, ЖИТЬ СТАЛО ВЕСЕЛЕЙ»

Примерно в 60-е годы прогрессивное человечество настигла своеобразная напасть.

Примерно в 60-70-е годы в ведущих капиталистических странах случилось то, чего не оно, человечество, не знало с момента изгнания из рая. То, что об этом никто не трубил и не трубит, лишний раз подтверждает неоспоримое: и в своей маленькой жизни, и в общей жизни человечества люди отцеживают пустяки, а большое и главное – даже не замечают. Так что же такое случилось?

Случилось страшное.

Базовые бытовые потребности подавляющего большинства обывателей оказались удовлетворенными.

Что значит: базовые? Это значит: естественные и разумные. Потребности в достаточной и здоровой пище, в нормальной и даже не лишённой определённой красоты одежде по сезону, в достаточно просторном и гигиеничном жилье. У семьи завелись автомобили, бытовая техника.

Ещё в 50-е и в 60-е годы это было американской мечтой – мечтой в смысле доступным далеко не всем. В Англии 50-х годов даже родилось такое слово subtopia – склеенное из двух слов «suburb» (пригород) и «utopia»: мечта о собственном домике в пригороде, оснащённым всеми современными удобствами.

Пару лет назад назад блогер Divov разместил в своём журнале интересный материал на эту тему. Это перевод фрагмента воспоминаний о жизни в Англии, в провинциальном шахтёрском городке рубежа 50-х и 60-х годов. Так вот там на весь городок была одна (!!!) ванная, «удобства» у всех жителей были на дворе, содержимое ночных горшков к утру покрывалось льдом, мама стирала в корыте, фрукты покупались только когда кто-то заболевал, а цветы – когда умирал.

Так вот достаточный житейский комфорт и обеспеченность стали доступны примерно двум третям населения в конце 60-х – начале 70-х годов. С напряжением, с изворотами, но – доступны. Речь, разумеется, идёт о «золотом миллиарде».

Прежде этого не было никогда в истории и нигде в мире! До этого нормой жизни простолюдинов была бедность. И повседневная напряжённая борьба за кусок хлеба. Так было во всех – подчёркиваю: всех! – странах мира. Перечитайте под этим углом зрения реалистическую литературу от Гюго и Диккенса до Ремарка и Драйзера, почитайте «Римские рассказы» 50-х годов итальянского писателя Альберто Моравиа – и вам всё станет ясно.

И вот всё дивно изменилось. Нормальный, средний работающий обыватель получил сносное жильё, оснащённое современными удобствами и бытовой техникой, он стал прилично питаться, стал покупать новую одежду.

Мне доводилось беседовать с пожилыми европейцами, которые помнят этот тектонический сдвиг, этот эпохальный переход, этот … даже и не знаю, как его назвать, до того он эпохальный. Помню, один итальянец рассказывал, как после войны у него была мечта: съесть большую тарелку щедро сдобренных сливочным маслом макарон. А в на излёте 60-х годов он вдруг обнаружил, что «non mi manca niente» - дословно «у меня ничего не отсутствует». А это ужасно! Что же получается? Человек отодвигает тарелку и говорит: «Спасибо, я сыт»? Что же дальше?

Иными словами, модель развития, основанная на удовлетворении нормальных потребностей на заработанные людьми деньги, исчерпала себя. У людей не было и не предвиделось ни роста наличных денег, ни роста потребностей. Бизнес мог расти только с ростом населения, которое тоже как назло прекратило рост в развитых странах.

Достоевский в «Подростке» пророчил. Наестся человек и спросит: а что же дальше? Смысл ему жизни подавай. Или иные какие цели.

Но в реальности спросил не человек. Его опередили. Опередил глобальный бизнес. Он первый спросил «Что дальше?» и первый нашёл ответ.

Капитализм не может существовать без экспансии. Глобальному бизнесу нужны новые и новые рынки сбыта. И эти рынки были найдены. Они были найдены не за морями (там уже было к тому времени нечего ловить), а В ДУШАХ ЛЮДЕЙ.

Капитализм начал уже не удовлетворять, а создавать всё новые, и новые потребности. И триумфально их удовлетворять. Так, операторами сотовой связи создана потребность непрерывно болтать по телефону, фармацевтическими корпорациями – потребность постоянно глотать таблетки, фабрикантами одежды – менять её чуть не каждый день и уж во всяком случае – каждый сезон.

Можно также создавать новые опасности – и защищать от них с помощью соответствующих товаров. Защищают от всего: от перхоти, от микробов в унитазе, от излучения сотового телефона. Как маркетолог могу сказать, что на российском рынке лучше всего идёт модель «бегство от опасности».

На первый план вышел маркетинг. Что такое маркетинг? В сущности, это учение о том, как впендюрить ненужное. То есть как сделать так, чтобы ненужное показалось нужным и его купили. Почему маркетинга не было раньше, в ХIХ, положим, веке? Да потому, что нужды в нём не было. Тогда производились нужные товары и удовлетворялись реальные потребности. А когда нужно стало выдумывать потребности ложные – вот тогда и понадобился маркетинг. Такова же роль тотальной рекламы.

Маркетологи испытывают профессиональную гордость: мы не удовлетворяем потребности – мы их создаём. Это в самом деле так.

Для того чтобы люди покупали что попало, разумные доводы отменили. Поскольку речь идёт о навязанных и ложных потребностях – рационально обсуждать их опасно. Очень легко может оказаться, что они – ложные, а то, о чём, говорят, не существует в природе и вообще не может существовать в силу законов приоды. Навязывание потребностей происходит строго на эмоциональном уровне. Реклама апеллирует к эмоциям – это более низкий пласт психики, чем разум. Ниже эмоций – только инстинкты. Сегодня реклама всё больше апеллирует прямо к ним.

Для того, чтобы процесс шёл бодрее, необходимо устранить препятствие в виде рационального сознания, привычек критического мышления и научных знаний, распространённых в массах. Очень хорошо, что эти привычки и знания стали расшатываться ещё на предыдущем этапе. Всё это мешает глобальной экспансии капитализма! Это мешает продавать горы ненужных и пустых вещей.

Вообще, включать критическое и рациональное мышление сегодня – не требуется. Это не модно, не современно, не trendy. С.Г. Кара-Мурза постоянно говорит о манипуляции сознанием (собственно, одноимённая книжка и принесла ему известность). Это не совсем так. Глобальный капитализм замахивается на задачу более амбициозную, чем манипуляция сознанием. Манипуляция сознанием – это всё-таки точечное жульничество, разовая подтасовка. А сейчас речь идёт о глобальном формировании идеального потребителя, полностью лишённого рационального сознания и научных знаний о мире. Известный философ Александр Зиновьев верно сказал, что идеальный потребитель – это что-то вроде трубы, в которую с одного конца закачиваются товары, а из другого они со свистом вылетают на свалку.

Кто такой идеальный потребитель? Это абсолютно невежественный, жизнерадостный придурок, живущий элементарными эмоциями и жаждой новизны. Можно сказать, не придурок, а деликатнее – шестилетний ребёнок. Но если в тридцать лет у тебя психика шестилетнего – ты всё рано придурок, как ни деликатничай. У него гладкая, не обезображенная лишними мыслями физиономия, обритая бритвой «жилет», белозубая улыбка, обработанная соответствующей зубной пастой. Он бодр, позитивен, динамичен и всегда готов. Потреблять. Что именно? Что скажут – то и будет. На то он и идеальный потребитель. Он не будет ныть: «А не что мне новый айфон, когда я старый-то не освоил? И вообще мне это не надо». Ему должно быть надо – всё. Схватив новую игрушку, он должен немедленно бросать прежнюю.

Он должен постоянно перекусывать, испытывая «райское наслаждение» и при этом героически бороться с лишним весом. И при этом не замечать идиотизма своего поведения. Он должен постоянно болтать по телефону, и при этом исступлённо экономить на услугах сотовой связи. Он должен (это уже скорее – она) непрерывно защищать своих близких от микробов, что вообще-то совершенно не требуется и даже вредно. И главное, он должен верить – верить всему, что ему скажут, не требуя доказательств.

Вообще, самый феномен рационального доказательства, который когда-то был большим достижением античной цивилизации и с тех пор неразрывен с мыслящим человечеством, на глазах угасает и грозит исчезнуть. Люди уже не испытывают в нём потребности.

СМИ – ВИРТУАЛЬНЫЙ «ОСТРОВ ДУРАКОВ»

Для воспитания позитивного гедониста – идеального потребителя, который непрерывно радует себя покупками, обжирается и при этом активно худеет, не замечая нелепости своего поведения, необходима повседневная целенаправленная работа по оболваниванию масс.
Главнейшую роль в этом деле играет телевидение как наиболее потребляемое СМИ, но этим дело не ограничивается.
Потребление не сказать «духовного», но скажем: «виртуального» продукта должно тоже непрестанно радовать или, во всяком случае, не огорчать затруднительностью, непонятностью, сложностью. Всё должно быть радостно и позитивно. Любая информация о чём угодно должна низводить всё до уровня элементарной жвачки. Например, любые великие люди должны представать как объект кухонных пересудов, как такие же простые и глуповатые, как сами зрители, и даже не сами зрители, а как те идеальные потребители, которых из зрителей планируется вырастить.
Ни о чём потребитель не должен сказать: «Этого я не понимаю» или «В этом я не разбираюсь». Это было бы огорчительно и не позитивно.

Когда-то М.Горький писал, что есть два типа подхода к созданию литературы и прессы для народа. Буржуазный подход – это стараться опустить тексты до уровня читателя, а второй подход, советский, – поднять читателя до уровня литературы. Советские писатели и журналисты, - считал Горький, - должны поднимать читателя до уровня понимания настоящей литературы и вообще серьёзных текстов. Современные СМИ не опускаются до наличного уровня читателя – они активно тянут этого читателя вниз.

Всё шире распространяются книжки-картинки, но не для трёхлетних, как это было всегда, а для взрослых. Например, удачное издание этого типа – последний период новейшей истории СССР и России в картинках от телеведущего Парфенова.

В сущности, современные СМИ – это виртуальный Остров Дураков, блистательно описанный Н.Носовым в «Незнайке на Луне». Мне кажется, что в этой сатире автор поднимается до свифтовской высоты. Речь в этом замечательном тексте идёт, кто забыл, вот о чём. На некий остров свозят бездомных бродяг. Там их непрерывно развлекают, показывают детективы и мультики, катают на каруселях и др. аттракционах. После некоторого времени пребывания там, надышавшись отравленным воздухом этого острова, нормальные коротышки превращаются в баранов, которых стригут, получая доход от продажи шерсти.

Наши СМИ исправно поставляют заказчикам баранов для стрижки.

Заказчики в узком смысле – это рекламодатели, а заказчики в широком смысле – это глобальный бизнес, для которого необходимы достаточные контингенты потребителей. Как советская пресса имела целью коммунистическое воспитание трудящихся, точно так сегодняшние СМИ имеют целью воспитание идеальных потребителей. Только совершенно оболваненные граждане способны считать целью жизни непрерывную смену телефонов или непрерывную трату денег на радующие глаз пустяки. А раз это так – граждан нужно привести в надлежащий вид, т.е. оболванивать.

Оболванивание начинается со школы, с детских журналов с комиксами, которые купить можно везде, в то время как более разумные журналы распространяются только по подписке и нигде не рекламируются. Я сама с удивлением узнала, что издаются газеты и журналы нашего детства «Пионерская правда», «Пионер». Но они нигде не проявляют себя, школьники о них не знают, это что-то вроде подпольной газеты «Искра». Этих изданий (качество которых тоже не идеально, но вполне сносно) нет ни в школьных библиотеках, ни в киосках, их вообще нет в обиходе. В результате большинство детей читают только фэнтези, что готовит их к восприятию гламурной прессы, дамских и детективных романов и т.п.

Результатом такой целенаправленной политики является невозможность и немыслимость никакой серьёзной дискуссии в СМИ, вообще никакого серьёзного обсуждения чего бы то ни было. Даже если бы кто-то такое обсуждение и затеял, оно бы просто не было никем понято и поддержано. Американские специалисты установили, что нормальный взрослый американец-телезритель не способен воспринимать и отслеживать последовательное развёртывание какой-либо темы долее трёх минут; дальше он теряет нить разговора и отвлекается. Относительно нашей аудитории данных нет. Сделаем лестное для нашего патриотического чувства предположение, что наши в два раза умней. Тогда они могут слушать не три минуты, а, например, шесть. Ну и что? О каком серьёзном обсуждении может вообще идти речь?

Характерно, что даже люди с формально высоким уровнем образования (т.е. имеющие дипломы) не ощущают необходимости в рациональных доказательствах какого бы то ни было утверждения. Им не требуются ни факты, ни логика, достаточно шаманских выкриков, вроде получившего в последнее время широкое хождение универсального способа аргументации: «Это так!»

На своих занятиях с продавцами прямых продаж (практически все с высшим образованием, полученным ещё в советское время – учителя, инженеры, экономисты, врачи) я многократно убеждалась: людям не нужна аргументация. Она только занимает время и попусту утяжеляет выступление. Аргументированное выступление воспринимается как нудное. «Вы скажите, как оно есть, и дело с концом». Гораздо лучше всяких аргументов воспринимается то, что Руссо называл «эмоциональными выкриками» и приписывал доисторическим дикарям.

Привычка созерцать любимых телеведущих формирует представление (возможно, неосознанное): главное не что говорится, а главное – кто говорит. Если говорит человек уважаемый, любимый, симпатичный – всё принимается за истину, «пипл схавает». Люди испытывают потребность видеть «говорящую голову» на телеэкране, восприятие даже простого текста в печатном виде очень трудно. Недаром многие мои слушатели охотно приобретают видеозаписи моих выступлений, хотя гораздо проще (с точки зрения традиционной) их прочитать.

ЧЕМУ УЧАТ В ШКОЛЕ?

В простоте своей министр Фурсенко проболтался: цель образование – воспитание культурного потребителя. И современная школа – средняя и высшая – постепенно подтягивается к данной задаче. Не сразу, но подтягивается.

Чему сейчас учат? Как себя вести в социуме, как вписаться в коллектив, как сделать видеопрезентацию или написать CV. А физика с химией – это нудьга, совок, прошлый век.
Не так давно на шоссе Энтузиастов висел билборд, изображающий симпатичную «молекулу серебра», содержащуюся уж не помню в чём – кажется, в –дезодоранте-антиперспиранте. Идиотизм этой рекламы среди трудящихся моей компании заметила только одна пожилая женщина – инженер-химик по дореволюционной профессии. Потом билборд сняли.

Знать, в смысле держать в голове, – учат нас – ничего не надо. Всё можно посмотреть в Яндексе. Это очень продуктивная точка зрения. Если человек ничего не знает, то ему можно впарить всё. А пустая голова очень хороша для закачивания в неё подробностей тарифных планов или свойств разных сортов туалетной бумаги.

В этом деле достигнуты огромные успехи. Мне иногда приходится беседовать с молодыми людьми, поступающими к нам на работу. Они прилично держатся, опрятно выглядят, имеют некоторые навыки селф-промоушена и при этом являются совершенными дикарями: не имеют представления ни об истории, ни о географии, ни о базовых законах природы. Так, у нас работала учительница истории по образованию, не знающая, кто такие большевики.

Чего голову-то забивать? Знать надо совершенно другое. Как-то раз я прошла в интернете тест на знание разных модных штучек, свойственных, по мнению устроителей, образу жизни среднего класса. Тест я позорно провалила, ответ пришёл такой: даже странно, что у вас есть компьютер и интернетом, чтобы пройти этот тест.

Вот именно на формирование такого рода знатоков и рассчитаны современные учебные заведения и современные образовательные технологии.

Мракобесие и невежество – это последнее прибежище современного капитализма. Это не просто некий дефект современного общества – это его важнейший компонент. Без этого современный рынок существовать не может.

Логичный вопрос: кто же в таком случае будет создавать новые товары для «впарки» идеальным потребителям? И кто будет вести человеческое стадо, кто будет пастухами? Очевидно – идеальные потребители для этой цели не годятся. В современных США сегодня эту роль играют выходцы из стран третьего мира, из бывшего СССР. Что будет дальше – трудно сказать. Современный капитализм, вообще современная западная цивилизация не смотрит вперёд, ей главное – сегодняшняя экспансия. И она достигается посредством тотальной дебилизации населения. Потому что это – сегодня главный ресурс.
рысь

ИГРУШЕЧНОЕ ОБРАЗОВАНИЕ

ХИМЕРИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИКЕ – ХИМЕРИЧЕСКИ СПЕЦИАЛИСТЫ

В прошлом посте я писала, что распределение всей школярской массы по специализациям – не дело наробраза. Это дело народнохозяйственного плана: какие отрасли развиваем – такие и работники нужны.

А поскольку народное хозяйство у нас не развивается, а совсем даже наоборот – то более всего требуются нам доктора паразитических наук. Что вполне соответствует заветам исторического материализма: какова экономика – таково и образование.

Я давно заметила: стоит мне о чём-то подумать – тотчас приходит информация на нужную тему. Вот прямо сегодня вычитала я в таком ресурсе www. Dni. Ru замечательную вещь, коей тороплюсь поделиться.

Какие специалисты у нас на сегодняшний день самые востребованные? Ну – догадайтесь! А вот: менеджер по продаже инвестиционных продуктов корпоративным клиентам. А получка у него (полагаю, имеется в виду его средний процент от продажи этих самых «продуктов») – аж 600 000 руб. То есть что это такое? Что это за труд такой высококвалифицированный? Труд нужный: впаривать (а также втюхивать и впендюривать) разные ценные бумаги разным организациям, у которых завелись денежки. То есть по существу это работа на фондовом рынке.

А фондовый рынок, да ещё при нашей почти что и не существующей экономике и неокрепшем сознании – вещь крайне разрушительная. Он, этот самый рынок, - вообще паразитарный институт, разлагающий реальное народное хозяйство – недаром в программе германских национал-социалистов (где было много дельного) значилось упразднение и запрет фондового рынка. И они правы: именно оттуда прилетают кризисы, которые в конечном итоге доведут мировую экономику до ручки. Да уже довели! То есть главным человеком в нашей стране объявлен торговец акциями. Не учёный, не рабочий, не инженер, не врач, не учитель, а – узаконенный жулик. В общем, полная гармония общества и личности. «Мой труд вливается в труд моей республики» - как писали мы в школьных сочинениях.

Вот вам, «юноши, обдумывающие житьё» реальный рыночный сигнал: куда идти и чему учиться. Учиться надо химере, за это, дети, платят большие деньги.

Это бесконечно далеко не только от народного хозяйства, но и вообще от любой жизненной реальности. И люди эти, которые полагают себя почтенными членами общества, пресловутым средним классом, с которым все так носятся, и другие их тоже безмерно уважают - так вот все эти менеджеры – это химически чистый пшик. Во всём этом нет ровно никакой онтологической реальности, это экономика химер, которая и привела к тому кризису, который есть и который ещё будет, чего люди упорно не желают признать и боятся выговорить. И мы, русские, бежим к пропасти в первых рядах передовых народов, словно боясь не успеть к концу света.

КТО ТАКОЙ ЭКОНОМИСТ?

Я не знаю, какие учебные заведения готовят этих замечательных специалистов – полагаю, что-нибудь финансово-экономическое, но, очевидно, в современной экономической реальности, в той паразитической экономике, которая есть, никто всерьёз не переориентируется на технические специальности. Хоть и учит наш президент молодёжь идти в инженеры, а Васька слушает да ест. Как было, так и есть: народ в преобладающем количестве идёт и будет идти на гуманитарные специальности. Юристы и экономисты – это было и будет преобладающее образование. Из страны инженеров и естественников, так называемых «технарей», мы за последнее двадцатилетие превратились в страну болтунов-гуманитариев. Это не просто плохо – это отчаянно плохо.

Маленькое отступление-разъяснение. Что называть гуманитарными дисциплинами и соответственно образованием. Гуманитарное образование – это всё то, что изучает деятельность человека как общественного (не биологического) существа. Сегодня почему-то не принято считать экономику гуманитарной дисциплиной – даже так и пишут «экономическое И гуманитарное образование». Это совершенно неверно: экономика – это главнейшая из гуманитарных дисциплин, поскольку хозяйственная деятельность – важнейшее из человеческих занятий.

В какой мере экономика является наукой – вопрос это мутный. Разговоров много, а толку? Кому и в чём помогли великие экономисты, что предсказали? Ни один из крупных кризисов – не предсказали. Но, конечно, развивать этот род знания – нужно. Вполне вероятно, что он в будущем до чего-нибудь доразовьётся. Безусловным фактом является то, что экономика (как и другие гуманитарные дисциплины) находится на том уровне, на котором физика находилась, может, и позже Аристотеля, но уж, безусловно, раньше Ньютона.

Я иногда посещаю научный семинар на экономическом факультете МГУ, где собираются минимум кандидаты экономических наук, и, надо сказать, вполне понимаю обсуждаемые материи и даже выступаю и не бываю освистана. Даже в сборниках их участвовала. Что же это за наука такая, которую вот так можно обсуждать человеку со стороны? Приди я на семинар по физике или астрономии – я бы ни слова не поняла, ни единой буквы, да и не пошла бы я туда.

Это, так сказать экономическая наука. Сомнительная, прямо сказать, наука.

Но наука наукой, а есть ещё экономическое образование. Это нечто другое. Наука и образование по соответствующему профилю – вещи близкие, но не совпадающие. Положим, педагогика – это вряд ли наука, это скорее практика и искусство, но педагогов готовить надо. А вот нужно ли кому-нибудь экономическое образование – для меня вопрос неясный.

Я лично за 13 лет вполне успешной предпринимательской деятельности никогда не испытывала ни малейшей потребности в экономисте. И никогда не слышала, чтоб кто-то испытывал. Бухгалтер – да! Хороший бухгалтер – огромное приобретение. Бухгалтерия – это учёт, а вот что делает экономист – это для меня во многом загадочно. Подозреваю, что в прежнее, докомпьютерное, время все эти экономические отделы вручную обобщали гигантское количество разных бумажек и считали себестоимость, рентабельность – видимо, это. Сегодня, когда появились довольно приличные программы, даже, страх сказать, ERP системы – сегодня нужда в этих тётушках отпала. Я лично вижу основные параметры деятельности компании сама, в разных притом ракурсах и разрезах, а чего я не вижу – вряд ли мне поможет человек по кличке экономист. Иногда я прошу нашего IT-специалиста смоделировать мне какой-нибудь процесс, как он, скорее всего, пойдёт в будущем, но это тоже работа не экономиста, а программиста.

Ну и из чего такая суета? Что выходит-то, дорогие товарищи? А выходит то, что у нас полстраны получает образование, которое по существу не к чему приспособить. И все делают вид, что всё идёт, как надо, что все при деле, все – образованные специалисты, «профи», как сейчас принято выражаться. Профи – чего? А ничего: химеры и пшика. Но об этом – т-с-с! Говорить об этом неприлично и неполиткорректно.

Особенно пикантно то, что все повалили изучать экономику ИМЕННО тогда, когда было объявлено, что экономикой руководить не надо, планирование народного хозяйства – суть исчадие ада, а регулировать хозяйство отныне будет исключительно невидимая рука рынка. И никому не смешно. Наверное, у меня извращённое чувство юмора.

«ВЗГЛЯД И НЕЧТО»

Вообще, гуманитарное знание к практической жизни, к народному хозяйству, очень мало приложимо. Соответственно и специалистов по всякого рода историям-политологиям-философиям-филологиям-политэкономиям и прочая, прочая, прочая - требуется очень немного. Мало их требуется. А их– несть числа. (Ну, не специалистов, конечно, в подлинном смысле слова, а тех, кого приказано таковыми считать согласно диплому государственного образца).

Конечно, очаги гуманитарного знания должны быть, и они были всегда, и во всех странах они были. Но быть их должно подлинно МАЛО. Когда-то большевики, увлечённые идеей социалистического строительства, сочли всю эту гуманитарную болтовню – бесполезной для пролетарского дела. Но потом всё-таки одумались, и году в 35-м был открыт знаменитый ИФЛИ, который, несмотря на краткость своего существования (после войны он влился в соответствующие факультеты МГУ), дал столько славных имён. Оттого и дал, что был он – маленьким, и попадали туда особые люди, действительно желавшие всё это изучать, а не, как сегодня, - время провести.

Вообще, подлинное гуманитарное знание – дело очень трудное. Я имею в виду именно извлечение крупиц знания из массы фактов, выявление каких-то закономерностей в явлениях, т.е. подлинную научную работу. Это неизмеримо сложнее и труднее, чем в естественных науках. Оно и понятно: объект гуманитарного знания – человек и его деятельность, исторический процесс – неизмеримо, на много-много порядков сложнее тех предметов и явлений, с которыми имеет дело физика или химия. Оттого и успехи знания тут не сопоставимы. Естественные науки ушли вперёд на столетия сравнительно с гуманитарными. Наука становится наукой, когда она оказывается способной предсказывать. Ну и что предсказали гуманитарные науки? По-видимому, это дело не ближайшего будущего.

Знание гуманитарное – трудное, а вот образование – совсем наоборот.

Ежели кто ставит перед собой задачу просто пересидеть молодые годы без особых затруднений в приличном обществе, а потом всё равно идти в офисный планктон – тому, конечно, самая дорога в гуманитарии. Ни тебе сопромата с теормехом, ни, борони, Господи, черчения, а так - «взгляд и нечто». А если от природы иметь хорошо подвешенный язык – то и вовсе можно не затрудняться. Ну, полистаешь что-нибудь в сессию… Помню, когда-то мы с моей секретаршей буквально выдумали ответы на экзаменационные вопросы по забавному предмету – «теория предпринимательства». И всё сошло как нельзя лучше.

Есть такой писатель, автор занятных книжек по самым «жареным» вопросам современности – Никонов его фамилия. Вообще-то он – большой путаник, человек увлекающийся, пишет, впрочем, бойко и занимательно. Так вот этот Никонов неизменно называет гуманитарное образование «игрушечным». Тут не поспоришь – правда, игрушечное. В рамках этой игры, когда все признают этот фантик, оно что-то значит, а для реальной жизни – ценность его близка к нулю.
Но раз игра идёт, раз есть такая возможность – народ это игрушечное образование получает.

Вот эту возможность необходимо твёрдой рукой - отсечь. Просто закрыть все эти бесчисленные гуманитарные специальности, чтоб не соблазнять малых сих. Пускай учатся на электриков, сантехников, садовников, а также зоотехников, программистов, парикмахеров, а не на экономистов с политологами. (Но это, конечно, в том гипотетическом случае, если страна захочет развиваться, а не скукоживаться). Кто-то увлекается искусствоведением? Политэкономией? Милости просим в народный университет культуры, в музей, на лекции, семинары – куда угодно, только в свободное время, которого, положа руку на сердце, у современного молодого горожанина - немало. Кто-то в клубе зависает, а кто-то – в музее. Чем не гуманитарное образование? Вполне возможно, кто-то доразвивается до того, что изменит профессию и станет профессиональным искусствоведом или политэкономом. Вот стал же химик Кара-Мурза – философом и политологом.

Вообще, техническое и естественнонаучное образование – не помеха никакому другому образованию. Из инженера сделать экономиста – легко, а наоборот – невозможно. Программисты – разработчики бухгалтерских программ легко овладели бухгалтерией, а вот из бухгалтерши ты программиста не изготовишь никакими силами. Из этого и надо исходить, планируя места в учебных заведениях по тем или иным направлениям. В реальной жизни люди всегда будут в каком-то проценте менять профессию. Так вот надо предусмотреть направление этого изменения.

Вообще, развивающаяся страна должна совершенно сознательно делать крен в сторону естественно-технического образования. Помню, как-то будучи в Южной Корее я прочитала в тамошней газете, издаваемой по-английски: 70% корейский студентов изучает технические и естественнонаучные дисциплины. В России соотношение обратное (это не из корейской газеты – это наша статистика).

Вопрос: кто развивается, а кто деградирует? Я думаю, с ответом справятся даже лица с игрушечным образованием.