Category: россия

Category was added automatically. Read all entries about "россия".

рысь

МОСКОВСКИЙ МАЙДАН: кто, когда и как?

С кем ни поговоришь, все машут руками: помилуйте, какой Майдан, о чём вы говорите? Не может у нас быть никакого Майданы, это у них Майдан, а мы – не они».

Летом 17-го года – Бунин рассказывал – тоже руками махали. «Ну что, похоже, революция?», - сказал тогда Бунин кому-то из московских друзей. Тот только рукой махнул, аккурат как мои сегодняшние друзья: «Какая ещё революция? Нешто мы французы?!»

Николай Бердяев тоже рассказывал интересное: за полгода до Февральской революции сидели у него в гостях меньшевик и большевик. Зашла речь о том, когда в России может прекратиться самодержавие. Меньшевик считал, что лет через сто, а большевик, более радикальный, - что через пятьдесят. Это я к тому, что в жизни случается разное, и самое, на первый взгляд, невозможное как раз и реализуется, а резонное и вероятное – вовсе нет. «Немыслимое» - так назывался план военной операции союзников по Второй мировой войне, США и Англии, против Советского Союза – по счастью, не осуществлённый. Так что о немыслимом очень даже стОит думать – желательно загодя.

Совершенно ясно, и никто уж не спорит, что Майдан – это не местное явление. Это единый проект цветных революций, осуществляемых глобальным Западом, Соединёнными Штатами в первую очередь, для приобретения (или углубления) контроля над ресурсами пока отчасти независимых стран. В нашем случае – ещё и для радикального решения «русского вопроса». Притом решения почти мирного: без лишнего грохота и радиационного заражения местности.

Я не буду строить предположений, готовы ли США к разворачиванию такого сценария: у меня нет на этот счёт никаких сведений, да и ни у кого их, скорее всего, нет, а у кого есть – не скажут. А быть отгадчицей чужих мыслей я не склонна.

Скажу лишь о том, что знаю и что видно. Захоти наши американские друзья сыграть в цветную революцию – народ подтянется. Неприятно об этом думать и хорошо бы мне ошибиться, но вполне может так статься, что москвичей окажется возможно раскрутить на самоубийственный «протест». К несчастью, революции происходят в столице, а столица – это вообще специфическое место с точки зрения социально-профессионального состава населения. Вот в соседней Туле, где живут несравненно беднее, чем в Москве, – категорически нельзя, а в Москве – можно.

Не надо обольщаться высокими рейтингами Путина и внешней «стабильностью». Во-первых, высочайшие рейтинги были достигнуты на фоне «Крымской весны», а сейчас уж далеко не весна, а во-вторых, это, сколь я понимаю, общероссийские рейтинги, а революция, если и случится - то в Москве. А здесь совсем другая история, психология, другое всё.

Москва – это совершенно особый мир. Москва – не Россия. Ещё в советское время социологи отмечали, что Москва примерно на десять лет опережает большинство средних социологических показателей по стране. Но тогда Москва и страна хотя бы шли по одной траектории. Сегодня, мне кажется, Москва и вовсе «ушла в отрыв», притом совсем в каком-то ином направлении. Не только в смысле зарплат и вообще доходов – московская публика в значительном своём проценте ушла в отрыв от почвы реальности. Это ей, публике, не в укор: просто жизнь так сложилась. Впрочем, по порядку.

Кто может оказаться, выражаясь по-большевистски, движущей силой цветной революции? Ответ прост. Бесчисленные офисные сидельцы, бессчётные преподаватели, безвестные «писатели газет» и примкнувшие к ним блогеры, праздные студенты бесчисленных эколого-политологических заведений, страдающие одновременно от скуки и суеты. Имя им – легион. При всём внешнем разнообразии объединяет их всех одно – беспочвенность. Они не связаны с реальной жизнью, а живут в виртуальной, полагая эту фантастическую жизнь – самой что ни наесть реальной. Их жизнь ограничена МКАДом, за которую они выезжают разве что для поездки в аэропорт. Ездить за МКАД нечего: там убого, бедно, там воняет. Да и боязно туда соваться: там живут ватники, неуспешные пролы, лузеры жизни, а у них мало ли что на уме. Ну а внутри МКАДа жизнь, хвала Всевышнему, идёт чередом в кругу трёх К: кофе, кондиционер, клавиатура. Всё, что вне этого круга, для офисных сидельцев - обратная сторона Луны, с нею они знакомы по интернету. Эти люди не служили в армии, не ездили на картошку, не работали в стройотряде, уж про работу на заводе или на ферме и говорить нечего – всё это, принято считать в их среде, - дело нищебродов-замкадышей, гастрабайтеров и прочих таджиков. Людей «трёх К» в Москве непропорционально много, они страшно информированы, читают всё подряд, иногда даже на иностранных языках.

Такой образ и опыт жизни порождает психику воспитанницы закрытого пансиона института благородных девиц: помесь восторженности и фантастичности.
Восторженность обращена к Навальному, Прохорову, иногда даже к заполошным Пуськам и т.п. Все они обретают романтический ореол борцов с гнусной действительностью и репрессивной властью. Моя приятельница, помню, голосовала на президентских выборах за Прохорова, потому что, по её мнению, он – это что-то новое, он приведёт новых людей, начнётся новая жизнь… То, что вся деловая деятельность предмета увлечения была сплошь провальной – ничуть не смущает. Главное, чтоб была интересная движуха и что-то яркое, занятное, ну и самом собой, против Путина. Потом ровно по тем же мотивам она была увлечена Навальным в качестве кандидата в мэры. То, что герой сроду ничем не управлял и не имеет даже смутного понятия о городском хозяйстве – это пустяки. Люди трёх К вообще не восприимчивы к мысли, что надо что-то уметь: они-то по существу ничего не умеют, а ведь живут же, и даже в своих кругах почитаются едва не солью соли земли. Так что простая мысль о том, что новые, демократические власти, случись попросту не умеют управлять – их не посещает. Ну, нагонят таджиков, те всё наладят – так считается. Главное, чтоб человек был хороший, наш, рукопожатный. Это похоже на «обожание» институтки столетней давности: достаточно быть просто «дусей», чтобы вызвать восторг.
Это я про восторженность. Теперь про вторую составляющую их психики – фантастичность.

Фантастичность охватывает всю остальную жизнь, на которую не распространяется восторженность. Они не знают и не хотят знать, как растят хлеб и убирают мусор, как вообще трудно наладить хотя бы на среднем уровне бесперебойное функционирование сложнейшей современной инфраструктуры, как непросто управлять людьми. Оно и понятно: подавляющее большинство из них не пробовали управлять даже ларьком в подземном переходе. При общем убеждении, что булки растут на деревьях, а интернет возникает из воздуха – у них всегда брезгливый тон и огромные претензии к начальственным неумехам, которые не доставить им должный комфорт, которого они, как граждане мира и рафинированно образованные личности, безусловно, заслуживают. Они не понимают, как сложна нынешняя жизнь и как легко её разломать. Просто они никогда не сталкивались ни с чем сложным и уж тем более не пытались с ним реально взаимодействовать. Что с них возьмёшь – кисейные барышни…

Одно вселяет надежду. Кисейные барышни обоего пола – впечатлительны, но пугливы, как и полагается барышням. Шикни на них – и они упадут в обморок или, по крайней мере, разбегутся. Вот и надо своевременно шикнуть, не стесняясь никаких западных мнений: «как перед ней ни гнитесь, господа, вам не снискать признанья от Европы» (Тютчев), а коли так – и гнуться нечего. Жертвовать собой, даже в виде расквашенного носа или сломанных очков они не готовы. И слава Богу, что не готовы: очки-то как-никак фирменные. И дорогие.
рысь

ОЛИМПИАДА-14: КАТАСТРОФИЧЕСКОЕ ТРОЕБОРЬЕ

Гарри Каспаров считает, что сочинская Олимпиада обернётся катастрофой: ничего не успеют построить, и она не сможет состояться.

Катастрофа, реальная или предполагаемая, – один из «штатных» жанров современных СМИ, приятно щекочущий нервы обывателя, а потому товар ходкий. Вот и скорая олимпиада в Сочи рисуется в тонах самых катастрофических. Но здесь не только дань популярному жанру – олимпиада в Сочи и впрямь беда, притом многоаспектная и многослойная.

Самый поверхностный и заметный слой, о котором не говорит разве что ленивый – это кто из чиновников сколько прикарманил, отчего и распухла «цена вопроса» в процессе строительства. На этом и пропиариться заодно можно, кому требуется, потому что обличение коррупции и изобличение коррупционеров - это вполне штатный, хотя и банальный, способ саморекламы; Каспарову это тоже полезно – напомнить о себе. Оттого и популярна тема, кто сколько украл. Говорят, 30 млрд. долларов слямзили, а может, и больше. А в целом вложения в «Олимпиаду-2014» оценивают в 50 миллиардов долларов. Это 50 мостов через какой-нибудь Босфор, - как пишут в интернете. В общем, «сумасшедшие деньги», как говорил некогда Райкин. Вообще, тема кто сколько украл на наших глазах превращается в привычную тему small talk’ a, вроде погоды. И влияния на это дело у нас не больше, чем на погоду.

Но Каспарова заботит не просто воровство, а несколько иной аспект, ещё более катастрофичный: что деньги своруют, а что надо не построят. Он утверждает, что просто не сумеют построить. Физически. И олимпиада не состоится. Очень вероятно, что не построят, и не только по причине коррупции.

Не построят по обидной причине – потому что не умеют. По этой причине, а не только из-за масштабного воровства в несколько раз возросла цена некоторых объектов. Как это могло случиться? Да элементарно. Трудные грунты, в которые нужно забивать необычайной длины сваи, вначале об этом никто не думал; да мало ли что может ВДРУГ обнаружиться. Собственно, умелый и опытный человек тем и отличается от неумелого и неопытного, что первый способен предвидеть, а у второго всё случается неожиданно и некстати. Вполне допускаю, что руководители уважаемых организаций вообще не понимают разницы между строительством в разных условиях – они же не строители, они, скорее всего, юристы, или финансисты, или переводчики какие-нибудь, как у нас нынче принято, зачем им голову забивать такими-то сваями? А может, просто решили: главное – выиграть тендер, а там … там видно будет. Ну что с ними сделают – партбилет отнимут, как в совке голимом? Ясное дело – нет, значит, отсыплют ещё денежек. И ведь отсыплют в конечном счёте! Сколько угодно отсыплют, только чтоб закончить. Мораль сей басни: работать плохо - даже выгодно. Потому что владелец денег – государство – по-настоящему никого не накажет, а, будучи припёртым к стенке, под угрозой невиданного вселенского конфуза – распахнёт казну.

Это дело похуже всякой коррупции. Почему? А просто. Коррупцию обороть трудно, очень трудно, но всё-таки легче, чем одолеть некомпетентность. Не чью-то конкретную некомпетентность, а общее технологическое одичание нашего народа. А именно это сегодня происходит. Количество истинных технических специалистов сегодня сокращается день ото дня. Просто потому, что сформировать, воспитать «кадры, овладевшие техникой» (как выражался тов. Сталин), в одночасье – невозможно. Это годы и годы. Притом если начать сегодня, пока ещё остались кое-какие специалисты, могущие учить.

C нашим народом сегодня происходит то, что нередко случается с бывшими спортсменами: им кажется , что они могут сделать какое-то упражнение или движение, а они уже давно не могут. Бывшие навыки живут только в памяти, а в реальности - утрачены. Отдельные люди при подобных обстоятельствах нередко получают травмы, а народ – всё чаще сталкивается с масштабными техногенными катастрофами, вроде той, что произошла на Саяно-Шушенской ГЭС. Я говорю: «народ», а не «начальники», потому что деиндустриализация, которая идёт полным ходом, технологическое одичание - это болезнь всего народа. Как и индустрия - это не просто фабрики и заводы, НИИ и КБ, а в первую очередь умения и навыки народа. Их пустили по ветру. Няня моей дочки, к примеру сказать, была женщина-инженер, проектировавшая двадцать лет промышленные здания, а в дворниках в нашей компании – рабочий-фрезеровщик самого высокого разряда. Оба они люди пожилые, но смену они себе не вырастили. «Рулят» сегодня граждане далёкие от техники, как от луны. Настолько далёкие, что когда в 2005 году в Москве погас свет из-за неисправности в трансформаторе, это было шокирующим открытием, что у трансформатора есть какая-то обмотка и она может устроить эдакую подлянку. Такова, так сказать, деиндустриализация в лицах.

Но и это ещё не всё. У сочинской олимпиады есть более глубокий слой. Она, даже и прекрасно подготовленная (чего в реальности, судя по всему, нет и близко), АБСОЛЮТНО НИКОМУ НЕ НУЖНА. Зачем все эти дорогостоящие сооружения? Зачем взболомутили и согнали с насиженных мест жителей, зачем настроили этих уродских многоэтажек, в которых сейчас невозможно продать квартиры, потому что они никому не нужны? (Это я знаю доподлинно: наш ростовский компаньон накупил квартир в расчёте на будущую выгодную продажу, а сегодня не может продать никакими силами). И то сказать: кому охота проводить отпуск в душной бетонной коробке на каком-нибудь 14-м этаже?

Надежда превратить Сочи в международный дорогой курорт – даже не заслуживает названия маниловщины: это радикальный разрыв с реальностью. Сочи как курорт более-менее интересен месяца четыре в году, пляж там узкий и каменистый, море – грязное. Проблема канализационных стоков, сколь мне известно, так и не решена: их сбрасывают наивно – в море, в некотором отдалении от берега. Проблема эта стояла ещё на рубеже 70-х и 80-х годов; может, стояла и раньше, но я этого не помню. А ведь тогда народу было на порядок меньше. И какой курортник поедет в Сочи, когда может – в Турцию, в Грецию, на Кипр, в Болгарию, в конце концов. Дешевле, чем в Болгарии и Турции отдых в Сочи точно не будет – будет только дороже, да и хуже наверняка: коммунально-бытовое обслуживание – далеко не сильная сторона русского гения. То же самое относится к горнолыжным спускам. Кто будет ездить в Сочи при любой погоде – это чиновники, если там будет находиться высшее начальство. Но это всё-таки контингент не массовый. Сочи был интересным местом, всесоюзной здравницей, когда страна была закрытой. Когда доступен стал весь мир – расклад радикально изменился, и не учитывать этого – сущее безумие.

Олимпиада нужна для престижа страны? Уважать нас больше будут? Уважают страны, как всем хорошо известно, за должное число боеголовок, танков и авианосцев – такова порочная человеческая натура, и она не меняется со времён седой древности. В любом случае, прежде, чем пускать пыль в глаза кому бы то ни было, надо позаботиться о домашних делах. Лучше б на эти деньги завели побольше детских спортивных школ.
Не только в Сочи.

А вот во что действительно можно было бы превратить Сочи – так это в детский курорт. Превратить весь город в своего рода Артек. Поставить задачу: каждый ребёнок две недели должен провести на тёплом море. Ну, пусть сначала не каждый, а начать с жителей «северов», из бедных, сельских семей. Бесплатно или за малые деньги. Условия – скромные, но для всех. Этим, между прочим, мы гораздо вернее впечатлили бы заграницу, чем олимпиадой.
Когда-то, в самые тяжёлые годы, большевики заботились о детском отдыхе. Даже поразительно, как серьёзно к этому относились. Моя свекровь недавно вспоминала: она девочкой вернулась из эвакуации после освобождения Запорожья в 1944 году. И уже летом, ещё война шла, их нашли возможность собрать и вывезти в лагерь за город на берег Днепра – чтоб подкормить, подержать на свежем воздухе. Даже одежонку кое-какую раздали сатиновую: белый верх, синий низ. Удивительно: вокруг руины, а дети едут в лагерь. Таковы были приоритеты – здоровье подрастающего поколения. Собственно, это длилось до самой капиталистической революции: я ещё в 90-м и 91-м году отправляла сына на дачу детского сада. Так что если уж кого-то чем-то поражать – то скорее заботой о детском отдыхе. Этим, между прочим, всегда восхищались иностранцы: я когда-то подрабатывала сопровождающей западных профсоюзных делегаций, которым показывали всякие советские социальные объекты. Организация детского отдыха их поражала и восхищала. Вообще, лучшие ответы – ассиметричные. А мы – вечно подражаем… Кстати, проблема детского отдыха не решена нигде. Есть стихотворение Джанни Родари, переведённое Маршаком на эту тему:
Стишок про летюю жару и городскую детвору
Приятно детям в зной горячий
Уехать за город на дачи,
Плескаться в море и в реке
И строить замки на песке.

А лучше — в утренней прохладе
Купаться в горном водопаде.

Но если вас отец и мать
Не могут за город послать,—

На каменной лестнице,
Жарко нагретой,
Вы загораете
Целое лето.

Или валяетесь
Летом на травке
На берегу
Водосточной канавки.

Если б меня президентом избрали,
Я бы велел, чтобы в каждом квартале
Каждого города всем напоказ
Вывешен был мой строжайший приказ:

1.Детям страны президентским декретом
Жить в городах запрещается летом.

2.

Всех ребятишек на летнее жительство
Вывезти к морю. Заплатит правительство,

3.

Этим декретом — параграфом третьим —
Горы Альпийские дарятся детям

Заключенье:

Кто не исполнит приказа, тому
Будет грозить заключенье в тюрьму!


Вот такая была мечта у западных трудящихся. Мечта, которая так или иначе была осуществлена в нашей стране. Но теперь – «веселися, славный росс!» – мы вошли в клуб цивилизованных стран, а детские лагеря, наследие совка, в большинстве закрыли. Зато у нас будет международный курорт в Сочи.
.
рысь

«Там русский от русского края отвык…»

Я чувствую, обсуждение последних постов зашло в некоторый тупик, вернее, о посте забыли и стали выяснять отношения между собой. Это верный признак того, что пора написать следующий текст, тем более, что я давно собиралась. Читайте.

Недавно один пожилой человек, из творческой интеллигенции, с которым мы познакомились не слишком давно, сказал нечто, слегка меня озадачившее. «Чем больше я Вас узнаю, - сказал он, - тем больше зреет во мне вопрос: а почему Вы не уехали?» Имелось в виду: за границу. То есть что выходит: раз человек не совсем никчёмный – тут же возникает вопрос: а что он тут делает? «В этой стране», как выражаются «креативные».

Сказать по правде, у меня и желания-то особого не было – уезжать. Вернее, было, но короткое и нетвёрдое – году в 1990. Тогда была некоторая вероятность уехать с мужем- физиком. Из его среды многие тогда уехали, примеривались и мы, но – что-то нас оставило здесь. Не иначе - подсознание. А там началась новая жизнь, новые возможности – ну и уж вовсе стало незачем ехать. В начале 90-х мне лично жизнь казалась очень интересной. Мнилось, кончилась совковая убогая серость, разбежались коммуняки, вот-вот начнётся какое-то дивное развитие, и мне удастся в нём поучаствовать. Я уже где-то писала, что я была форменная дура и ничего не понимала, хотя воображала себя весьма сведущей в общественных процессах. Во всяком случае, в философско-социологических книжках я была довольно начитана, и глотала всё подряд, что находила. В общем, была позитивная такая дура. Работала на итальянскую фирму, казалось, что делаю большое дело: привлекаю иностранные инвестиции. Не какие-нибудь – промышленные. Действительно, на фоне тогдашнего развала наши индустриальные проекты казались достаточно впечатляющими. Ездила в Италию, затаривалась красивыми шмотками, которые мне удавалось находить в Падуе близ Венеции, - в общем, моя собственная жизнь была совсем не дурна. Кстати сказать, я никогда не бывала одета так элегантно, как тогда. Сейчас денег гораздо больше, а шмотки как-то не попадаются… Но я, собственно, не о том. Словом, с той поры мне ни разу не приходило в голову – уехать.

А вот под влиянием слов моего знакомого, с которых я начала, я стала вспоминать, кто из моего окружения – уехал. И оказалось, что их – немало. И ещё больше тех, кто не уехал, но – хотел бы, мечтает, но как-то не складывается.

Есть у меня подруга юности, с которой мы дружим до сих пор. Она постоянно обдумывает и никак не разрешит для себя свой личный «основной вопрос философии»: «Правильно ли мы сделали, что тогда вернулись?» Они с мужем жили за границей накануне и слегка после развала Союза, но – вернулись. Так вот правильно или нет? – спрашивает себя моя приятельница. И не знает ответа. При этом она вполне материально обеспечена здесь, муж прилично зарабатывает, она даёт уроки, переводит и без крайнего напряга тоже зарабатывает кое-что.

Многие, многие, оказывается, уехали.

Вот моя бывшая секретарша, ещё по работе с итальянцами. Милая, очень трудолюбивая девушка, училась в ГУУ, где преподавал и её отец, доктор экономических наук. Она знала массу недоступных мне вещей и даже умела слегка программировать. А уж печатала как – просто пулемёт. Семья была прокоммунистическая, мама её даже ходила на заседания ячейки КПРФ. Катя разделяла эти взгляды, а я ей разъясняла идеи Хайека, как сейчас помню. Тогда все читали Хайека – «Дорога к рабству», «Преступная самонадеянность». Недавно полистала: типично профессорская мура, отораванная от реальности. А тогда казалось!.. Просто свет истины.

Помню, она участвовала в каких-то мероприятиях КПРФ, проводившихся в те поры в Ленинских Горках, на которые у меня отпрашивалась. Что-то вроде международной тусовки левых теоретиков. Она мне потом с восторгом об этом рассказывала. Потом отец её умер – молодым, что-то до 60-ти. А Катя поехала в Испанию (она учила испанский, вообще была очень способна к языкам и знала их штук пять), встретила испанца и вышла замуж. Сейчас живёт под Барселоной, имеет дочку лет 12. Карьеры никакой не сделала несмотря на хорошее знание языка и многообразные таланты и умения. Меня это всегда удивляло: такой, как она, – в Мировом Банке работать, да ещё на приличной должности. Я видела этих международных менеджеров и аналитиков – моя Катя их вполне за пояс заткнёт. Но… как-то не сложилось. Видимо, Катя оказалась какой-то чересчур скромной, довольствовалась малым и не просила у судьбы по полной. Вот фортуна ей и не дала ничего особенного. Судьба ведь она такая: что просишь, то она и даёт. Впрочем, у Кати дружная семья, на жизнь хватает. Мама её, я слышала, сдала квартиру в Москве (у них хорошая была квартира) и живёт у дочери.

А когда-то мы спорили с Катей о троцкизме. Сегодня невозможно представить, чтобы я с теперешней моей секретаршей беседовала о троцкизме. Заговори я о об этом с любым из моих служащих – это был бы культурный шок, примерно, как если бы я попросила доказать теорему Пифагора. Нравы и интересы за эти двадцать лет изменились радикально.

Катя прижилась в Испании, а одна моя родственница – в Италии не прижилась. Вышла примерно в ту же пору за итальянского ветеринара, родила ребёнка, но года через три-четыре – вернулась. Даже язык толком не выучила – только на разговорном уровне, а так чтоб книжку или газету – это так и осталось недосягаемой вершиной. Но эта – понятно. Она ужасно много о себе понимала и приспосабливаться, приноравливаться – это казалось ей оскорбительным. А семья попалась деревенская, крестьянская. «Что я – на тракторе что ли ездить буду?» - ну и уехала. С тех пор считает итальянцев «идиотами», её мама тоже не любит итальянцев.

Вообще-то в Италии многие наши девушки вполне приживаются, там уже сложилось почти нацменьшинство – «русские жёны»: они и гиды, и переводчицы, и так – служащие в конторах, имеющих дело с Россией. Многие из этих девушек вышли за подвернувшихся итальянцев просто, чтоб уехать, и мне иногда бывает жаль этих простодушных парней – всяких там шеф-монтажников, технологов и т.п. Итальянцы, надо сказать, имеют непреоборимую тягу к русским девушкам и готовы жениться чуть не на следующий день после знакомства. И женятся, и некоторые вполне дружно живут.

Когда-то я знала в конторе крупного иностранного концерна в Москве одну симпатичную молодую девушку. Пришла она туда как-то временно: её взяли под праздник клеить поздравительные конверты, которых отправлялось неимоверное количество, и штатные секретарши не справлялись. Галя, до того работавшая нянечкой в больнице, надеясь потом поступить в медицинский. Жила она в коммуналке с одинокой мамой, а тут окунулась в иной мир и решала там закрепиться. Она ухитрилась остаться, а потом по мере сил кружила голову пожилым сотрудникам, которые ей по возможности протежировали. Почему-то именно пожилым – так, вероятно, ей казалось надёжнее. Наконец она нашла какого-то пожилого вдовца с детьми её возраста, но сравнительно богатого, вышла за него замуж и уехала. Одна конторская сплетница мне потом рассказывала, как эта дурашка Галька превосходно устроилась: живёт себе в горах и в ус не дует. Иногда спускается с гор и едет на приличной машине в местный университет изучать историю искусств. Вот что значит: человек знал, чего хочет. Судьба неизменно благоволит к тем, кто знает.

А вот школьный друг моего мужа. Он не уезжал – его увезли в подростковом возрасте родители-евреи. Ехали вроде в Израиль, а оказались в США, в Нью-Йорке. Он закончил университет, что-то по программированию, работал по профессии, прилично зарабатывал, но почему-то мечтал вернуться. Как только это стало можно – вернулся. Может, ему казалось, что в России открываются какие-то совершенно гигантские возможности. Господи, как его встречали! Просто за то, что американец. Я не говорю – женщины, вообще все. Тогда быть американцем значило быть любимцем публики. Он к тому же был парнем обходительным, контактным, с фантазией. Умел придумывать бизнесы, порой удачные.

К сожалению, он не умел доводить дело до конца и скрупулёзно заниматься собственными делами. В результате все бизнесы как-то уходили от него. Один из его подручных сегодня заметная фигура в российском бизнесе. И раскрутился он когда-то на деньги этого русско-американского еврея – назовём его Борей. Боря как-то недолго огорчался и тут же принимался за что-то другое. Плохо только, что выводов не делал и уроков не извлекал из своих деловых приключений, а потому закономерно повторял их почти дословно. Ещё у него была неудобная для делового функционирования черта – он любил всех попадавшихся на пути женщин и на всех готов был жениться. Он и женился на одной из них. Потом у него была масса романов с какими-то приезжими из провинции на завоевание столицы девушками, а жена его меж тем отбыла в Америку на жительство: для этого, по-видимому, она и вышла в своё время за Бориса. Лет шесть Боря жил с двумя жёнами – одна в Москве, другая в Нью-Йорке и как-то ухитрялся лавировать. Потом московская его прогнала, к вящему его облегчению, и он отбыл в Америку. Но не надолго.

Время от времени он снова прибывает в Москву – почему-то всегда в ранге вице-президента какой-то вполне приличной компании, но долго нигде не работает. Мы с ним не общаемся, поссорившись лет пять назад из-за одной его аферы, а которой муж потерял деньги. Сейчас, конечно, всё это утратило актуальность, и мне было бы забавно с ним повстречаться, может, и повстречаемся ещё…

Он всегда на плаву, но ни богатства, ни даже прочного положения в бизнесе он не достиг: и то, и это, а по сути – ничего. Жена его, сколь я понимаю, бросила. Вряд ли его это сильно огорчило. Боря типичный «ни в городе Богдан, ни в селе Селифан»: русский в Америке и американец в Москве, пытавшийся «срубить бабла» на этом своём промежуточном положении, что вроде и удавалось временами, но ничего основательного и прочного, сколь я могу судить, не получилось.

А вот родители его, бывшие советские евреи, довольно успешно проработали всю жизнь зубными врачами – сначала в СССР, а потом в Штатах.

В ближайшие дни расскажу о судьбах других уехавших.
рысь

РОСТ ИЛИ РАЗБУХАНИЕ

К 2025 году Москва станет самостоятельной силой на глобальной
экономической арене. К этому времени в ней будут проживать 20% россиян,
территория города увеличится в 2,5 раза, а в общем объеме ВВП России на долю
столицы будет приходиться около 25-30%. Такой прогноз в рамках первого
российского конгресса "Рост, инновации, лидерство" дала вице-президент Frost
& Sullivan в Центральной и Восточной Европе, России и СНГ Беатрис Шеперд.


Такое предположение кажется мне вполне правдоподобным. Во всяком случае, дело к тому идёт. Разумеется, размышляя о всякого рода прогнозах, предположениях и предсказаниях, надо всегда помнить, что ни один из прошлых прогнозов, особенно касающихся глобального развития, не сбылся. История смеётся над попытками слабого человеческого разума разгадать её пути и замыслы. Люди ведь как предсказывают? Прикладывают линеечку к графику, изображающему какую-то там важную тенденцию и продлевают его, график, в будущее. Совместив пару-тройку графиков (смотря по трудолюбию аналитика), получаем глобальный прогноз. Но жизнь развивается не по графику. По графику даже поезда не ходят. Очень часто в дело вступают неучтённые силы, которых даже и не было раньше, а старые силы меняют свой вектор – разное вообще бывает. Так что все предсказания следует снабжать оговоркой: если сохранится современная парадигма жизни. Даже не тренд развития, а именно парадигма жизни.

Что главное в парадигме? Господствующее чувство жизни. Определить, что это такое, не так-то просто, но именно от этого всё и зависит. Чувство жизни – это как человек отвечает на такие с виду простые вопросы: есть ли у него в жизни цель? Надо ли стремиться к чему-то большому или просто жить себе как живётся? Можно ли вот так взять и переменить, перестроить жизнь – свою, семьи, страны? Или всё это пустой романтизм, а умному человеку нужно позаботиться о своём тёплом и уютном местечке, чтобы дожить до конца отпущенного века. Кажется, что это личное дело каждого и вообще пустопорожнее философствование, а на самом деле – от этого зависит и экономика, и вообще вся жизнь.
Сегодня большинство выбирает второе – жить, как живётся. Любопытно: буквально вчера за ужином в ресторане я спросила у друга нашей семьи, университетского профессора: чего хотят его студенты, к чему стремятся. «А ни к чему они не стремятся, - ответил он без намёка на критику и вообще оценку. – Они хотят просто жить. Нормально жить». И сам профессор, сколь я могу судить, имеет такое же жизнеощущение.

Какое отношение имеет ко всему этому расширение Москвы и вышеприведённый прогноз? Самое прямое.

Происходит активное сбивание населения в кучу.
Сбивание народа России в кучу свидетельствует о двух вещах. 1) о потере народом силы, энергетики и 2) о неконтролируемости ситуации.

Когда люди чувствовали себя сильными, могучими и ощущали, что их могущество будет прирастать, а население размножаться – они двигались из центра в колонии, на освоение новых земель. Это – молодая, задорная энергетика. Колониализм, экспансия – это проявление вовне силы духа и молодой агрессивной мощи. Вообразите: на утлых судёнышках, без внятных карт, без лекарств – плыли они невесть куда искать своё Эльдорадо. В Перу, в городе Куско, недалеко от знаменитого Мачо-Пикчо, на высоте нескольких тысяч метров, где и дышится трудно из-за разряжённости атмосферы, стоит бывший испанский католический монастырь. Сейчас там гостиница, где я когда-то провела несколько дней. Ну и чего их понесло в такую даль, по-современному-то рассуждая? Обращать в истинную веру дикарей? Им это было не в лом. А сегодня нашим попам в лом дойти до школы, чтобы преподать детям закон божий. Всё как-то стало трудно, неподъёмно – несмотря на чудеса техники. Ехать куда-то? Да вы что? А комары, а клещи, а жуткие туалеты? Вот этой старческой энергетике и соответствует сбивание народа в кучу. И понять всех можно. В большом городе прожить легче. Ниже затрата энергии на единицу дохода. Больше возможностей куда-то пристроиться, выгнали отсюда – пошёл туда.

Сегодня во всех странах белого человечества тоже ярко выражены центростремительные тенденции. В Западной Европе, как и у нас, угасают, обезлюдевают деревни и маленькие городишки, народ тянется в большие города. Пришлое население из Азии и Африки селится почти исключительно в больших городах.

В России, как в стране мирового гротеска, эти тенденции проявляются с особенной силой. В России всё сколько-нибудь активное, витальное, стекается в Москву. Москву часто упрекают в том, что она-де высасывает деньги из всей страны, но это бы ещё полбеды: она высасывает человеческие ресурсы. Приезжающие в Москву учиться всеми правдами и неправдами стараются здесь закрепиться, с помощью работы или женитьбы. Сделавшие деньги провинциалы непременно покупают в столице квартиру - для себя или для детей. По-настоящему успешный провинциал – это провинциал, ставший москвичом. Тенденция эта возникла не сегодня и не вчера. Моя свекровь любит рассказывать, как она, приехав в 50-х годах с Украины в Москву учиться в институте, прилагала все усилия, чтобы стать москвичкой: дружила только с москвичами, избегала девчонок из общежития, даже московский говорок старалась перенять. Она стала москвичкой благодаря замужеству – это было возможно во все времена. А вот просто так приехать и жить в Москве было нельзя. В Москву специально приглашались или уж какие-то особо ценные работники, или приезжали так называемые «лимитчики» - рабочие на такие работы, которыми москвичи брезговали. Это были главным образом строители, но не только: в 80-х годах на ЗИЛ привозили даже вьетнамцев, что было, конечно, экзотикой, обычно обходились своими селянами. Эти люди, активно презираемые коренными москвичами, были прообразом тех мириад гастарбайтеров, которые наводнили Москву сегодня.

Но всё-таки при советской власти существовал институт прописки, который сдерживал разбухание города. Именно сдерживал, т.к. разбухал он всё равно. Помню, ещё в 70-х годах мне привелось поучиться на курсах гидов по Москве. Так вот там нам говорили какие-то деятели Института Генплана Москвы (был такой): Москва ни за что не должна перешагнуть за МКАД. Буквально через пару лет – перешагнула. Но определённое сдерживание всё-таки было.

Сегодня никто не в силах сдержать неконтролируемый рост города. Прописка отменена, как нарушающая права человека. В Москву едут со всей страны - за заработком, за приключениями, за судьбой. Неспособность властей сдержать разбухание – это частное проявление неспособности руководить жизненными процессами: идёт как-то, и ладно. Ситуация давно вышла из-под контроля, и это тоже проявление низкой энергетики.
Сколько проживает в Москве народа – толком неизвестно, вернее, есть разные точки зрения. Общепринятая - что в Москве живёт около 11 млн. Человек, в Московской области около восьми. Есть, впрочем, и другие версии. По оценке депутата Мосгордумы Антона Палеева, по состоянию на 2011 год в Москве могут проживать до 20 млн жителей. Его оценка опиралась на объёмы потребления продовольствия в городе.
Существуют оценки, основывающиеся на данных о количестве используемых SIM-карт, с учётом людей, пользующихся несколькими SIM-картами; согласно таким оценкам население Москвы может достигать 15 млн человек.
Так что, вполне правдоподобно, что ждать 25-го года и не потребуется: Москва с областью уже составляют 20% населения страны. Так что прогноз исполнился досрочно.
Что касается ВВП, то и тут прогноз правдоподобен. Тут многое зависит от того, где зарегистрированы предприятия, вносящие наибольший вклад в ВВП.
Впрочем, формально Москва и область – это разные административные единицы, хотя разговоры об объединении велись очень давно, ещё при Лужкове. Тогда был и проект полного слияния, и присоединения к Москве 30-километровой зоны – по т.н. «бетонку». Но тогда это проектами и осталось. А прошлым летом вдруг было объявлено о присоединении к Москве «языка» на юго-западе. Какова судьба этих территорий – пока не ясно.
Но помимо административных делений есть и фактическое положение вещей. Что сегодня Москва фактически, психологически? Безусловно – ближнее Подмосковье – это давно Москва. Вокруг Москвы размещаются крупные города, образующие Балашихинскую, Люберецкую, Подольскую, Химкинскую, Мытищинско-Пушкинскую агломерации. Примерно это и есть 30-км зона. Это видно по ценам на жильё: при удалении от МКАД они падают в геометрической прогрессии. А зона 10-км – это вообще продолжение города, там за малым исключением всё застроено. Поля просто застроены, а сохранившиеся леса активно вырубаются – под тем или иным предлогом. Вернее, предлог один: лес объявляется больным, некачественным или даже пустырём – и даётся разрешение на застройку. Выдача этих разрешений – главный бизнес местных администраций, потому формально входить в Москву им не с руки. А вот подгребать окрестные деревушки – очень даже. Посёлок, где я живу, несколько лет назад административно вошёл в соседний подмосковный город. Обещанных дорог у нас не появилось, зато доходное дело землеотвода пошло несравненно живее.
Москва собирает работников с расстояния примерно 50 км, но есть и подальше. У меня в компании работают люди из Павлова Посада, работала девушка из Орехово-Зуевского района. По существу всё это Большая Москва.
Она становится всё обширнее и всё менее пригодной для жизни. Уничтожается зелень, остатки лесов. Когда-то в 30-е годы, когда принимался первый генплан Москвы, обсуждался вопрос об озеленении. Была высказана идея устройства бульваров и зелёных островков во дворах. Но учёные-ботаники объяснили, что деревья плохо растут, когда их мало. Надо оставлять в городе значительные куски леса, зелёные клинья, которые входили бы в город; они-то и будут вырабатывать потребный для жизни кислород. Так сохранилось Измайлово, Терлецкая дубрава и многое другое. Тогда при развитии города сносились окрестные деревни, давшие названия Московским районам. Сегодня деревню так просто не снесёшь, у людей частная собственность на землю. Людей подвинуть нельзя (или, по крайней мере, трудно), а бессловесные деревья – пожалуйста. Подмосковные леса - рубят. Лесистый участок «с вековыми соснами» под застройку можно купить сегодня даже на сверхэлитной Рублёвке, не говоря уж о местах попроще. Вообще, объявления в журнале «Недвижимость и цены» - исключительно увлекательное чтение, почище любых аналитиков.
Так что ходом вещей Москва и область уже объединились. И активно формируется необозримый город-монстр, эстетически уродливый и непроезжий. Я живу на расстоянии 14 км от офиса. Не всегда удаётся проехать за час. Еду и с опаской оглядываюсь на новый район, что вырос прямо возле кольцевой: то ли ещё будет. Новые и новые гигантские районы навешиваются на тоненькие ниточки старых дорог. Метро, которое начинает вылезать за МКАД, мало на что способно повлиять: строительство всё равно опережает возможности транспорта.
Лучше всего, если бы это была «большая деревня», какой Москва и была сто лет назад. Если бы люди жили не в бетонных коробочках, расположенных в гигантских, необозримых миллионнооконных монстрах, а в домиках до пяти этажей, а то и вовсе в коттеджах – тогда это ещё туда-сюда. Собственно, в странах, которые кажутся нам образцовыми, огромных домов нет. Жилые высотки массовым образом встречаются в Китае, в Корее, в Сингапуре, ну и, конечно, в Гонконге, где земли почти что вовсе нет. Видела я и город, состоящий сплошняком из одно-двухэтажных коттеджей, - это Йоханесбург. После победы над апартеидом он несколько обветшал, но всё равно остаётся симпатичным.

Но это относится, скорее, к сфере мечты, чем практики. На практике застройщики стараются выжать максимум из небольшой площади. Так что ожидать можно именно бетонных монстров. Это и есть то, что произрастает само собой – на почве низкой энергетики и глобального попустительства.
рысь

ЕЗДА В ЗАМКАДЬЕ: ЕГОРЬЕВСК – ч.1.

Вчера побывала в прошлом – в своём личном. Хотя как посмотреть – отчасти и в общем нашем прошлом. Попросту говоря – съездила в Егорьевск, где жила в детстве, где пошла в школу. Родилась-то я в Коломне, но там ничего не помню, хотя и бывала впоследствии. А вот в Егорьевске не была ни разу.

Долго собиралась и вот – собралась. Странное дело: до Егорьевска 80 с чем-то км, но кажется необычайно далеко. А до Западной Европы – всё-таки побольше – и вроде близко, почти рядом. До того же Ростова 1000 км, а от Ростова до нашего хозяйства ещё км 120 – и пара пустяков доехать. А Егорьевск – такая даль… Не только время, но и пространство имеет мощную психологическую составляющую. Далеко-близко – это не географическое, а скорее психологическое явление. Помню, когда-то шведы, мои поставщики, впервые попав в Россию, удивлялись: думалось, даль несусветная, а оказалось – два часа лёту. И это не зависит от транспорта: какой особый транспорт в Егорьевск – машина, Егорьевское шоссе. Кстати, нам и от дома довольно удобно. А вот ощущение такое, что совершила какое-то необычайное путешествие. Ну, по порядку.

ЗАРАСТАЕМ
Общее ощущение такое, что Егорьевск зарастает. Чем? Мелколесьем, кустарником, лопухами. В нашем климате вообще всё покрывается лесом, если с ним не бороться, не рубить. Недаром наша зона называется лесной. При прекращении человеческой деятельности – восстанавливается естественный ландшафт. Как в Сальском районе восстанавливается степь, а вот деревья нужно сажать, выхаживать – сами не растут.

Как знать, может, будущий археолог будет находить остатки древних городов и поселений в лесах. И будет писать в своих отчётах: обнаружены остатки завода и посёлка при нём, относящихся к середине ХХ века. Что именно производил завод – установить не удалось. Лес покрыл склон Оки в деревне, где я когда-то жила в детстве. Он же наступил на пространство перед моим бывшим домом в Егорьевске, но о доме чуть позже.

Как-то года два назад слышала я лекцию в Политехническом музее каких-то двух географов, обследовавших Костромскую область с точки зрения сельского хозяйства. Впечатлило вот что: они постоянно находят в лесах свидетельства хозяйственной деятельности людей с XVI до начала ХХ века. А потом всё было брошено и заросло. Сейчас принято во всём винить российский климат. Некоторые радикальные мыслители домыслились до того, что В России вообще никакая хозяйственная деятельность невозможна, потому что полгода зима. А наши прадеды этого не знали, не видали земель с лучшим климатом – вот они и возделывали ту землю, что Бог послал, лошки старорежимные. Всё зависит от энергетики народа, от его духа. Если дух наступательный, дух экспансии, роста, расширения – никакой климат не помеха. А пенсионеру – вон давление атмосферы изменилось – он и лежит-охает.

Сегодня мы живём в пору пенсионерской энергетики, нам всё трудно. И постепенно зарастаем. Это рядом с Москвой или даже в самой Москве, где дорогая земля, где строят дома не продажу, - вот тут постоянно случаются экологические скандалы: вырубили рощицу под строительство, деревья валят – гаражи строят. А отъедешь чуть – сразу чаща. Притом посреди города. Как-то в дочкиной «Родной речи» прочитала стихотворение Валерия Брюсова. Оно там проходило под рубрикой «осень», а оно вовсе не об осени. Оно об осени жизни и предчувствии какой-то будущей катастрофы. Смены цивилизаций. Вот оно:

ДАЧИ ОСЕНЬЮ

Люблю в осенний день несмелый
Листвы сквозящей слушать плач,
Вступая в мир осиротелый
Пустынных и закрытых дач.

Забиты досками террасы,
И взор оконных стекол слеп,
В садах разломаны прикрасы,
Лишь погреб приоткрыт, как склеп.

Смотрю я в парки дач соседних,
Вот листья ветром взметены,
И трепеты стрекоз последних,
Как смерть вещающие сны.

Я верю: в дни, когда всецело
Наш мир приветит свой конец,
Так в сон столицы опустелой
Войдет неведомый пришлец.


Вот с таким примерно ощущением я ходила по Егорьевску. Он не разрушен, не разбомблен, местами даже благообразен, но это благообразие угасания. Странным образом, в дымящихся развалинах может быть больше жизни, чем в благообразной старости угасания. Конечно, маленькому человеку благообразное угасание однозначно предпочтительнее дымящихся руин. Но это всё присказка – теперь сказка.

СОВЕТСКАЯ УЛИЦА, ВЕДУЩАЯ В ПРОШЛОЕ

Через весь город тянется центральная улица – разумеется, Советская. Она и тогда была Советской, и теперь Советская. Забавно, что в некоторых местах Советские улицы в начале 90-х переименовали в Демократические (как у нас в посёлке, где я теперь живу); Егорьевск эта участь миновала.

Я жила на этой самой Советской под номером 37. Номенклатурный дом, директорская квартира. Дом четырёхэтажный, сталинский, с парадным и чёрным ходом. Дом заводской (тогда был) – теперь ничейный. По фасаду кое-где маленькие балкончики с пухленькими столбиками ограждения. Их каждый сезон красили в белый цвет, вероятно извёсткой, как деревья белят. Перед парадным – стояли два каменных вазона, в которые высаживались настурции. Я нашла уголки асфальта, где они стояли. У нас на балконе был наискось перекинут деревянный ящик, куда мама тоже высаживала настурции. Получалась целая шапка рыженьких цветочков.

Перед домом был разбит красивый сквер, не лишённый усилий ландшафтного дизайна (правда слова такого тогда не знали; как называлось? – наверное, «планировка сквера»). Было там две большие клумбы с цветами. Точный состав цветов не помню, но точно было много разноцветных ромашек с листьями наподобие морковной ботвы. Ближе к осени, до самого снега цвели бархотки. Что-то ещё было, но не помню. По периметру сквера были насажены деревья. Много было «американского клёна», как это называлось в наших кругах: дерево со сложными листьями и семенами-самолётиками. Наверное, в те времена это дерево было модным и необычным: не какая-то там тебе тривиальная берёза, которых в лесу полно. Это дерево в наших лесах не растёт. А посадишь – растёт за милую душу. Вокруг клумб вились посыпаемые жёлтым песком дорожки. Значит, кто-то посыпал… Командовал всем управдом, он сидел прямо в нашем подъезде, в полуподвале, детей им пугали: вот придёт управдом… Там и сейчас какая-то контора по управлению домом, но до эффективности управдома им далеко. Вдоль тротуара улицы Советской – деревья. И ещё вдоль улицы – газончик и тоже то ли кусты, то ли тоже деревья. То есть вдоль улицы была симпатичная такая аллейка, отгороженная литой чугунной низкой оградкой. И я её нашла! Почти совсем вросшую в землю – но нашла. И такая была радость, словно я археолог, откопавший особо ценный черепок.

КАК МЫ ПРЫГАЛИ

Сегодня этого сквера нет и в помине. Нет, не вырубили – совсем наоборот: оставили всё, как есть. И природа образовала на этом месте форменную чащобу. Может, они и лучше – биомасса вырабатывает кислород. Бывший асфальт существует скорее в виде воспоминаний, хотя дорожка, по которой моя приятельница Люся М. гоняла на велосипеде, осталась, но сегодня ей пришлось бы гонять в сплошном зелёном коридоре. На этой же дорожке мы резались в классики и прыгали через верёвку. У всех были резиновые прыгалки. Игр было в основном две: в «школу» и «нагонялы». Нагонялы были просты. Сначала одна девочка прыгает покуда на зацепится и не прекратит. Все считают прыжки. Дальше следующая должна пропрыгать столько же – это называется «согнать» - и тут же «нагнать» на следующую участницу. Счёт шёл на сотни. Представляете, какой подвижный образ жизни мы вели, и это просто так, нуль отсчёта, помимо всяких кружков-секций, куда многие ходили в школьном возрасте. А «школа» – это было потруднее. Там девчонки показывают друг другу сложные, можно сказать, фигурные, прыжки, а те должны повторить и «задать» следующей какое-нибудь заковыристое задание. Помню, у меня долго не получалось прыгать со скрещенными руками – в петлю. Когда снова распрямляла руки – верёвка за что-то зацеплялась, и я останавливалась. Потом научилась – и вперёд и назад. Как-то раз, будучи уж более чем зрелой тёткой, увидела у нас в посёлке девчонок со скакалкой. Попросила попробовать – и смогла. И вперёд, и назад. Даже не особо запыхалась. Девчонки удивлялись: они не умеют, а старушка сумела – чудеса. Но тогда мы достигали в этом деле необыкновенных вершин. Про это поветрие хорошо написала Барто в стихотворении под названием, кажется, «Верёвочка». Именно так всё и было. Отдельный пункт программы: двое крутят, одна прыгает. Очень ценились крепкие и тяжёлые верёвки-канаты. Особое мастерство – «влетать с волны», т.е. запрыгивать в крутящуюся верёвку, когда она крутится не в твою сторону, а наоборот. Осваивали, гордились достижениями.
Отдельная песня – классики. Чуть просохнет асфальт – и пошло. Не простое дело, требующее глазомера и координации. Высоко ценились хорошие биточки – гуталиновые банки, набитые землёй. У жительниц нашего подъезда были и специальные «зимние» классики. В нашем парадном пол был украшен орнаментом – квадратами; не помню, сколько их было. Зимой парадый вход заколачивали, чтоб не выпускать лишнее тепло, люди ходили через двор. И вот в подъезде, рядом с парадной дверью, образовывалась маленькая площадка, где можно было невозбранно прыгать. Биточку, конечно, не бросали, а просто каждому квадрату присваивался номер, и надо было, не передвигая ног внутри квадрата, пропрыгать по всем номерам. Эти классики существуют, по-моему и сейчас. Там девять клеток 3х3 плюс одна дополнительная десятая, выступающая вперёд. У нас было их, кажется восемь, но всё равно интересно.

Мне очень хотелось увидеть парадное и эти клетки, но – не удалось. Парадное забито навсегда, жильцы ходят только через чёрный ход, а то пространство, где мы когда-то прыгали, отгорожено и там свален какой-то хлам. Сараев им мало… Кстати, о сараях.

«А У НАС ВО ДВОРЕ»

С задней стороны дома был, как полагается, двор с хозяйственными постройками. Конкретно – с сараями. Они и сегодня стоят. Потемнели от старости, но – стоят. В моё детство там хранились дрова. Отапливался дом котельной в подвале, котельная была на угле. Куча угля всегда лежала на дворе. А может, это был шлак. Упасть «на угле» было очень больно, к тому же он въедался в разбитые коленки. Но помимо центрального отопления была печка-плита на кухнях и дровяная колонка в ванной. Молодёжь, наверное, не представляет себе, что это такое. Это такая маленькая чугунная печурочка (как сегодня модно в дизайне), которая нагревает воду в большой ёмкости – и вот тебе горячая вода для душа или для ванны. Мытьё, конечно, было неким действом, но ничего, справлялись, грязными не ходили. А на кухне была плита размером со стол, сверху конфорки, внутри горят дрова. Верхняя чугунная поверхность нагревается, можно готовить. С газом, конечно не сравнить: нельзя регулировать нагрев. Такие печки в прежние времена были во всех странах, были и полностью чугунные. Такую видела в Голландии. Впоследствии к ней был подведён газ, а сама оболочка – осталась. Запало в детской памяти, как в егорьевской печке после новогодних праздников сжигали скелетик новогодней ёлки.

Дрова хранились в сараях, у каждой квартиры – свой отсек. Между сараями зимой заливались горки – там было повышение местности. Мы катались на фанерках. Моя фанерка была от ящиков, в которых приходили посылки от бабы Саши из Тулы. Она, учительница начальных классов, всё старалась как-то поддержать свою дочку (мою маму), которая была вообще-то женой директора завода, да и сама работала инженером. Но бабушка непрерывно слала то яблоки из своего сада, то вязаные самоделки (очень красивые), то дефицитную гречку ( у нас её почему-то не было, а у неё была; не знаю, почему), то полезные для моего развития книжки. Иногда среди дров в сараях попадались гладко обструганные штуковины дивных фасонов – модели с завода, по которым лили заготовки. Мы, дети, их собирали и использовали в качестве кукольной мебели. Авангардная получалась мебель. Я даже обклеивала эти штуковины цветной бумагой.

В тёплое время между сараями в укромных местах закапывали так называемые «секретики» - красивые штучки (цветы, конфетные фантики) покрывались осколком стекла и закапывались, а место замечалось. Можно было откопать и полюбоваться, и показать любимой подруге, и ни в коем случае не показать той, с которой в данной момент «не водишься»: на то и «секретики». Мальчишки лазили по крышам сараев, но лично я не лазила. Так что сараи играли роль далеко не только вместилища дров.

А потом стали проводить газ. Первым делом велели разобрать печку; ходили мужики и рушили печи. Бабушка, за долгую жизнь наслышавшаяся всяких начальственных обещаний, объявила, что она разбирать печь не даст, а обязуется сама это сделать при необходимости за одни сутки. Мужики отстали. Соседи, радостно возмечтавшие о газе, печь порушили при первых разговорах о газе и долго ещё стряпали на керосинках, потому что газификация затянулась. А бабушка сдержанно гордилась своей прозорливостью. Наконец установили плиту и газовую колонку в ванной: мойся – не хочу.

Ванная у нас была огромная по тем временам – с окном и со столом, на котором мы с папой печатали карточки. Занавешивали окно байковым одеялом, включали красную лампу (она не засвечивает плёнку). Помню, я собственноручно окунала карточку в проявитель-закрепитель, а дальше в ванну, наполненную водой. Они там плавали, а потом сушились на верёвке на прищепках. Печатать карточки было счастьем. Вот проступает картинка летнего дня на берегу реки, вот я, вот баба Саша, вот мы на лодке плывём «на ту сторону» - на пологий песчаный берег Оки, где хорошо загорать, играть в песок… Многие из этих фотографий сохранились, но, к сожалению, они потускнели и расплылись. Не понятно, почему совсем старинные фотографии сохраняются, а более поздние, лет сорока-пятидесяти – расплываются и в сущности гибнут.

«ДИРЕКТОРСКАЯ» КВАРТИРА

Мне повезло: удалось проникнуть в свою старую квартиру. Я заговорила с первой попавшейся тёткой во дворе, она оказалась старожилом дома и одновременно дочерью бывшей секретарши моего отца. Бывшая секретарша, кстати сказать, жива и, по словам тётки, помнит о моём отце как о «самом умном директоре», как она выразилась. Она, естественно, знала теперешнюю обитательницу бывшей моей квартиры, позвонила в квартиру по домофону и составила мне некоторую протекцию. Так я попала в свою старую квартиру. Кстати, в нашей профессиональной подготовке продавцов есть такой артикул – как заговорить с незнакомцем. Мне, конечно, далеко до мастерства наших продавцов, но и я вот – смогла.

Бывшая моя квартира производит и сегодня очень достойное впечатление. Напоминает квартиру моих свёкров возле ВДНХ, тоже сталинской архитектуры, 53-го года постройки. Всё-таки высокие потолки придают ощущение какой-то торжественности и аристократизма помещению. Высота там, видимо, 3-20 в чистоте. Со времён, что я там жила, особо ничего не изменилось, только дощатый пол покрыли уродским линолеумом, да ещё разным в разных комнатах. Сохранилась лепнина карнизов, белые филёнчатые толстенные двери с ручками-скобочками, каких теперь уж не бывает. Двери свежепокрашенные, как и перепончатые окна. Удивительно, что сохранились окна. Вот делали!

Квартира очень солнечная. Как это ей удаётся быть солнечной, выходя на две противоположные стороны – не поняла. Большая комната (так сказать, «зала») и бывшая моя с бабушкой выходят на Советскую. Вышла на балкон из большой комнаты: внизу лес, что разросся на месте сквера (это второй высокий этаж). А дальше – горсад и опять какая-то зелень. Спальня (у нас тоже эта комната была родительской спальней), ванная, кухня – выходят во двор. Но если не смотреть вниз на не слишком презентабельный двор – то на Кремль. Да, у нас там есть самый настоящий кремль – краснокирпичный старинный монастырь с башенками под стать кремлёвским, очень красивый и очень запущенный. Теперь его ремонтируют, восстанавливают. Раньше в монастыре помещалось училище ГВФ (гражданского воздушного флота), готовили лётчиков, техников. Учились там и негры из Африки – красивые, лоснящиеся, белозубые, уважительные «гуталины». Горожане относились к ним с симпатией, тогда было принято симпатизировать Африке, сбросившей с себя цепи колониализма. Даже были куклы- негритята с кусочком натурального каракуля вместо волос. Некоторые девушки выходили за негров замуж. Никто их не обижал – ни негров, ни девушек. Однажды, помню, мы с бабушкой гуляли в горсаду. Мне было лет шесть. К нам подошёл громадный негр и попросил у бабушки разрешения сфотографировать меня, как типичную русскую девочку. Я и впрямь была типичная: упитанная, белобрысая, с толстой светлой косой. Бабушка разрешила и даже задала негру несколько светских вопросов о его стране и будущей специальности. Потом негр спросил наш адрес и через несколько дней в почтовом ящике я нашла свою фотографию, прилично сделанную. Такие вот были идиллические времена. Потом, когда читала про арапа Петра Великого – представляла того негра.

Часть монастырской территории возвращено монастырю, а часть ( и бОльшую) занимает всё то же училище под именем колледж гражданской авиации. Стоит памятник Чкалову, который, кажется, родился в Егорьевске и учился в бывшей моей школе. Когда-то мы ходили в училище на ёлку, потом ещё приезжал кукольный театр и показывали «Волшебника Изумрудного города».

Квартира моя бывшая - словно оттуда, из 60-х годов. А эстетика даже и из 50-х, наверное. Единственное заметное изменение – стены оклеены цветастыми обоями. А тогда были крашеные. Посреди стены шла узенькая горизонтальная полоска. Что выше полоски - было окрашено в более светлый тон, а что ниже – потемнее. Моя комната была в жёлтых тонах, родительская спальня – в зелёных, а вот «зала» - не помню.

В квартире одиноко живёт старушка Елена Николаевна, вдова одного из директоров того самого завода, которым в незапамятные времена руководил мой отец. Её сыновья уехали работать в Коломну, на подобный завод, который ещё жив. Квартира эта была – директорская. Вероятно, самая лучшая в доме, но, с другой стороны – выше и ниже были точно такие же. В моё время многие квартиры были коммуналками. В 90-е квартиру, понятно, приватизировали, а дом перестал быть заводским, а стал – как все. Что значит «директорская квартира» - я, по правде сказать, не понимаю. А если человек переставал быть директором – его что, выселяли? Вероятно. В знаменитом производственном романе Галины Николаевой «Битва в пути» уволенный директор освобождает директорскую квартиру; вероятно, так и было. В сущности, это был единственный способ создать, с одной стороны, приличные бытовые условия для руководителей, а с другой – не дарить по квартире каждому, кто сподобился порулить чем-нибудь хоть недолго. В современные гуманные времена именно так, похоже, и происходит: чиновник, приезжающий из провинции, министр какой-нибудь, получает казённую квартиру в столице и в ней же и остаётся навсегда, прекратив быть министром хоть на следующий день.

Я ещё при советской власти наблюдала бывшие номенклатурные дома. Они поддерживаются в приличном состоянии лет 15, пока начальники, которые были в них заселены, работают на своих начальственных местах. А дальше они становятся пенсионерами или вовсе умирают. И становится этот прежде авантажный дом домом престарелых, «бывших» людей вперемешку с их почти поголовно никчёмными потомками. Советская номенклатура порождала изумительно слабое и абсолютно несамоходное потомство. Почему уж так – не знаю. Винер Зомбарт писал, что аристократия выродилась за 10 веков, буржуазия – за три века. А вот советская номенклатура, добавлю я, вырождалась прямо в следующем поколении. Исключения есть, но они не отменяют общий тренд. В потомках номенклатуры с юности заложен дух пенсионерства. Такие дома я видела и на Кутузовском проспекте, и в Центре Москвы. В них есть что-то жалкое и унылое.

Этот же дух покинутости – и в бывшем моём доме в Егорьевске. Никому до него дела нет, а у жильцов нет денег ни на какие ремонты, разве что на домофон. Домофоны, по моему делает какой-то военный завод: они настолько крепки, что запросто можно десантировать без парашюта. Наверное, так и надо. Необычайная крепость всего позволяет дому не развалиться. Всё крепкое: ступени, плитка пола, загибающиеся от этажа к этажу сплошные перила… В подъезде всё те же крючки, на которых когда-то висела, видимо, батарея. Мы их звали «казакрючки» - помесь «крючков» и «закарючек». Проводка неопрятно змеится по поверхности. Наверняка тех ещё времён. Того и гляди – что-нибудь замкнёт и загорится.

Елена Николаевна радушно приглашала остаться на чай и хоть на ночь – скучно старушке. Договорились, что я когда-нибудь ещё приеду. А вдруг?

Вышла из квартиры и спустилась во двор.
Двор вытоптан, а при мне, кажется, был покрыт травой. Впрочем, понятно: тогда не было машин. Прошла по соседним дворам. Там много разросшихся деревьев, но так же неопрятно и неприютно. Никто даже помыслить не может о благоустройстве, о порядке, о красоте. Наш народ всё это ценит, но это может прийти только сверху, от начальства. Самоорганизации нет и в помине. В 60-е годы жильцов организованно выводили на воскресники по уборке территории. И я, помню, ходила. Даже однажды доверили красить вазон. Такое вполне возможно. Но чтоб сами – это утопия.

Прошла к соседнему, розовому, дому. Его так и звали – розовый. Он и сегодня розовый. Свиноватый слегка, но, безусловно, розовый. В него я бегала за хлебам, покупала вкуснейшие сайки и серый «кирпич», похожий на срезе на губку. Ещё там продавали кукурузные хлопья в сахаре (такие сейчас продаёт Нестле в больших коробках). А те, давние, были в маленьких коробочках. А на коробочке была изображена девочка, которая поднимает эту самую коробочку, а Буратино тянется за нею. Стоило 7 копеек, было вкусно. Бабушка неохотно давала деньги на хлопья: аппетит перебивать. Тогда как раз была вакханалия кукурузы: на плоском берегу Оки, где мы загорали летом, было кукурузное поле. Початки были маленькие, но на силос, наверное, годилось. Мы изготовляли из них кукол: плели косы (на каком-то этапе кукуруза выпускает что-то вроде волос). Даже леденцы на палочке делали в то время в форме кукурузного початка.

Любопытно, что в «Розовом» по-прежнему расположен продовольственный магазин и принадлежит он какой-то хлебопекарной организации, что явствует из вывески. Внутрь я не заходила, а вот крыльцо меня поразило. Наверное, когда-то это и было одним из тех самых «архитектурных излишеств», о котором говорилось в знаменитом постановлении ЦК, с чего начались хрущёвские пятиэтажки. Крыльцо было красивое, очень импозантное, как в сталинских высотках, но пропорционально меньше, конечно. Это был торжественный вход в дом. И что же? Этим крыльцом перестали пользоваться, оно, понятно, обветшало своими вертикальными конструкциями, а горизонтальные – просто исчезли, превратившись в землю. Они покрылись нанесённой землёй, на них выросла трава и крыльцо перестало существовать. «Всё в землю ляжет, всё прахом будет». Дом вполне жилой, но парадный вход людям не нужен, они ходят через чёрный ход, со двора. И торжественное крыльцо – умерло. Во всём окружающем сквозит: «Чай не баре, сойдёт и так». Нет даже тени мысли, что можно жить элегантно, красиво, что можно, например, не лепить свои объявления на стенку, как попало, а завести, страх сказать, доску объявлений.

Не могу принять возражения, что это-де старые дома. В Италии, в Германии я видела вполне исправные дома 18 века, и это не предел. Живут люди и в доме, где якобы жил легендарный Ромео во Флоренции, цел дом Данте. В Амстердаме, на болоте, в тумане, под вечно моросящим дождём целы и исправны дома 16-го века, и там живут люди.
А у нас в приличном сухом климате всё разваливается через 50 лет.


Есть в Егорьевске и новые дома, есть и коттеджи, в том числе и в центре города, по другую сторону Горсада. Близко я с ними не познакомилась. Пора уже было уезжать, чтобы добраться засветло, а то вдруг пробка какая. Завтра допишу про школу и выложу фотографии.

ГОРСАД

Я вышла со двора, пройдя там, где когда-то были металлические ворота. Теперь ворот нет. У этих ворот меня ждал мой враг Андрюшка С., чтобы обозвать «пышненькой девочкой» или ещё оскорбительнее – «атомной бомбой». СССР в те годы активно боролся за мир, и я неоднократно видела в газетах карикатуру на атомную бомбу. Неужели я такая гадкая? Андрюшка – не просто враг, а хуже: с ним полагается дружить, потому что он сын родительских друзей. Его отец приехал из Коломны вместе с моим и стал его заместителем – главным инженером. У Андрюшки брат – Сашка, старше, чуть не в шестом классе, совсем большой. И Андрюшка старше меня на пару лет. Родители дружили с этой семьёй всю жизнь, они тоже переехали в Москву, братья закончили Станкин, ездили за границу налаживать продаваемые туда станки. Встретилась я с ними в новой жизни при таких обствятельствах: его мама попросила мою, чтобы я куда-нибудь его пристроила. Я тогда работала на итальянской фирме и кое-как пристроила возить итальянских специалистов из аэропорта в Тулу, где у нас шёл проект. Отцы наши умерли, и на дворе была совсем другая жизнь. И вот этот Андрюшка, уже почти пожилой дяденька, как-то сказал мне: «А ведь мать моя так мечтала кого-нибудь из нас женить на тебе, да вот – не вышло». «А ты помнишь, как обзывал меня атомной бомбой?» - спросила я. Он ничего не помнил. Атомная бомба какая-то…

Возле несуществующих ворот – боковая стена дома, где на первом этаже нет окон. У этой стенки мы играли в мячик. Затейливая игра: надо было кинуть об стенку. Что-то сказать и проделать какое-то движение: повернуться на 360 гр.. отбить сложенными лодочкой ладонями, пропустить под поднятой ногой… Начинаешь и выполняешь всю программу, пока не ошибёшься. Последовательность движений все помнили наизусть. Ошиблась - отдаёшь очередь следующей. Задача – быстрее выполнить всю программу. Магазин, когда-то книжный и писчебумажный. Там я покупала тетрадки и перья – в первом классе для почерка заставляли писать макательными перьями. Почерк у меня заурядный, но я до сих пор могу написать весь алфавит идеальный прописным почерком. Даже с подобием волосяной линии. Равным образом помню и чертёжный почерк. Почерк – это что-то вроде шагистики в армии: само по себе бесполезно (уже сто лет официальные бумаги от руки не пишут), но учит дисциплине. Сегодня каллиграфии в школе внимания не уделяют. Вообще. Дочка пишет так, словно никогда не училась писать. (Сын ещё так-сяк, не зря его сестра обзывает «прошлый век»). Там же были книжки. Помню, счастье покупки новой книжки. Они не были такими красивыми, как сегодня, но, помнится, были общедоступные, по 5-10 копеек массовые серии: «Мои первые книжки» и, кажется, «Книга за книгой». Эти были всегда. Там купили книжку Виталия Бианки о животных. На обложке картинка была покрыта светящейся краской, изображавшей искрящийся снег, казалось, дивно красиво. Эта книжка осталась до сих пор, читала её своим детям. Сейчас на месте книжного что-то другое. А вот ограждения витрин трубами – сохранились. Мои подружки на этих ограждениях висели и даже ухитрялись перекувырнуться. А у меня это не получалось никогда: я была крупная, толстоватая и чересчур рослая для такого экзерсиса. Потом похудела, но никогда не умела выделывать многое из того, что легко давалось подружкам. Правда прыгучая была – до ужаса. Мы исступлённо прыгали – и в классики, и через верёвку. С волны. Сейчас это утрачено. Почему-то в середине 70-х перестали прыгать через верёвку. Она сначала заменилась резинкой, а потом исчезла вовсе. И в классики больше не играют.

А по ту сторону Советской – т.н. Горсад. Он и сейчас там же. Небольшой, но в детстве страшно привлекательный – хотя бы тем, что туда запрещали ходить без взрослых, но мы всё равно ходили. Там и «зелёный театр», где летом крутили кино, и танцплощадка, и детская площадка, и мороженое. И скульптуры. Я очень любила скульптуру оленя. Я с нею дружила и считала, что олень настоящий, только заколдованный. По ночам он оживает и щиплет травку на окраине парка. Теперь оленя нет. И слова «горсад» тоже нет – называется просто «парк».
Вход в горсад – тяжёлый, помпезный, ЦПКИО в миниатюре, а ограда лёгкая, прозрачная. Всё это так и осталось. Съела мороженое, сделанное в Вологде, напоминающее вафельный стаканчик за 19 коп., очень вкусное, и посетила туалет за 10 руб., оказавшийся очень чистым, возможно, ввиду редкости посетителей.

Побывала я и возле своей школы. И ещё немного в Гжели – это на полпути из Москвы в Егорьевск. Об этом постараюсь написать завтра.
рысь

ГОНКОНГ: гроза, туман и выставка

В Гонконге почти все девушки и не слишком старые женщины – блондинки.

Не в том, конечно, смысле, как мы привыкли, а в своём – азиатском. Азиатские блондинки – черновато-рыжеватые. Если воздействовать перекисью водорода (а все высокотехнологические снадобья для превращения в блондинок содержат это пошлое вещество, известное со времён Мерлин Монро и продававшееся в совковых аптеках по цене 2 коп.), так вот если воздействовать на чёрные азиатские волосы перекисью водорода, то получается – морковка. Наши мужчины так и называют азиатских уличных чаровниц – «морковки». И правильно – очень похоже. Гладкие волосы тоже не удовлетворяют своих хозяек – они хотят кудри. А поскольку «химия», используемая для завивки, их тоже не особо берёт – получается вместо кудрей неопрятная пакля.

По уму-то им нужно носить только геометрические стрижки разного фасона, но – хочется несбыточного. Такова человеческая натура. В молодости я одно время носила стрижку «каре» - у меня даже свадебная фотография с «каре». Мои волосы не вполне прямые, хотя и не кудрявые, а так – кривые, потому и «каре» получалось не ахти какое. Так вот я, помнится, завидовала азиатским ровным и прямым волосам – на них каре так каре! Вот о какой давней давности вспомнила я , глядя на здешних «морковок».

Летели мы Аэрофлотом, раскошелившись на бизнес-класс. Это дорого, но всё-таки на длительных рейсах – оправданно: можно так-сяк вытянуться и поспать. Еда, напитки – всё это мура, можно обойтись, а вот вытянуться – здорово. Нажимаешь кнопочки и - ж-ж-ж - кресло превращается в лежанку. Я реально поспала.

Приехали в прошлогоднюю гостинцу Grand Hyatt – из неё прямой переход в выставочный центр. Живём на 18-м этаже в видом на залив. Постоянно идут работы – намывается берег, чтобы что-то строить и строить. То, что намывали год назад, когда мы были на той же выставке, - уже освоено, проложена дорога. Гостиница не дешёвая примерно $ 500 в сутки, это не Корея, где за то же самое платили в два раза дешевле. Но всё шикарно и пятизвёздно. Гораздо шикарнее, чем всё, что я видела в Москве, но в Москве – дороже раза в два. В 2008 мы проводили 10-летие компании в Ритц Карлтон на Тверской, он тогда только что открылся на месте разрушенного «Интуриста» - так там сарай по сравнению с гонконгским отелем.

Вчера поболтались по городу. Крайне влажно; кажется, что дождь возникает из сгущения влаги, которая не может больше удерживаться в воздухе. Проехались в метро. Тут удобная система оплаты: покупаешь специальную карточку и кладёшь на неё сколько-то денег, при каждом проходе и при переходе с одной линии на другую у тебя списывается определённая сумма, которая, сколь я понимаю, зависит от расстояния. Можно добавить денег, а можно получить назад неистраченное.

В торговом центре, где мы были, совершенно нет товаров местных марок – только международные бренды. Сделаны-то они, понятно, в Китае. Судя по цене, быть европейцем у них престижно. Но европейских лиц мало. Встретили, правда, в одном из магазинов продавщицу с Украины. Они с мужем приехали год назад работать. То есть работу получил муж, а она пристроилась потом. Говорит, здесь можно прожить и без китайского, с одним английским. В настоящем Китае без китайского не обойтись.

Муж купил какой-то новый вышедший ipad и кое-какую электронику на подарки. Но нельзя сказать, чтобы это было ошеломляюще дёшево, процентов на 10-15 дешевле, чем в Москве.

Сегодня удивительная погода. Утром слегка накрапывало, потом вдруг пришла чернейшая туча, стало темно, словно наступил вечер. Просто реально темно. Гремел гром (впрочем, не особо сильно). Всё это на фоне такого тумана, что не виден соседний небоскрёб. Сейчас туча ушла, но без света читать всё равно нельзя. Туман. В прошлом году даже солнце светило. Сейчас спустимся в выставочный центр, который, слава Богу, прямо у нас внизу.
рысь

ВРЕМЯ САЖАТЬ И ВРЕМЯ РУБИТЬ

Радость, светлый праздничек: принято решение сажать лесополосы! Признаюсь: такие выражения как «разработанный Рослеcхозом проект стратегии» навевает память о вывешенном на стенке в пору моей недолгой службы в Минвнешторге порядке дня какого-то собрания. Один из пунктов там был обозначен так: «О ходе подготовки к написанию проекта решения…» Но это так, личные ассоциации – мало ли чего не вспомнится за долгую жизнь.

Так чему же учит «проект стратегии»? Предполагается к 2020 г. насадить 4,4 млн га лесов в качестве лесополос, на что планируется потратить 83 млрд руб. Деньги большие, если пилить умеренно, как учат экологи, то и лесу достанется. Планы, вообще-то амбициозные: в лучшие времена было этих миллионов га – пять, а теперь, пишут, осталось 2,74. Так что планируется провести работу, сопоставимую с т.н. «Сталинским планом преобразования природы». Реалистично ли? Нужно ли?

Начнём со второго. Безусловно, нужно. В степной зоне на полях, где есть лесополосы, скорость ветра уменьшается на 24-40%, испарение влаги с поверхности – на 17-21%, урожайность повышается на 5-7 ц с га. Сегодня до 90% степи распахано, поэтому островки натуральной природы возможны только в лесополосах и около них. Там живут звери, птицы гнездятся, грибы растут. Я сама ела странные какие-то, но очень вкусные грибы, собранные в лесополосе у нас в Степном Кургане. В срединной России, где я выросла, такие не водятся. Лесополосы предотвращают или уменьшают эрозию почв. Недаром им при советской власти придавалось большое значение. Разрабатывались специальные составы деревьев, подходящие для каждой зоны. У нас в Сальском районе лучше всего зарекомендовала себя смесь акации с т.н. жердёвкой – диким абрикосом.

Сажать лесополосы может только государство: частнику неподъёмно. Вообще, все глобальные работы по мелиорации земель может потянуть только государство. Частник даже и не возьмётся: окупается не в этой жизни. Мы как-то подсчитали, во что бы обошлось подновление погибшей лесополосы – получилось что-то невообразимое.

Что происходит сейчас с лесополосами? Да ровно то же, что и со всем остальным: они брошены. Пахотные земли разделены на паи, а лесополосы, сколь я осведомлена, по правовому режиму числятся землями резерва, т.е., говоря по-простому, ничейными. О них никто не заботится, ну и народ рубит помаленьку, отапливается. Газ когда-то при советской власти вели-вели да так и не довели до нашей станицы, привозят в балонах, а тут тебе – дармовые дрова. Практикуется у нас и выжигание стерни, вообще-то официально запрещённое. А огню ничего не стоит перекинуться на лесопосадки, ну и перекидывается, горят лесополосы. Ну и, конечно, свалка. Всякие отходы, строительный мусор русский человек тащит в лес: лес всё примет и простит неблагодарных и неразумных детей природы. У нас в трёх км от Москвы в лесопарковой зоне делают то же самое, а уж в тысяче км – сам Бог велел.

В результате лесополосы на глазах хиреют и уменьшаются. За те восемь лет, что мы владеем двумя бывшими совхозами, сократились лесополосы приметно. И дело тут не столько в естественном старении деревьев – дело в небрежении и уничтожении.

Возможно ли повернуть этот пагубный процесс вспять?

Обычно когда рассуждают на подобные темы, говорят: «Если найдутся деньги и их не не разворуют». Это так: без денег ничего не получится. Но это самая поверхность вопроса, потому что очень часто у нас не получается и с деньгами, с большими деньгами. Существо дела – в духе. Дух теснейшим образом связан с экономикой, но только не так, как казалось марксистам, а совсем обратным образом: экономика рождается в духе и от духа. Какой дух, такая и экономика.

Какой дух нужен, чтобы сажать леса? Было такое детское стихотворение Маршака «Что мы сажаем, сажая леса?». Что мы, в самом деле, сажаем? Мы сажаем далёкое будущее. Помните притчу из «Азбуки» Льва Толстого, где старик сажает яблони, с которых не съест яблок, но всё равно сажал. Чтобы так действовать, надо иметь перспективу, верить, что жизнь на нас не остановится, что моя сегодняшняя маленькая жизнь вписана в большую жизнь народа, страны, причём не только народа сегодняшнего, а народа в истории.

А какой дух господствует сегодня? Известное дело какой: жить в отрезке сегодняшнего дня, не жалея о прошлом и не «парясь» о будущем. Даже курсы есть, где специальные психологи учат жить «здесь и сейчас». Не вкладывать в будущее, а, напротив, заимствовать у будущего – вот какой сегодня дух. Все эти бесконечные кредиты, которые, как внушают замороченному обывателю, есть это неотъемлемая часть современного образа жизни – что это как не заимстование у будущего? Схватить кусок, быстренько прокрутить, «обкэшиться» и зажить как рантье – вот смысл философии всей. Вот наш бывший компаньон по сальским хозяйствам: схватил – высосал, что смог – вложил деньги в сочинские квартиры. Нормальные этапы большого пути.

Какое отношение это имеет к лесопосадкам? Самое прямое! Человек, живущий «в отрезке сегодняшнего дня» - кем бы он ни был: агрономом, лесничим или предпринимателем, - никаких лесов сажать не будет. Он вообще не будет делать ничего такого, что не принесёт выгоды уже сегодня. У современного человека «завтра» как-то и нет. Может, оно не наступит – это самое завтра… Картина мира стала плоскостной, лишённой перспективы, словно детский или средневековый рисунок. Именно поэтому у нас при всём обилии «стратегий», «концепций» и иных благих пожеланий - нет ни одного плана ни по какому поводу. И это не разные названия одного и того же. План – это тебе не «стратегия». Это точное описание того, что будет, сроки, ресурсы, ответственные и увязка с другими планами. Так вот этого нет – ни на каком уровне: ни государства, ни компаний, ни отдельных людей. Современный человек не видит будущего, не верит в него. Какие уж тут леса сажать? При таком жизнеощущении гораздо умнее деньги распилить и положить в швейцарский банк, чем проращивать какие-то дурацкие жёлуди, хоть они и хорошо прорастают. Вон у меня на участке каждую осень насыплятся на грядки – по весне дубки.


Вы скажете: это ж государство будет сажать. А что такое государство? Это те же люди с тем же мироощущением, с тем же чувством жизни. Они точно так же живут «в отрезке сегодняшнего дня». Это чувство жизни противоречит всякому в широком смысле инвестированию, вложению в будущее. Даже не хочется говорить это слово – «инвестирование», под которым часто подразумевается покупка акций. Хочется сказать солидное советское слово – капложения. Вот этого в современной господствующей психологии нет и в помине. А вы говорите – леса…

Было ли это когда-нибудь? Да, было. После войны было громадное движение за лсопосадки. Деревья сажали все и повсюду. Собственно, современные степные лесопосадки, которые ещё недорубили и недожгли – были посажены в тот период. Была развёрнута мощнейшая пропагандисткая кампания, о лесопосадках писали очерки, статьи, повести и едва не пьесы. У меня в голове заблудились обрывки детского стихотворения из «Родной речи» 60-х годов: «В Орле, в Сталинграде, в Рязани, в Клину,/ Пусть каждый посадит сирень или сосну./ Пусть лучше и краше, сама как весна,/Становится наша родная страна». Порылась в интернете, и оказалось: это из мультфильма 1949 (sic!) г. «Сказка старого дуба». Почему именно дуба? Он считался главнейшим деревом в культуре. Между прочим, положительная героиня первого романа молодого Юрия Трифонова «Студенты» – учащаяся лесного техникума отправляется в Сталинградскую область сажать дубы. Это 1950 г. Дуб – крайне медленно растущее дерево. Вообразите, какое было жизнеощущение: послевоенная разруха, необходимость создавать атомную бомбу и – дубы.

В нашем подмосковном посёлке в те времена насадили немало леса, хотя зона сама по себе лесная. Есть у нас чудная берёзовая аллея, спускающаяся к пруду, посаженная в 1946 г. Сегодня значительная часть тех посадок, превратившихся во взрослый лес отдана под приватную застройку. Всё как полагается: огромные особняки, каменные глухие заборы, вооружённая охрана. Лес сегодня только рубится. А ведь исторически недавно, до конца советской власти, наша местность считалась «лёгкими Москвы», и в ней нельзя было без разрешения срубить дерево даже на СВОЁМ участке. Яблоню, которую сам посадил – можешь, а, положим, сосну, - не разрешалось. Даже на засохшее дерево надо было вызывать лесничего. Детское воспоминание: мой отец, директор завода в этой зоне, распорядился срубить какой-то особо пылящий тополь, так его оштрафовали, он заплатил из своего кармана.

Сегодня такое и представить невозможно. Поэтому в посадки лесов я не верю.
рысь

ЗАЧЕМ НА САМОМ ДЕЛЕ РАСШИРИЛИ МОСКВУ?

Зачем, в самом деле, понадобилась вся эта возня с новой Москвой – делать что ли нечего или деньги лишние завелись? Ответ прост и лапидарен: потому что старую загадили. И жить в ней и вообще находиться стало невыносимо отвратительно. Начальству отвратительно – мелюзгу-то никто и не спрашивает, отвратительно ей или нет.

И я, знаете, начальство, понимаю и разделяю его чувства. Потому и не живу в Москве вот уж десять лет (правда, живу совсем рядом, буквально под боком, куда упорно катит столица).

Жить в Москве, да что там жить – просто находиться – сплошной отврат. Исторический, так называемый центр, заставленный автомобилями, запруженный пробками, с втиснутыми там и сям точечными новоделами «монолит-кирпич» в стиле дурно переваренного винегрета из Мельникова с Корбюзье - вызывает лично у меня делание поскорее отсюда уехать в родную деревню.

Недавно привелось побывать на Самотёчной площади. Впервые увидала уродство, заместившее собой Дом политического просвещения МГК КПСС. Изумительная стилистическая преемственность! Уродство одно и то же, только то, прежнее, было скромно-уродливым, а новое – уродливо горделиво, дорого, с полным сознанием своего права и значения. «Хрущёвки» и «брежневки» были уродливы вроде как от бедности, как неказист сарай, например, а нынешнее уродство – это уродство богатства. Материалы – дорогие, современные, покупатели – сплошь долларовые миллионеры. В уродстве от бедности есть какая-то надежда, уродство от богатства – это безнадёжность. В нём нет развития, нет будущего, нет надежды. Оно гордится собой: вот такое я есть, любуйтесь на меня и точка. Истинно так: дошли до точки.

На этом месте по закону жанра я должна была бы воскликнуть: «А ведь я помню иную Москву!» На самом деле ничего такого я не помню. Моя свекровь говорит, что помнит («Маленькая! Компактная! Дружелюбная!»), а я вот не помню.
Хотя 70-е-80-е годы прожила в центре, в одном из арбатских переулков. И даже училась в школе – бывшей гимназии, построенной в 1902 г. в стиле art nouveau. Центр был сильно обшарпан (он и теперь обшарпан), но жить там было можно. Осталось кое-что от тех арбатских дворов, о которых пел Окуджава. Помню, я выходила на улицу Рылеева (теперь её, вестимо, как-то переименовали) через замкнутый тенистый двор, где по весне распускались крокусы и подснежники. Там на древней лавочке часто сидели жильцы, как в деревне, ощущая этот двор продолжением своего дома. Потом этот дом (этажа в три) снесли и на его месте построили (году в 80-м) цековский дом из светлого кирпича, отгороженный кирпичной же стеной от неноменклатурной шепупони. На месте крокусов возникла асфальтовая площадка. Когда я вижу в нашем посёлке кирпичные стены вокруг буржуазных усадеб, я понимаю исток и источник этой эстетики. Он в управлении делами ЦК КПСС.

Моя приятельница жила в Сивцевом Вражке в доме со сквером, где росли старые кряжистые тополя. (Сейчас её дом снесён, и на его месте – коммерческий новодел, впрочем, не самый уродливый). В детстве, как она мне рассказывала, девчонки устраивали под тополями целый кукольный город. Подруга вспоминала, что в её детстве в переулках народ летом ходил в затрапезе, по-домашнему – в халатах и трениках, а вот чтобы пойти на Арбат (метров за сто) – требовалось одеваться как на выход. Я помню по весне в одном из дворов Сивцева Вражка расцветал черёмухово-сиреневый сад. Маленький, но всё-таки. Уже в 80-х его свели ради нового, тоже, кажется, цековского, дома.

Там же, в Колошином переулке, во дворе помещался детский сад, куда я водила сына. Детсад старинный, говорили, ещё довоенный, потом только сделали пристройку для игровых комнат. Получилось по-дурацки: сначала попадаешь в спальню, а через неё – в игровую. Всё там было бедняцкое, но симпатичное, и воспитательница хорошая, опытная, жительница ближней коммуналки. Она и дочку свою привела работать в этот сад. Вокруг здания был чудный садик, росли даже яблони. Помню, по осени дети на прогулке собирали мелкие «китайские» яблочки и на кухне варили из них компот. Помню, какая-то мамашка ужасалась: «Как можно? Здесь такая жуткая экология, эти яблоки есть нельзя ни в коем случае!» Полным ходом шла Перестройка, и все были помешаны на экологии. При нас от сада отрезали кусок под стройплощадку для того «цековского» дома. А сейчас детсада нет. То есть здание почему-то сохранилось, но оно пустеет, обветшало, а сад – вытоптали, словно и не было ни цветения по весне, ни «китайских» яблочек по осени, просто неопрятный пустырь, затесавшийся между разгороженными «приватными территориями» престижных (или даже и не особо престижных) домов.

В тех переулках в 80-е годы ещё сохранялось немало деревьев и особенно сирени. Сиренью был окружён дом Мельникова в Кривоарбатском переулке. Даже вокруг метро Смоленская было очень много сирени. И она цвела по весне! Сама по себе, безо всяких особых агрономических усилий! Ежели уж кто хочет озеленять Москву, то надо сажать цветущие кустарники. Их все знают: черёмуха – сирень – жасмин. В таком порядке они и цветут. Крайне неприхотливы. Жасмин ещё и крайне легко размножить – без материальных затрат; я это делаю каждое лето. Но по сравнению с цветами однолетками, тут, конечно, много не наворуешь. А цветы-однолетки – самое оно. Тысячу их посадили или две, а может, пять – кто их сочтёт…

В центре жить было так-сяк можно, даже ходить по переулкам было не противно. Даже и по Пречистенке с Остоженкой (тогда соответственно Кропоткинской и Метростроевской) можно было прогуляться, а за Остоженкой-Метростроевской, где теперь «Золотая миля» начиналась вообще глухомань. Был там старый парк, окружавший детскую больницу, – ошмётки ещё более старинной барской усадьбы. Возле больницы располагалась молочная кухня: я туда бегала по утрам за кефиром для сына. Именно бегала, совмещая утреннюю пробежку с добычей пропитания.

В тех краях можно было без отвращения прогуляться. Как-то в позапрошлом году я попыталась повторить этот опыт на Пречистенке; прошла пару кварталов, лавируя меж припаркованными на тротуаре машинами, а дальше гулять расхотелось. Да, и в те дальние времена всё было обшарпано и носило печать угасания, но центр не был так забит машинами и людьми, а новые, многоквартирные дома только начинали втыкать между старыми. И то сказать – начальства становится всё больше, и оно хочет жить в центре. Начали эту практику ещё в 70-е годы. Сначала застенчиво, а потом пошло по нарастающей. Я много раз писала, что ВСЕ мерзости наших дней коренятся в бреженвском застое. Духовные истоки там.

Впрочем, в 70-е бывало и такое: сносили ветхую развалюшку, а на её месте делали – сквер! Сегодня в эдакое даже поверить невозможно, а – было. Могу указать два места, по крайней мере. Скверик на Пушкинской между бульваром и Большой Бронной, где фонтаны, был насажан в конце 70-х, а прежде тут были какие-то постройки, в частности была шашлычная, где мне как-то привелось побывать накануне её сноса. А второй скверик – напротив высотки на Котельнической, где стела нашим героическим пограничникам.

Тогда всё-таки было смутное осознание, что зелени не хватает и надо бы как-то добавить. Уже в 80-е мы на свою жизнь всенародно плюнули, перестали её уважать. В физической реальности это проявилось в том, что перестали сажать деревья, а только рубить и крушить. Когда человек ощущает свою жизнь прочной и уважаемой – он сажает деревья. Именно не цветы – деревья, потому что дерево растёт долго, и, сажая, человек должен верить, что жизнь прочна и продлится. Вырубая деревья, человек – неосознанно – уничтожает свою жизнь: эх, чего уж, пропадай оно всё пропадом! В деревьях, в домах, во всей среде обитания заключён огромный мистический смысл. Умея, город, дом, интерьер можно читать, как книгу.

С Перестройкой и капитализмом всё понеслось, как под горку. «Э-эх, однова живём!» На смену старой номенклатуры, в сознании которой ещё были живы предания тех времён, когда за «бытовое разложение» выгоняли с работы, из партии и даже сажали, пришла новая поросль – непоротая, жадная до благ, прикоснувшаяся к Западу. Плюс к тому – новые капиталисты. И всем подавай апартаменты в центре, в центре, в центре! Ну и офис, разумеется, тоже в центре – не на Коровинском же шоссе или там в Свиблове каком-нибудь затрапезном. Мы же випы, избранники судьбы, центровые – мы и должны жить в центре. Лучше, конечно, с видом на Кремль и ХСС (так называют риэлторы новодельный Храм Христа Спасителя). Вид из окна особенно стал цениться. Так и называется: «видовая квартира с панорамным остеклением».

В эти двадцать капиталистических лет все славно поработали: кто принимал решения и постановления, кто осуществлял землеотвод, кто осуществлял подключение к сетям, кто проектировал, кто строил, кто продавал апартаменты и офисы категории А. Словом, работа кипела. И всё были при деле, и «всё было чрезвычайно хорошо», как выражался известный герой Ильфа и Петрова.

Но неожиданно оказалось – у нас всегда что-нибудь ОКАЗЫВАЕТСЯ – что жить в Москве нельзя.

Невозможно. Негде в ней жить; машины ещё так-сяк помещаются, а людям – негде. В Центре уж точно негде. А не в центре – что приличным людям делать? К тому же Москва – радикально непроезжая: попробуйте доехать среди дня с Речного вокзала до Выхина или даже просто пропихнуться через Центр. И зачем хозяевам жизни такая маета? Дышать гарью, париться в пробках, окно не открой. Ровно не за чем. И я их, повторюсь, очень хорошо понимаю. Как-то вдруг пришло осознание: всё, не могу больше, пора отсюда валить.

Навести порядок тут, на загаженной территории – нереально, да никто и не возьмётся. Сегодня вообще никто не берётся целенаправленно воздействовать на физическую реальность. Ну, разве что постановление какое-нибудь принять, чтобы считать то этим, или ввести какие-нибудь льготы по налогообложению чего-нибудь. А чтобы на физическую реальность – нет, уж избавьте, на это у нас никто не покушается. Ну, подёргались рудиментарно для очистки совести в смысле разруливания пробок, и замолчали. Что с ними сделаешь, с пробками этими. Такой уж у нас климат, что пробки образуются.

Поэтому решили пойти по пути Скуперфильда из «Незнайки на Луне». Кто забыл – охотно напомню. Бывшие богачи Жулио и Скуперфильд живут после революции в огромном доме Скуперфильда. Вся прислуга сбежала и они управляются, как могут. Друзья принимают решение: комнат не убирать, а просто загаживать их по одной и переходить в следующую: комнат-то много. У нас тоже земли много, потому и было принято такое мудрое решение: загадили Москву – перебираемся в область.

Решение, надо сказать, резонное – в духе времени. В чём этот дух? А в том, что никто на реальную действительность никакого воздействия не имеет – она катится сама по себе, а начальство лишь подстраивается под неё с таким расчётом, чтоб побольше бытовых удобств чиновникам: пробок поменьше, воздух почище, травка зеленеет, солнышко блестит. Ну и распилы, конечно: где новостройки на казённые деньги – там и распилы, а то в Москве уж и построить нечего – места вовсе не стало.

Вот это и есть то единственное, для чего расширяют Москву.

Никаких далеко идущих планов или тайной стратегии – нет. Её вообще нет, ни тайной, ни явной. Давно уж нет никакой стратегии, а есть просто приспособление к тому, что катится, оптимизируя по максимуму собственных бытовых удобств.

Началось давно, в Застой.

Помню, в конце 70-х годов привелось мне учиться на курсах экскурсоводов по Москве. Преподавали нам в числе прочих работники НИИ Генплана Москвы – был такой в те времена. Так вот, помню, нам говорили, что-де принято решение, что Москва никогда, НИКОГДА не выйдет за пределы МКАД. И обосновывали, почему это недопустимо с нескольких точек зрения. И буквально через год ЭТО произошло! Вылезла Москва за МКАД, как квашня из бочки. Меня это, помнится, сильно забавляло. Сейчас я понимаю: уже тогда никто ни на что не воздействовал – всё катилось куда-то само собой. Может, и не знали, куда оно катится. Этот огромный аппарат что-то такое писал, принимал какие-то постановления, что-то из этих постановлений выходило, а что – бог весть…

Вот как сейчас: то, говорили, ни в коем случае ничего объединять не будем, а то вдруг – трах-бах! – присоединяем. А как же столь любимые нашими начальниками правовые вопросы? Ведь тут огромная заковыка: право собственности на землю. В Москве нет частной собственности на землю, а в области есть. Что делать? А, как-нибудь… А как как-нибудь? Это очень сложный вопрос, и никто даже не почесался. Не заметили, не до того было…

У них будет своя Москва, которую ещё не загадили – недаром же выбрали наименее заселённое направление. И города, населённые замкадышами, говорят, исключат из царствия небесного. Подольск, например, не будет Москвой: больно там много людишек, на всех льгот не напасёшься. О Троицке спорят, он всё же поменьше. А для московской шелупони отводят 500 га в Люберцах на бывших полях аэрации, пусть их живут, унтерменьши. Куда их ещё девать-то, те поля?

И заживёт начальство в новых, свежих, современных офисах среди бывших полей с бывшей морковкой и свёклой, а ныне, надо полагать, в окружении еврогазонов, которые доставит и раскатает, словно ковёр, фирма чьего-нибудь сына, мужа или племянника. И наконец достигнет управленческого идеала: полной самодостаточности и независимости от внешней среды. Недаром ведь, по закону Паркинсона, организация, где свыше тысячи служащих, не нуждается во внешнем мире, она самодостаточна и живёт своими внутренними отношениями. Вот так и наше правительство – ему подведомственное Замкадье – только в работе помеха. И всё будет чрезвычайно хорошо.

Правда всё больше поступает гадких сигналов. Действительность достучаться старается как-то, бормотать что-то пытается, в том числе и на мистическом языке символов. Два кораблекрушения подряд, и где же – на Москве-реке. Даже завзятый материалист увидит в этом зловещий символ! Надо бы повыше построить стену вокруг правительственных резиденций. Чтоб никакие символы не просочились. А то ишь завели моду занятых людей от дела отрывать…
рысь

CТОЛИЦУ - В ИРКУТСК!

Давно не писала: очень много работы; голова не тем занята. Но сегодняшнее сообщение произвело впечатление. Имею в виду расширение Москвы за счёт области.

Я – «замкадыш», живу в 3-х км от таблички с перечёркнутым словом «Москва». Так что мы, вероятно, будем первыми кандидатами на включение в столицу. В нашем посёлке об этом говорят давно и с ужасом: Москва у нас считается Содомом и Гоморрой в одном флаконе. Недавно слышала в школе: «Станем мы Москвой – будут у нас шприцы во дворе валяться». Даже старушки не мечтают о «лужковской» пенсионной надбавке, ну её.

Дело в том, что исторически недавно (лет пять назад) мы бурно пережили включение в состав соседнего райцентра – наш посёлок стал официально именоваться микрорайоном города. Народ митинговал: хотим-де остаться селянами, но, как всегда бывает, всё случилось, как велело начальство. А велело оно, ясное дело, в своих незамысловато-прозрачных интересах.

Интересы простые: землеотвод. Нельзя же оставлять судьбоносное дело выделения дорогих участков под строительство коттеджей в ведении какого-то там убогого сельсовета. Дело это государственное и решать его надо с размахом, по-государственному. И, надо сказать, так всё и случилось. После включения нашего села в городскую черту дело землеотвода пошло куда как справней: раздербанили остатки леса (объявив его не лесом вовсе, а пустырём), дивные полянки застроили, не говоря уж о полях: к чему городу поле?

Вообще, землеотвод – это главный начальственный бизнес. И нельзя его упускать из рук. За что, в самом деле, боролись лучшие люди Отечества, начиная с великого реформатора Столыпина? За частную собственность на землю. А чтобы она стала частной, кто-то её должен выделить. Потрудиться на общее благо. Постановление принять соответствующее и выделить в натуре. Такая вот нано-технология начальственного бизнеса. Бизнеса, надо признать, изумительного по своей эффективности. Начальство вообще демонстрирует исключительную деловую эффективность, не в пример какому-то там косному и неповоротливому бизнесу. Оно поставляет на рынок исключительно товары, не имеющие себестоимости: разрешения, постановления. Землеотводы вот ещё. Создал землю Господь Бог в день творения, а начальники её продают. Правда, всё это надо уметь: провести по инстанциям, выправить соответствующие бумаги, кому надо - откатить. В общем, надо многое уметь и знать: налицо экономика знаний. Так что начальство являет нам пример прогресса, инноваций и эффективности.

Но закавыка в том, что земли у нас чрезвычайно мало. Меньше, чем в Швейцарии или там в Италии какой-нибудь. Разве что с княжеством Люксембургом сравниться может наша страна по малоземелью.

Широка страна родная, а продать-то и нечего. Потому что платежеспособный спрос есть только на у-у-у- зенькую полоску земли вокруг МКАД: более-менее по «бетонку» - это км 30. А все остальные угодья со всеми их курскими и иными соловьями, упоительными вечерами, росистыми утрами и прочей лирической дребеденью – бери хоть даром, сколько сможешь унести (примерно как суверенитета при Ельцине). Не несут. Цена земли падает по мере удаления от МКАД в геометрической прогрессии.

Ну и может ли Московское начальство терпеть такое положение, чтобы золотая земля, которая вот тут, рядом, кормила каких-то там замкадышей, хоть бы и начальственных замкадышей?

Когда чего-то мало, начинается борьба за ограниченный ресурс. Так всегда было с незапамятных времён, с феодальных княжеских междоусобиц. Точно так же происходит и сегодня. Генерал Громов, видать, ослабел и держать оборону священных рубежей больше не в силах – вот и результат: безвозмездно, сказали, изымать земельку будут. А вы как хотели: a la guerre come a la guerre.

Разговор о том, хуже или лучше будет от этого НАРОДУ – пустой. Не ко времени разговор: большие люди большие дела вершат, а вы о чепухе. К тому же хуже не будет: все будут на своих местах сидеть да в электричках пихаться, а как всё это будет называться – кому какое дело. А ежели подкинут людишкам какую-никакую столичную надбавку или там субсидию – с гарантией будут в воздух чепчики бросать и искренне обожать Собянина, как когда-то искренне обожали Лужкова и считали кормильцем и заступником. Потом, правда, тотчас забыли, но это вообще свойство политической любви.

Так что ничего не произойдёт.

Нового ничего не произойдёт. А старое будет происходить прежним порядком: распилы новых бюджетов, возведение новых небоскрёбов и всяких там офисных комплексов нового уровня роскошества для новых начальников и их челяди. Наверное, понадобятся квартиры для очередных депутатов и министров. Не выселять же прежних – как-то не гуманно это. Человек вон два года себя не жалел, трудился на благо Отечества, что же ему опять что ли в Замкадье ехать? А семья? А дети? К тому же новые возникают архитектурные стили, новые материалы – налицо прогресс и модернизация. Неужто так и жить отечества отцам в старье пятилетней давности? Надо, надо обновлять столицу – тут нельзя не согласиться. Прозорливое у нас начальство. Прозорливое и распорядительное: сказал – сделал.

Так что же – нельзя тронуть столицу? А как же Пётр? А как же расширение столицы в 1961 г., когда сделали МКАД? Ведь жизнь идёт вперёд, всё развивается, столица – это живой организм и как всякий организм… - ну, знаете, что принято в этом случае говорить.

Развитие вообще-то реально существующее явление. У нас, правда, имеет место развитие со знаком «минус» – регресс то есть. Упадок. Свёртывание, а не расширение. Я имею в виду расширение жизни в целом, а не Москвы.

Разбухание Москвы – это как раз знак угасания жизни в целом.

Москва вобрала в себя ресурсы всей страны и по сути дела – это почти что единственное место, где так-сяк теплится жизнь. Москва и ТРУБА – вот и вся наша страна. Что удаётся добыть от трубы – оседает в Москве. Поэтому расширение Москвы – это институализация, закрепление именно такого, а не какого-то иного положения.

Если мы хотим развиваться на самом деле, а не в порядке предвыборной пустопорожней болтовни, то столицу перенести надо. Как это когда-то сделал Пётр. (Но для этого, заметим в скобках, нужна у власти личность его масштаба).

Зачем Пётр перенёс столицу в северное болото?

«Грозить шведу»? И это тоже. Но главная идея была – оторваться от заскорузлого древнерусского застойного быта и приблизиться к тем землям, откуда тогда шёл импульс развития, силы, умелости. ТОГДА это были страны молодого, задиристого капитализма – Нидерланды, Англия. У них было чему учиться – и Пётр учился сам и людишек своих пинками загонял в учение.

Тогда точкой роста человеческой цивилизации была западная Европа – оттуда шла мощная молодая энергетика. Это был молодой, зубастый Запад – труженик, флибустьер, завоеватель. Вот к нему-то и старался царь-реформатор приблизить сонную Русь. Сегодня Запад – это всё ещё умелый, опытный, хитрый и умеющий обделывать свои делишки – пенсионер. Народы Запада – вышли на пенсию, они - доживают. Комфортабельно, опрятно, но – доживают. Кипение жизни переместилось на Восток – в Корею, Китай. Здесь потно, грязно, неизящно, здесь работают без выходных и оплачиваемых отпусков, почасту спят вповалку и готовы суетиться за самую малую копеечку.

В конце апреля я была на выставке в Гонконге. Азиаты готовы сделать ВСЁ. Длиннее, короче, из другого материала, другого цвета, с твоим логотипом, по твоему техническому заданию и просто по эскизу – ты только скажи. Именно потому, что они такие – Гонконг застроен самыми что ни наесть новомодными небоскрёбами, а Нью-Йорк кажется на его фоне потёртым и устаревшим.

Сегодня жизнь и развитие – там.

Если мы хотим развиваться – нам надо смотреть не на Запад, а на Восток, в сторону, где бьёт молодая энергия. Где живут пионеры, а не пенсионеры. Даже и независимо от этих стран, нам надо смещаться в Сибирь хотя бы, чтобы сохранить за собой Богом данную территорию.

Где-то возле Байкала – естественное место нашей столицы. Построить город на новом месте, осуществить наконец давнюю мечту человечества о городе-саде – чем не достойная задача? Переворошить старые проекты наших архитектров-конструктивистов – вдруг найдётся интересное решение? Тогда ведь много думали о новом типе расселения и много родилось интересных идей. Построить город в модном стиле эко-тек: камень, дерево, стекло, энергосбережение, трава на крышах… Или как Йоханнесбург – одноэтажная столица. Я там была, свидетельствую: это здорово.

С современными техническими возможностями всё это более, чем достижимо. Всего и надо-то – желание. Но желание сегодня одно – чтоб всё осталось, как было. Чтоб , ради Бога, ничего не менялось. И при этом пилить, пилить, пилить бюджеты.

Поэтому и хочется сказать нашим правителям: «А пошли вы все … в Иркутск!»
рысь

Архангельск: "доска, треска и тоска"

Недавно вернулась из Архангельска, где мы проводили т.н. «Окружную конференцию» нашей компании. Собралась сотня человек наших дистрибьюторов из Архангельска и окрестностей.

Город видела мало – что увидишь за полтора дня, да ещё занятых конференцией? Но кое-что заметила.

В Архангельске шубы продают на каждом шагу, притом недурного качества. Оно и понятно: зима начинается в октябре и кончается в апреле. Но на улицах народ одет поскромнее московского. Попадаются старушки словно из моего детства – в пуховых платках. Встречаются тётеньки в меховых шляпках, исчезнувших из употребления в Москве. А красиво: дублёнка с меховым воротником и такая же меховая шляпка. Моя мама так одевалась в 70-х годах. А сегодня вообще непонятно, что надеть на голову, полагается ходить без головного убора, подражая иностранцам и невзирая на разницу в климате с Миланом и Парижем. Впрочем, и в Архангельске встречаются девицы в коротких курточках и чуть не с голым животом.
Вообще, в отвержении зимней тёплой одежды, в хождении зимой без шапки – во всём этом есть нечто жалкое. Очень хочется изобразить из себя иностранцев. Вроде тех негров из Конго-Браззавиля, которые считают высшим шиком накопить денег и экипироваться по моде рубежа 50 и 60-х – как одевались французские колонизаторы на момент ухода их из страны. В ЖЖ недавно были картинки: сидит довольный негр на помойке, разодетый в розовый или слоновой кости костюм в том далёком колониальном стиле. Вот так и мы щеголяем с голой головой при минус 20.

Снег а Архангельске рассыпчатый, искристый, сахарный. Улицы чистят очень приблизительно, до асфальта не дочищают, просто утаптывают. По обочинам сугробы, через них тропки. На улицах – ледяные скульптуры, затейливые и мастерски сработанные. На улицах часто встречаются ровные, плотные ели, словно с открытки. Я где-то читала, что шатровая архитектура древнерусских храмов – это подражание елке. Русскому человеку форма ели кажется воплощением строгой гармонии.
На окнах – морозные узоры, впрочем, не особо красивые, простоватые какие-то.

В центре много одинаковых двухэтажных деревянных домов на несколько квартир. Встречаются сгоревшие. Говорят, их поджигают, чтобы освободить место для строительства новых домов в престижных местах. Впрочем, особого размаха строительства я не видела. Что-то строят, но не особо много.

Деревянные дома считаются убогими и никуда не годными – вероятно, таковыми они и являются. Но вот что интересно. В Швеции я видела ТОЧНО такие же дома, и люди в них жили да радовались. Их просто надо поддерживать, вовремя ремонтировать, красить, и всё будет в порядке, а стоять они могут столетиями – при надлежащем уходе. А без ухода дома из любого материала легко превращаются в логово зомби.

Моя дочка недавно побывала на экскурсии в городе Боровске Калужской области, на родине Циолковского. Одна из местных достопримечательностей – пятиэтажки, разрисованные каким-то местным умельцем. Так вот она с девчонками заглянула вовнутрь. Говорит: «Это страшно!». Она девчонка с фантазией, так что тут же стала сочинять, что живут там какие-то особые существа, поселившиеся на место людей, покинувших эти дома. «Там реально страшно!» - говорила она, тараща по-особому глаза. Тут требуется некоторый культурологический комментарий: мы живём в зоне индивидуальной застройки, так что настоящих брутальных городских подъездов она не видела.

Возвращаясь к Архангельску, можно сказать, что ремонтировать и поддерживать нужно любые дома.
Кстати, деревянные дома сегодня в тренде. В нашем посёлке богатые люди всё чаще строят именно деревянные дома. Говорят: экология, по-другому дышится, теплее. Может, и так. Кстати, построить деревянный дом не дешевле каменного. Впрочем, и не дороже. А в Архангельске жгут деревянные постройки, чтобы на их месте сляпать «монолит-кирпич». Определённо над нашим народом тяготеет какое-то историческое проклятие: мы вечно начинаем жизнь сначала. И вечно как-то невпопад.

Гостиница, где мы жили, «хрущёвской» архитектуры: низкие потолки, большие окна. Свежий ремонт, прилично. Гостиница считается трёхзвёздочной – и вполне ничего себе, даже какая-то эстетика есть. Но! В холле первого этажа заляпан пол. Это понятно: люди входят, неся на ногах снег пополам с грязью, снег тает и образует мутные потёки. Коврик при входе наполнен влагой до хлюпанья. И никому нет дела. А проблема решается двумя способами: 1) постоянное наличие тётки со шваброй или 2) современный барьерный ковёр такого размера, чтобы по нему входящий сделал бы семь шагов. Про семь шагов говорю профессионально: мы продаём средства для уборки и поддержания чистоты. Вот это и есть тот самый менеджмент, которого у нас почти всегда не хватает.

На завтраке много еды, и недурной, но – чёрствые булочки. Вообще, эти порционные маленькие булочки – какая-то загадка. Они всегда чёрствые. В самолётах, в гостиницах. Неужели нельзя добиться свежего хлеба на завтраке? Ведь это, в сущности, очень дёшево, а имидж поднимает непропорционально затратам! В Европе на завтраке даже в дешёвых гостиницах хлеб всегда свежий. Ну купи хлебопечку, в конце концов! Вот это и есть тот самый таинственный, ускользающий, не дающийся в руки менеджмент.

Зато есть гладильная комната, где каждый может погладить (и даже постирать в машине!) свои вещи. Поскольку мне нужно было выступать на сцене, я погладила себе брюки.

По городу ездят автобусы, словно из музея истории автомобилизма. Мне кажется, такие ездили по Егорьевску, когда я там жила в детстве. Впрочем, не по Егорьевску – по Егорьевску ходили пешком, а из Егорьевска такие ходили в окрестные сёла.

Говорят, в Архангельске раньше ходили трамваи, но потом их почему-то сняли. Непонятно: вроде это экологичнее, чем автобус, но такое приняли решение. Без работы оказалось множество трамвайщиков. Руководительница нашего регионального центра тоже бывшая трамвайщица. Лишилась несколько лет назад работы – и вот занялась торговлей, создала центр. Сейчас очень довольна: доход её тысяч 80 чистыми, для Архангельска это очень порядочно. Нормальная зарплата тысяч 15, да и ту в последнее время наладились задерживать.
Вообще, доходы у народа невелики. В газете, среди объявлений, вычитала: фабричный ремонт обуви с обновлением. В Москве вряд ли кто прельстился бы такой услугой.

Поели в ресторане возле гостиницы, ресторан один из лучших, с дизайном. Народу мало. Цены: 1 000 руб. с человека за еду, что называется, «от пуза».

В целом город производит впечатление разрухи, припорошённой гламуром. Как и вся страна. Предприятия в основном стоят или работают в режиме «то погаснет, то потухнет». Лес, по рассказам словоохотливого таксиста, вокруг города весь вырубили, а делать современные доски, как требует мебельная промышленность, – так и не научились. Что-то всё не то, не так, не получается, вечно чего-то не хватает. Словом, не выгодно.

Тот же таксист показал нам снежную пустошь по дороге в аэропорт. На пустоши там и сям торчат какие-то развалины и повсюду топорщатся кустарники. Здесь в прежнее время был большой и богатый совхоз, производивший, как все подгородные хозяйства, овощи для города. Картошку сажали, выращивали овощи в теплицах – останки этих теплиц мы и видели. Тепличные хозяйства там, ежели по уму, очень нужны: климат холодный, а световой день длинный. Теперь всё это оказалось невыгодно. Всё невыгодно: и картошка, и огурцы, и салат. Даже треска куда-то пропадала, потом, впрочем, снова появилась, но уже по цене мяса.

На всём лежит печать неуважения к своей жизни. Будто люди махнули рукой на самих себя, сами себе они перестали быть интересны. Краеведческий музей, куда мы зашли, отапливается еле-еле (хотя в соседней гостинице – жара), а в воздухе висит скука и безнадёга. Словно его как-то стесняются закрыть. Или забыли. Впрочем, в соседнем художественном музее – поживее, мы встретили даже нескольких посетителей. Выставка там была устроена – женского портрета.

Улетали мы из стандартного аэропорта – точно такой в Ростове, в Екатеринбурге, ещё где-то я такой видела. А вот что особенное в этом стандартном аэропорту – это антикварная лавка. Попадаются занятные вещицы, цены гораздо ниже московских. Есть иконы 19 века, но я в них не разбираюсь. Чуть не купила настольную лампу годов 40-х, но как-то постеснялась своих подчинённых, что летели со мною: скажут: «Вот барахольщица!». Поэтому купила несколько декоративных тарелок (современных; я их коллекционирую) и – очень занятное приобретение! – Программу и устав Коминтерна 1933 г. издания. В самолёте читала о кризисе капитализма и перспективах мировой революции пролетариата – чрезвычайно, скажу я вам, поучительное чтение. Всё очень похоже на сегодняшний день.

В кафе съели по пирожку с капустой. Я выпила стакан кефиру. Из иллюминатора самолёта был виден ярко-рыжий закат над плотным слоем облаков. А потом совсем стемнело.