Category: россия

Category was added automatically. Read all entries about "россия".

рысь

РОСТ ИЛИ РАЗБУХАНИЕ

К 2025 году Москва станет самостоятельной силой на глобальной
экономической арене. К этому времени в ней будут проживать 20% россиян,
территория города увеличится в 2,5 раза, а в общем объеме ВВП России на долю
столицы будет приходиться около 25-30%. Такой прогноз в рамках первого
российского конгресса "Рост, инновации, лидерство" дала вице-президент Frost
& Sullivan в Центральной и Восточной Европе, России и СНГ Беатрис Шеперд.


Такое предположение кажется мне вполне правдоподобным. Во всяком случае, дело к тому идёт. Разумеется, размышляя о всякого рода прогнозах, предположениях и предсказаниях, надо всегда помнить, что ни один из прошлых прогнозов, особенно касающихся глобального развития, не сбылся. История смеётся над попытками слабого человеческого разума разгадать её пути и замыслы. Люди ведь как предсказывают? Прикладывают линеечку к графику, изображающему какую-то там важную тенденцию и продлевают его, график, в будущее. Совместив пару-тройку графиков (смотря по трудолюбию аналитика), получаем глобальный прогноз. Но жизнь развивается не по графику. По графику даже поезда не ходят. Очень часто в дело вступают неучтённые силы, которых даже и не было раньше, а старые силы меняют свой вектор – разное вообще бывает. Так что все предсказания следует снабжать оговоркой: если сохранится современная парадигма жизни. Даже не тренд развития, а именно парадигма жизни.

Что главное в парадигме? Господствующее чувство жизни. Определить, что это такое, не так-то просто, но именно от этого всё и зависит. Чувство жизни – это как человек отвечает на такие с виду простые вопросы: есть ли у него в жизни цель? Надо ли стремиться к чему-то большому или просто жить себе как живётся? Можно ли вот так взять и переменить, перестроить жизнь – свою, семьи, страны? Или всё это пустой романтизм, а умному человеку нужно позаботиться о своём тёплом и уютном местечке, чтобы дожить до конца отпущенного века. Кажется, что это личное дело каждого и вообще пустопорожнее философствование, а на самом деле – от этого зависит и экономика, и вообще вся жизнь.
Сегодня большинство выбирает второе – жить, как живётся. Любопытно: буквально вчера за ужином в ресторане я спросила у друга нашей семьи, университетского профессора: чего хотят его студенты, к чему стремятся. «А ни к чему они не стремятся, - ответил он без намёка на критику и вообще оценку. – Они хотят просто жить. Нормально жить». И сам профессор, сколь я могу судить, имеет такое же жизнеощущение.

Какое отношение имеет ко всему этому расширение Москвы и вышеприведённый прогноз? Самое прямое.

Происходит активное сбивание населения в кучу.
Сбивание народа России в кучу свидетельствует о двух вещах. 1) о потере народом силы, энергетики и 2) о неконтролируемости ситуации.

Когда люди чувствовали себя сильными, могучими и ощущали, что их могущество будет прирастать, а население размножаться – они двигались из центра в колонии, на освоение новых земель. Это – молодая, задорная энергетика. Колониализм, экспансия – это проявление вовне силы духа и молодой агрессивной мощи. Вообразите: на утлых судёнышках, без внятных карт, без лекарств – плыли они невесть куда искать своё Эльдорадо. В Перу, в городе Куско, недалеко от знаменитого Мачо-Пикчо, на высоте нескольких тысяч метров, где и дышится трудно из-за разряжённости атмосферы, стоит бывший испанский католический монастырь. Сейчас там гостиница, где я когда-то провела несколько дней. Ну и чего их понесло в такую даль, по-современному-то рассуждая? Обращать в истинную веру дикарей? Им это было не в лом. А сегодня нашим попам в лом дойти до школы, чтобы преподать детям закон божий. Всё как-то стало трудно, неподъёмно – несмотря на чудеса техники. Ехать куда-то? Да вы что? А комары, а клещи, а жуткие туалеты? Вот этой старческой энергетике и соответствует сбивание народа в кучу. И понять всех можно. В большом городе прожить легче. Ниже затрата энергии на единицу дохода. Больше возможностей куда-то пристроиться, выгнали отсюда – пошёл туда.

Сегодня во всех странах белого человечества тоже ярко выражены центростремительные тенденции. В Западной Европе, как и у нас, угасают, обезлюдевают деревни и маленькие городишки, народ тянется в большие города. Пришлое население из Азии и Африки селится почти исключительно в больших городах.

В России, как в стране мирового гротеска, эти тенденции проявляются с особенной силой. В России всё сколько-нибудь активное, витальное, стекается в Москву. Москву часто упрекают в том, что она-де высасывает деньги из всей страны, но это бы ещё полбеды: она высасывает человеческие ресурсы. Приезжающие в Москву учиться всеми правдами и неправдами стараются здесь закрепиться, с помощью работы или женитьбы. Сделавшие деньги провинциалы непременно покупают в столице квартиру - для себя или для детей. По-настоящему успешный провинциал – это провинциал, ставший москвичом. Тенденция эта возникла не сегодня и не вчера. Моя свекровь любит рассказывать, как она, приехав в 50-х годах с Украины в Москву учиться в институте, прилагала все усилия, чтобы стать москвичкой: дружила только с москвичами, избегала девчонок из общежития, даже московский говорок старалась перенять. Она стала москвичкой благодаря замужеству – это было возможно во все времена. А вот просто так приехать и жить в Москве было нельзя. В Москву специально приглашались или уж какие-то особо ценные работники, или приезжали так называемые «лимитчики» - рабочие на такие работы, которыми москвичи брезговали. Это были главным образом строители, но не только: в 80-х годах на ЗИЛ привозили даже вьетнамцев, что было, конечно, экзотикой, обычно обходились своими селянами. Эти люди, активно презираемые коренными москвичами, были прообразом тех мириад гастарбайтеров, которые наводнили Москву сегодня.

Но всё-таки при советской власти существовал институт прописки, который сдерживал разбухание города. Именно сдерживал, т.к. разбухал он всё равно. Помню, ещё в 70-х годах мне привелось поучиться на курсах гидов по Москве. Так вот там нам говорили какие-то деятели Института Генплана Москвы (был такой): Москва ни за что не должна перешагнуть за МКАД. Буквально через пару лет – перешагнула. Но определённое сдерживание всё-таки было.

Сегодня никто не в силах сдержать неконтролируемый рост города. Прописка отменена, как нарушающая права человека. В Москву едут со всей страны - за заработком, за приключениями, за судьбой. Неспособность властей сдержать разбухание – это частное проявление неспособности руководить жизненными процессами: идёт как-то, и ладно. Ситуация давно вышла из-под контроля, и это тоже проявление низкой энергетики.
Сколько проживает в Москве народа – толком неизвестно, вернее, есть разные точки зрения. Общепринятая - что в Москве живёт около 11 млн. Человек, в Московской области около восьми. Есть, впрочем, и другие версии. По оценке депутата Мосгордумы Антона Палеева, по состоянию на 2011 год в Москве могут проживать до 20 млн жителей. Его оценка опиралась на объёмы потребления продовольствия в городе.
Существуют оценки, основывающиеся на данных о количестве используемых SIM-карт, с учётом людей, пользующихся несколькими SIM-картами; согласно таким оценкам население Москвы может достигать 15 млн человек.
Так что, вполне правдоподобно, что ждать 25-го года и не потребуется: Москва с областью уже составляют 20% населения страны. Так что прогноз исполнился досрочно.
Что касается ВВП, то и тут прогноз правдоподобен. Тут многое зависит от того, где зарегистрированы предприятия, вносящие наибольший вклад в ВВП.
Впрочем, формально Москва и область – это разные административные единицы, хотя разговоры об объединении велись очень давно, ещё при Лужкове. Тогда был и проект полного слияния, и присоединения к Москве 30-километровой зоны – по т.н. «бетонку». Но тогда это проектами и осталось. А прошлым летом вдруг было объявлено о присоединении к Москве «языка» на юго-западе. Какова судьба этих территорий – пока не ясно.
Но помимо административных делений есть и фактическое положение вещей. Что сегодня Москва фактически, психологически? Безусловно – ближнее Подмосковье – это давно Москва. Вокруг Москвы размещаются крупные города, образующие Балашихинскую, Люберецкую, Подольскую, Химкинскую, Мытищинско-Пушкинскую агломерации. Примерно это и есть 30-км зона. Это видно по ценам на жильё: при удалении от МКАД они падают в геометрической прогрессии. А зона 10-км – это вообще продолжение города, там за малым исключением всё застроено. Поля просто застроены, а сохранившиеся леса активно вырубаются – под тем или иным предлогом. Вернее, предлог один: лес объявляется больным, некачественным или даже пустырём – и даётся разрешение на застройку. Выдача этих разрешений – главный бизнес местных администраций, потому формально входить в Москву им не с руки. А вот подгребать окрестные деревушки – очень даже. Посёлок, где я живу, несколько лет назад административно вошёл в соседний подмосковный город. Обещанных дорог у нас не появилось, зато доходное дело землеотвода пошло несравненно живее.
Москва собирает работников с расстояния примерно 50 км, но есть и подальше. У меня в компании работают люди из Павлова Посада, работала девушка из Орехово-Зуевского района. По существу всё это Большая Москва.
Она становится всё обширнее и всё менее пригодной для жизни. Уничтожается зелень, остатки лесов. Когда-то в 30-е годы, когда принимался первый генплан Москвы, обсуждался вопрос об озеленении. Была высказана идея устройства бульваров и зелёных островков во дворах. Но учёные-ботаники объяснили, что деревья плохо растут, когда их мало. Надо оставлять в городе значительные куски леса, зелёные клинья, которые входили бы в город; они-то и будут вырабатывать потребный для жизни кислород. Так сохранилось Измайлово, Терлецкая дубрава и многое другое. Тогда при развитии города сносились окрестные деревни, давшие названия Московским районам. Сегодня деревню так просто не снесёшь, у людей частная собственность на землю. Людей подвинуть нельзя (или, по крайней мере, трудно), а бессловесные деревья – пожалуйста. Подмосковные леса - рубят. Лесистый участок «с вековыми соснами» под застройку можно купить сегодня даже на сверхэлитной Рублёвке, не говоря уж о местах попроще. Вообще, объявления в журнале «Недвижимость и цены» - исключительно увлекательное чтение, почище любых аналитиков.
Так что ходом вещей Москва и область уже объединились. И активно формируется необозримый город-монстр, эстетически уродливый и непроезжий. Я живу на расстоянии 14 км от офиса. Не всегда удаётся проехать за час. Еду и с опаской оглядываюсь на новый район, что вырос прямо возле кольцевой: то ли ещё будет. Новые и новые гигантские районы навешиваются на тоненькие ниточки старых дорог. Метро, которое начинает вылезать за МКАД, мало на что способно повлиять: строительство всё равно опережает возможности транспорта.
Лучше всего, если бы это была «большая деревня», какой Москва и была сто лет назад. Если бы люди жили не в бетонных коробочках, расположенных в гигантских, необозримых миллионнооконных монстрах, а в домиках до пяти этажей, а то и вовсе в коттеджах – тогда это ещё туда-сюда. Собственно, в странах, которые кажутся нам образцовыми, огромных домов нет. Жилые высотки массовым образом встречаются в Китае, в Корее, в Сингапуре, ну и, конечно, в Гонконге, где земли почти что вовсе нет. Видела я и город, состоящий сплошняком из одно-двухэтажных коттеджей, - это Йоханесбург. После победы над апартеидом он несколько обветшал, но всё равно остаётся симпатичным.

Но это относится, скорее, к сфере мечты, чем практики. На практике застройщики стараются выжать максимум из небольшой площади. Так что ожидать можно именно бетонных монстров. Это и есть то, что произрастает само собой – на почве низкой энергетики и глобального попустительства.
рысь

ЕЗДА В ЗАМКАДЬЕ: ЕГОРЬЕВСК – ч.1.

Вчера побывала в прошлом – в своём личном. Хотя как посмотреть – отчасти и в общем нашем прошлом. Попросту говоря – съездила в Егорьевск, где жила в детстве, где пошла в школу. Родилась-то я в Коломне, но там ничего не помню, хотя и бывала впоследствии. А вот в Егорьевске не была ни разу.

Долго собиралась и вот – собралась. Странное дело: до Егорьевска 80 с чем-то км, но кажется необычайно далеко. А до Западной Европы – всё-таки побольше – и вроде близко, почти рядом. До того же Ростова 1000 км, а от Ростова до нашего хозяйства ещё км 120 – и пара пустяков доехать. А Егорьевск – такая даль… Не только время, но и пространство имеет мощную психологическую составляющую. Далеко-близко – это не географическое, а скорее психологическое явление. Помню, когда-то шведы, мои поставщики, впервые попав в Россию, удивлялись: думалось, даль несусветная, а оказалось – два часа лёту. И это не зависит от транспорта: какой особый транспорт в Егорьевск – машина, Егорьевское шоссе. Кстати, нам и от дома довольно удобно. А вот ощущение такое, что совершила какое-то необычайное путешествие. Ну, по порядку.

ЗАРАСТАЕМ
Общее ощущение такое, что Егорьевск зарастает. Чем? Мелколесьем, кустарником, лопухами. В нашем климате вообще всё покрывается лесом, если с ним не бороться, не рубить. Недаром наша зона называется лесной. При прекращении человеческой деятельности – восстанавливается естественный ландшафт. Как в Сальском районе восстанавливается степь, а вот деревья нужно сажать, выхаживать – сами не растут.

Как знать, может, будущий археолог будет находить остатки древних городов и поселений в лесах. И будет писать в своих отчётах: обнаружены остатки завода и посёлка при нём, относящихся к середине ХХ века. Что именно производил завод – установить не удалось. Лес покрыл склон Оки в деревне, где я когда-то жила в детстве. Он же наступил на пространство перед моим бывшим домом в Егорьевске, но о доме чуть позже.

Как-то года два назад слышала я лекцию в Политехническом музее каких-то двух географов, обследовавших Костромскую область с точки зрения сельского хозяйства. Впечатлило вот что: они постоянно находят в лесах свидетельства хозяйственной деятельности людей с XVI до начала ХХ века. А потом всё было брошено и заросло. Сейчас принято во всём винить российский климат. Некоторые радикальные мыслители домыслились до того, что В России вообще никакая хозяйственная деятельность невозможна, потому что полгода зима. А наши прадеды этого не знали, не видали земель с лучшим климатом – вот они и возделывали ту землю, что Бог послал, лошки старорежимные. Всё зависит от энергетики народа, от его духа. Если дух наступательный, дух экспансии, роста, расширения – никакой климат не помеха. А пенсионеру – вон давление атмосферы изменилось – он и лежит-охает.

Сегодня мы живём в пору пенсионерской энергетики, нам всё трудно. И постепенно зарастаем. Это рядом с Москвой или даже в самой Москве, где дорогая земля, где строят дома не продажу, - вот тут постоянно случаются экологические скандалы: вырубили рощицу под строительство, деревья валят – гаражи строят. А отъедешь чуть – сразу чаща. Притом посреди города. Как-то в дочкиной «Родной речи» прочитала стихотворение Валерия Брюсова. Оно там проходило под рубрикой «осень», а оно вовсе не об осени. Оно об осени жизни и предчувствии какой-то будущей катастрофы. Смены цивилизаций. Вот оно:

ДАЧИ ОСЕНЬЮ

Люблю в осенний день несмелый
Листвы сквозящей слушать плач,
Вступая в мир осиротелый
Пустынных и закрытых дач.

Забиты досками террасы,
И взор оконных стекол слеп,
В садах разломаны прикрасы,
Лишь погреб приоткрыт, как склеп.

Смотрю я в парки дач соседних,
Вот листья ветром взметены,
И трепеты стрекоз последних,
Как смерть вещающие сны.

Я верю: в дни, когда всецело
Наш мир приветит свой конец,
Так в сон столицы опустелой
Войдет неведомый пришлец.


Вот с таким примерно ощущением я ходила по Егорьевску. Он не разрушен, не разбомблен, местами даже благообразен, но это благообразие угасания. Странным образом, в дымящихся развалинах может быть больше жизни, чем в благообразной старости угасания. Конечно, маленькому человеку благообразное угасание однозначно предпочтительнее дымящихся руин. Но это всё присказка – теперь сказка.

СОВЕТСКАЯ УЛИЦА, ВЕДУЩАЯ В ПРОШЛОЕ

Через весь город тянется центральная улица – разумеется, Советская. Она и тогда была Советской, и теперь Советская. Забавно, что в некоторых местах Советские улицы в начале 90-х переименовали в Демократические (как у нас в посёлке, где я теперь живу); Егорьевск эта участь миновала.

Я жила на этой самой Советской под номером 37. Номенклатурный дом, директорская квартира. Дом четырёхэтажный, сталинский, с парадным и чёрным ходом. Дом заводской (тогда был) – теперь ничейный. По фасаду кое-где маленькие балкончики с пухленькими столбиками ограждения. Их каждый сезон красили в белый цвет, вероятно извёсткой, как деревья белят. Перед парадным – стояли два каменных вазона, в которые высаживались настурции. Я нашла уголки асфальта, где они стояли. У нас на балконе был наискось перекинут деревянный ящик, куда мама тоже высаживала настурции. Получалась целая шапка рыженьких цветочков.

Перед домом был разбит красивый сквер, не лишённый усилий ландшафтного дизайна (правда слова такого тогда не знали; как называлось? – наверное, «планировка сквера»). Было там две большие клумбы с цветами. Точный состав цветов не помню, но точно было много разноцветных ромашек с листьями наподобие морковной ботвы. Ближе к осени, до самого снега цвели бархотки. Что-то ещё было, но не помню. По периметру сквера были насажены деревья. Много было «американского клёна», как это называлось в наших кругах: дерево со сложными листьями и семенами-самолётиками. Наверное, в те времена это дерево было модным и необычным: не какая-то там тебе тривиальная берёза, которых в лесу полно. Это дерево в наших лесах не растёт. А посадишь – растёт за милую душу. Вокруг клумб вились посыпаемые жёлтым песком дорожки. Значит, кто-то посыпал… Командовал всем управдом, он сидел прямо в нашем подъезде, в полуподвале, детей им пугали: вот придёт управдом… Там и сейчас какая-то контора по управлению домом, но до эффективности управдома им далеко. Вдоль тротуара улицы Советской – деревья. И ещё вдоль улицы – газончик и тоже то ли кусты, то ли тоже деревья. То есть вдоль улицы была симпатичная такая аллейка, отгороженная литой чугунной низкой оградкой. И я её нашла! Почти совсем вросшую в землю – но нашла. И такая была радость, словно я археолог, откопавший особо ценный черепок.

КАК МЫ ПРЫГАЛИ

Сегодня этого сквера нет и в помине. Нет, не вырубили – совсем наоборот: оставили всё, как есть. И природа образовала на этом месте форменную чащобу. Может, они и лучше – биомасса вырабатывает кислород. Бывший асфальт существует скорее в виде воспоминаний, хотя дорожка, по которой моя приятельница Люся М. гоняла на велосипеде, осталась, но сегодня ей пришлось бы гонять в сплошном зелёном коридоре. На этой же дорожке мы резались в классики и прыгали через верёвку. У всех были резиновые прыгалки. Игр было в основном две: в «школу» и «нагонялы». Нагонялы были просты. Сначала одна девочка прыгает покуда на зацепится и не прекратит. Все считают прыжки. Дальше следующая должна пропрыгать столько же – это называется «согнать» - и тут же «нагнать» на следующую участницу. Счёт шёл на сотни. Представляете, какой подвижный образ жизни мы вели, и это просто так, нуль отсчёта, помимо всяких кружков-секций, куда многие ходили в школьном возрасте. А «школа» – это было потруднее. Там девчонки показывают друг другу сложные, можно сказать, фигурные, прыжки, а те должны повторить и «задать» следующей какое-нибудь заковыристое задание. Помню, у меня долго не получалось прыгать со скрещенными руками – в петлю. Когда снова распрямляла руки – верёвка за что-то зацеплялась, и я останавливалась. Потом научилась – и вперёд и назад. Как-то раз, будучи уж более чем зрелой тёткой, увидела у нас в посёлке девчонок со скакалкой. Попросила попробовать – и смогла. И вперёд, и назад. Даже не особо запыхалась. Девчонки удивлялись: они не умеют, а старушка сумела – чудеса. Но тогда мы достигали в этом деле необыкновенных вершин. Про это поветрие хорошо написала Барто в стихотворении под названием, кажется, «Верёвочка». Именно так всё и было. Отдельный пункт программы: двое крутят, одна прыгает. Очень ценились крепкие и тяжёлые верёвки-канаты. Особое мастерство – «влетать с волны», т.е. запрыгивать в крутящуюся верёвку, когда она крутится не в твою сторону, а наоборот. Осваивали, гордились достижениями.
Отдельная песня – классики. Чуть просохнет асфальт – и пошло. Не простое дело, требующее глазомера и координации. Высоко ценились хорошие биточки – гуталиновые банки, набитые землёй. У жительниц нашего подъезда были и специальные «зимние» классики. В нашем парадном пол был украшен орнаментом – квадратами; не помню, сколько их было. Зимой парадый вход заколачивали, чтоб не выпускать лишнее тепло, люди ходили через двор. И вот в подъезде, рядом с парадной дверью, образовывалась маленькая площадка, где можно было невозбранно прыгать. Биточку, конечно, не бросали, а просто каждому квадрату присваивался номер, и надо было, не передвигая ног внутри квадрата, пропрыгать по всем номерам. Эти классики существуют, по-моему и сейчас. Там девять клеток 3х3 плюс одна дополнительная десятая, выступающая вперёд. У нас было их, кажется восемь, но всё равно интересно.

Мне очень хотелось увидеть парадное и эти клетки, но – не удалось. Парадное забито навсегда, жильцы ходят только через чёрный ход, а то пространство, где мы когда-то прыгали, отгорожено и там свален какой-то хлам. Сараев им мало… Кстати, о сараях.

«А У НАС ВО ДВОРЕ»

С задней стороны дома был, как полагается, двор с хозяйственными постройками. Конкретно – с сараями. Они и сегодня стоят. Потемнели от старости, но – стоят. В моё детство там хранились дрова. Отапливался дом котельной в подвале, котельная была на угле. Куча угля всегда лежала на дворе. А может, это был шлак. Упасть «на угле» было очень больно, к тому же он въедался в разбитые коленки. Но помимо центрального отопления была печка-плита на кухнях и дровяная колонка в ванной. Молодёжь, наверное, не представляет себе, что это такое. Это такая маленькая чугунная печурочка (как сегодня модно в дизайне), которая нагревает воду в большой ёмкости – и вот тебе горячая вода для душа или для ванны. Мытьё, конечно, было неким действом, но ничего, справлялись, грязными не ходили. А на кухне была плита размером со стол, сверху конфорки, внутри горят дрова. Верхняя чугунная поверхность нагревается, можно готовить. С газом, конечно не сравнить: нельзя регулировать нагрев. Такие печки в прежние времена были во всех странах, были и полностью чугунные. Такую видела в Голландии. Впоследствии к ней был подведён газ, а сама оболочка – осталась. Запало в детской памяти, как в егорьевской печке после новогодних праздников сжигали скелетик новогодней ёлки.

Дрова хранились в сараях, у каждой квартиры – свой отсек. Между сараями зимой заливались горки – там было повышение местности. Мы катались на фанерках. Моя фанерка была от ящиков, в которых приходили посылки от бабы Саши из Тулы. Она, учительница начальных классов, всё старалась как-то поддержать свою дочку (мою маму), которая была вообще-то женой директора завода, да и сама работала инженером. Но бабушка непрерывно слала то яблоки из своего сада, то вязаные самоделки (очень красивые), то дефицитную гречку ( у нас её почему-то не было, а у неё была; не знаю, почему), то полезные для моего развития книжки. Иногда среди дров в сараях попадались гладко обструганные штуковины дивных фасонов – модели с завода, по которым лили заготовки. Мы, дети, их собирали и использовали в качестве кукольной мебели. Авангардная получалась мебель. Я даже обклеивала эти штуковины цветной бумагой.

В тёплое время между сараями в укромных местах закапывали так называемые «секретики» - красивые штучки (цветы, конфетные фантики) покрывались осколком стекла и закапывались, а место замечалось. Можно было откопать и полюбоваться, и показать любимой подруге, и ни в коем случае не показать той, с которой в данной момент «не водишься»: на то и «секретики». Мальчишки лазили по крышам сараев, но лично я не лазила. Так что сараи играли роль далеко не только вместилища дров.

А потом стали проводить газ. Первым делом велели разобрать печку; ходили мужики и рушили печи. Бабушка, за долгую жизнь наслышавшаяся всяких начальственных обещаний, объявила, что она разбирать печь не даст, а обязуется сама это сделать при необходимости за одни сутки. Мужики отстали. Соседи, радостно возмечтавшие о газе, печь порушили при первых разговорах о газе и долго ещё стряпали на керосинках, потому что газификация затянулась. А бабушка сдержанно гордилась своей прозорливостью. Наконец установили плиту и газовую колонку в ванной: мойся – не хочу.

Ванная у нас была огромная по тем временам – с окном и со столом, на котором мы с папой печатали карточки. Занавешивали окно байковым одеялом, включали красную лампу (она не засвечивает плёнку). Помню, я собственноручно окунала карточку в проявитель-закрепитель, а дальше в ванну, наполненную водой. Они там плавали, а потом сушились на верёвке на прищепках. Печатать карточки было счастьем. Вот проступает картинка летнего дня на берегу реки, вот я, вот баба Саша, вот мы на лодке плывём «на ту сторону» - на пологий песчаный берег Оки, где хорошо загорать, играть в песок… Многие из этих фотографий сохранились, но, к сожалению, они потускнели и расплылись. Не понятно, почему совсем старинные фотографии сохраняются, а более поздние, лет сорока-пятидесяти – расплываются и в сущности гибнут.

«ДИРЕКТОРСКАЯ» КВАРТИРА

Мне повезло: удалось проникнуть в свою старую квартиру. Я заговорила с первой попавшейся тёткой во дворе, она оказалась старожилом дома и одновременно дочерью бывшей секретарши моего отца. Бывшая секретарша, кстати сказать, жива и, по словам тётки, помнит о моём отце как о «самом умном директоре», как она выразилась. Она, естественно, знала теперешнюю обитательницу бывшей моей квартиры, позвонила в квартиру по домофону и составила мне некоторую протекцию. Так я попала в свою старую квартиру. Кстати, в нашей профессиональной подготовке продавцов есть такой артикул – как заговорить с незнакомцем. Мне, конечно, далеко до мастерства наших продавцов, но и я вот – смогла.

Бывшая моя квартира производит и сегодня очень достойное впечатление. Напоминает квартиру моих свёкров возле ВДНХ, тоже сталинской архитектуры, 53-го года постройки. Всё-таки высокие потолки придают ощущение какой-то торжественности и аристократизма помещению. Высота там, видимо, 3-20 в чистоте. Со времён, что я там жила, особо ничего не изменилось, только дощатый пол покрыли уродским линолеумом, да ещё разным в разных комнатах. Сохранилась лепнина карнизов, белые филёнчатые толстенные двери с ручками-скобочками, каких теперь уж не бывает. Двери свежепокрашенные, как и перепончатые окна. Удивительно, что сохранились окна. Вот делали!

Квартира очень солнечная. Как это ей удаётся быть солнечной, выходя на две противоположные стороны – не поняла. Большая комната (так сказать, «зала») и бывшая моя с бабушкой выходят на Советскую. Вышла на балкон из большой комнаты: внизу лес, что разросся на месте сквера (это второй высокий этаж). А дальше – горсад и опять какая-то зелень. Спальня (у нас тоже эта комната была родительской спальней), ванная, кухня – выходят во двор. Но если не смотреть вниз на не слишком презентабельный двор – то на Кремль. Да, у нас там есть самый настоящий кремль – краснокирпичный старинный монастырь с башенками под стать кремлёвским, очень красивый и очень запущенный. Теперь его ремонтируют, восстанавливают. Раньше в монастыре помещалось училище ГВФ (гражданского воздушного флота), готовили лётчиков, техников. Учились там и негры из Африки – красивые, лоснящиеся, белозубые, уважительные «гуталины». Горожане относились к ним с симпатией, тогда было принято симпатизировать Африке, сбросившей с себя цепи колониализма. Даже были куклы- негритята с кусочком натурального каракуля вместо волос. Некоторые девушки выходили за негров замуж. Никто их не обижал – ни негров, ни девушек. Однажды, помню, мы с бабушкой гуляли в горсаду. Мне было лет шесть. К нам подошёл громадный негр и попросил у бабушки разрешения сфотографировать меня, как типичную русскую девочку. Я и впрямь была типичная: упитанная, белобрысая, с толстой светлой косой. Бабушка разрешила и даже задала негру несколько светских вопросов о его стране и будущей специальности. Потом негр спросил наш адрес и через несколько дней в почтовом ящике я нашла свою фотографию, прилично сделанную. Такие вот были идиллические времена. Потом, когда читала про арапа Петра Великого – представляла того негра.

Часть монастырской территории возвращено монастырю, а часть ( и бОльшую) занимает всё то же училище под именем колледж гражданской авиации. Стоит памятник Чкалову, который, кажется, родился в Егорьевске и учился в бывшей моей школе. Когда-то мы ходили в училище на ёлку, потом ещё приезжал кукольный театр и показывали «Волшебника Изумрудного города».

Квартира моя бывшая - словно оттуда, из 60-х годов. А эстетика даже и из 50-х, наверное. Единственное заметное изменение – стены оклеены цветастыми обоями. А тогда были крашеные. Посреди стены шла узенькая горизонтальная полоска. Что выше полоски - было окрашено в более светлый тон, а что ниже – потемнее. Моя комната была в жёлтых тонах, родительская спальня – в зелёных, а вот «зала» - не помню.

В квартире одиноко живёт старушка Елена Николаевна, вдова одного из директоров того самого завода, которым в незапамятные времена руководил мой отец. Её сыновья уехали работать в Коломну, на подобный завод, который ещё жив. Квартира эта была – директорская. Вероятно, самая лучшая в доме, но, с другой стороны – выше и ниже были точно такие же. В моё время многие квартиры были коммуналками. В 90-е квартиру, понятно, приватизировали, а дом перестал быть заводским, а стал – как все. Что значит «директорская квартира» - я, по правде сказать, не понимаю. А если человек переставал быть директором – его что, выселяли? Вероятно. В знаменитом производственном романе Галины Николаевой «Битва в пути» уволенный директор освобождает директорскую квартиру; вероятно, так и было. В сущности, это был единственный способ создать, с одной стороны, приличные бытовые условия для руководителей, а с другой – не дарить по квартире каждому, кто сподобился порулить чем-нибудь хоть недолго. В современные гуманные времена именно так, похоже, и происходит: чиновник, приезжающий из провинции, министр какой-нибудь, получает казённую квартиру в столице и в ней же и остаётся навсегда, прекратив быть министром хоть на следующий день.

Я ещё при советской власти наблюдала бывшие номенклатурные дома. Они поддерживаются в приличном состоянии лет 15, пока начальники, которые были в них заселены, работают на своих начальственных местах. А дальше они становятся пенсионерами или вовсе умирают. И становится этот прежде авантажный дом домом престарелых, «бывших» людей вперемешку с их почти поголовно никчёмными потомками. Советская номенклатура порождала изумительно слабое и абсолютно несамоходное потомство. Почему уж так – не знаю. Винер Зомбарт писал, что аристократия выродилась за 10 веков, буржуазия – за три века. А вот советская номенклатура, добавлю я, вырождалась прямо в следующем поколении. Исключения есть, но они не отменяют общий тренд. В потомках номенклатуры с юности заложен дух пенсионерства. Такие дома я видела и на Кутузовском проспекте, и в Центре Москвы. В них есть что-то жалкое и унылое.

Этот же дух покинутости – и в бывшем моём доме в Егорьевске. Никому до него дела нет, а у жильцов нет денег ни на какие ремонты, разве что на домофон. Домофоны, по моему делает какой-то военный завод: они настолько крепки, что запросто можно десантировать без парашюта. Наверное, так и надо. Необычайная крепость всего позволяет дому не развалиться. Всё крепкое: ступени, плитка пола, загибающиеся от этажа к этажу сплошные перила… В подъезде всё те же крючки, на которых когда-то висела, видимо, батарея. Мы их звали «казакрючки» - помесь «крючков» и «закарючек». Проводка неопрятно змеится по поверхности. Наверняка тех ещё времён. Того и гляди – что-нибудь замкнёт и загорится.

Елена Николаевна радушно приглашала остаться на чай и хоть на ночь – скучно старушке. Договорились, что я когда-нибудь ещё приеду. А вдруг?

Вышла из квартиры и спустилась во двор.
Двор вытоптан, а при мне, кажется, был покрыт травой. Впрочем, понятно: тогда не было машин. Прошла по соседним дворам. Там много разросшихся деревьев, но так же неопрятно и неприютно. Никто даже помыслить не может о благоустройстве, о порядке, о красоте. Наш народ всё это ценит, но это может прийти только сверху, от начальства. Самоорганизации нет и в помине. В 60-е годы жильцов организованно выводили на воскресники по уборке территории. И я, помню, ходила. Даже однажды доверили красить вазон. Такое вполне возможно. Но чтоб сами – это утопия.

Прошла к соседнему, розовому, дому. Его так и звали – розовый. Он и сегодня розовый. Свиноватый слегка, но, безусловно, розовый. В него я бегала за хлебам, покупала вкуснейшие сайки и серый «кирпич», похожий на срезе на губку. Ещё там продавали кукурузные хлопья в сахаре (такие сейчас продаёт Нестле в больших коробках). А те, давние, были в маленьких коробочках. А на коробочке была изображена девочка, которая поднимает эту самую коробочку, а Буратино тянется за нею. Стоило 7 копеек, было вкусно. Бабушка неохотно давала деньги на хлопья: аппетит перебивать. Тогда как раз была вакханалия кукурузы: на плоском берегу Оки, где мы загорали летом, было кукурузное поле. Початки были маленькие, но на силос, наверное, годилось. Мы изготовляли из них кукол: плели косы (на каком-то этапе кукуруза выпускает что-то вроде волос). Даже леденцы на палочке делали в то время в форме кукурузного початка.

Любопытно, что в «Розовом» по-прежнему расположен продовольственный магазин и принадлежит он какой-то хлебопекарной организации, что явствует из вывески. Внутрь я не заходила, а вот крыльцо меня поразило. Наверное, когда-то это и было одним из тех самых «архитектурных излишеств», о котором говорилось в знаменитом постановлении ЦК, с чего начались хрущёвские пятиэтажки. Крыльцо было красивое, очень импозантное, как в сталинских высотках, но пропорционально меньше, конечно. Это был торжественный вход в дом. И что же? Этим крыльцом перестали пользоваться, оно, понятно, обветшало своими вертикальными конструкциями, а горизонтальные – просто исчезли, превратившись в землю. Они покрылись нанесённой землёй, на них выросла трава и крыльцо перестало существовать. «Всё в землю ляжет, всё прахом будет». Дом вполне жилой, но парадный вход людям не нужен, они ходят через чёрный ход, со двора. И торжественное крыльцо – умерло. Во всём окружающем сквозит: «Чай не баре, сойдёт и так». Нет даже тени мысли, что можно жить элегантно, красиво, что можно, например, не лепить свои объявления на стенку, как попало, а завести, страх сказать, доску объявлений.

Не могу принять возражения, что это-де старые дома. В Италии, в Германии я видела вполне исправные дома 18 века, и это не предел. Живут люди и в доме, где якобы жил легендарный Ромео во Флоренции, цел дом Данте. В Амстердаме, на болоте, в тумане, под вечно моросящим дождём целы и исправны дома 16-го века, и там живут люди.
А у нас в приличном сухом климате всё разваливается через 50 лет.


Есть в Егорьевске и новые дома, есть и коттеджи, в том числе и в центре города, по другую сторону Горсада. Близко я с ними не познакомилась. Пора уже было уезжать, чтобы добраться засветло, а то вдруг пробка какая. Завтра допишу про школу и выложу фотографии.

ГОРСАД

Я вышла со двора, пройдя там, где когда-то были металлические ворота. Теперь ворот нет. У этих ворот меня ждал мой враг Андрюшка С., чтобы обозвать «пышненькой девочкой» или ещё оскорбительнее – «атомной бомбой». СССР в те годы активно боролся за мир, и я неоднократно видела в газетах карикатуру на атомную бомбу. Неужели я такая гадкая? Андрюшка – не просто враг, а хуже: с ним полагается дружить, потому что он сын родительских друзей. Его отец приехал из Коломны вместе с моим и стал его заместителем – главным инженером. У Андрюшки брат – Сашка, старше, чуть не в шестом классе, совсем большой. И Андрюшка старше меня на пару лет. Родители дружили с этой семьёй всю жизнь, они тоже переехали в Москву, братья закончили Станкин, ездили за границу налаживать продаваемые туда станки. Встретилась я с ними в новой жизни при таких обствятельствах: его мама попросила мою, чтобы я куда-нибудь его пристроила. Я тогда работала на итальянской фирме и кое-как пристроила возить итальянских специалистов из аэропорта в Тулу, где у нас шёл проект. Отцы наши умерли, и на дворе была совсем другая жизнь. И вот этот Андрюшка, уже почти пожилой дяденька, как-то сказал мне: «А ведь мать моя так мечтала кого-нибудь из нас женить на тебе, да вот – не вышло». «А ты помнишь, как обзывал меня атомной бомбой?» - спросила я. Он ничего не помнил. Атомная бомба какая-то…

Возле несуществующих ворот – боковая стена дома, где на первом этаже нет окон. У этой стенки мы играли в мячик. Затейливая игра: надо было кинуть об стенку. Что-то сказать и проделать какое-то движение: повернуться на 360 гр.. отбить сложенными лодочкой ладонями, пропустить под поднятой ногой… Начинаешь и выполняешь всю программу, пока не ошибёшься. Последовательность движений все помнили наизусть. Ошиблась - отдаёшь очередь следующей. Задача – быстрее выполнить всю программу. Магазин, когда-то книжный и писчебумажный. Там я покупала тетрадки и перья – в первом классе для почерка заставляли писать макательными перьями. Почерк у меня заурядный, но я до сих пор могу написать весь алфавит идеальный прописным почерком. Даже с подобием волосяной линии. Равным образом помню и чертёжный почерк. Почерк – это что-то вроде шагистики в армии: само по себе бесполезно (уже сто лет официальные бумаги от руки не пишут), но учит дисциплине. Сегодня каллиграфии в школе внимания не уделяют. Вообще. Дочка пишет так, словно никогда не училась писать. (Сын ещё так-сяк, не зря его сестра обзывает «прошлый век»). Там же были книжки. Помню, счастье покупки новой книжки. Они не были такими красивыми, как сегодня, но, помнится, были общедоступные, по 5-10 копеек массовые серии: «Мои первые книжки» и, кажется, «Книга за книгой». Эти были всегда. Там купили книжку Виталия Бианки о животных. На обложке картинка была покрыта светящейся краской, изображавшей искрящийся снег, казалось, дивно красиво. Эта книжка осталась до сих пор, читала её своим детям. Сейчас на месте книжного что-то другое. А вот ограждения витрин трубами – сохранились. Мои подружки на этих ограждениях висели и даже ухитрялись перекувырнуться. А у меня это не получалось никогда: я была крупная, толстоватая и чересчур рослая для такого экзерсиса. Потом похудела, но никогда не умела выделывать многое из того, что легко давалось подружкам. Правда прыгучая была – до ужаса. Мы исступлённо прыгали – и в классики, и через верёвку. С волны. Сейчас это утрачено. Почему-то в середине 70-х перестали прыгать через верёвку. Она сначала заменилась резинкой, а потом исчезла вовсе. И в классики больше не играют.

А по ту сторону Советской – т.н. Горсад. Он и сейчас там же. Небольшой, но в детстве страшно привлекательный – хотя бы тем, что туда запрещали ходить без взрослых, но мы всё равно ходили. Там и «зелёный театр», где летом крутили кино, и танцплощадка, и детская площадка, и мороженое. И скульптуры. Я очень любила скульптуру оленя. Я с нею дружила и считала, что олень настоящий, только заколдованный. По ночам он оживает и щиплет травку на окраине парка. Теперь оленя нет. И слова «горсад» тоже нет – называется просто «парк».
Вход в горсад – тяжёлый, помпезный, ЦПКИО в миниатюре, а ограда лёгкая, прозрачная. Всё это так и осталось. Съела мороженое, сделанное в Вологде, напоминающее вафельный стаканчик за 19 коп., очень вкусное, и посетила туалет за 10 руб., оказавшийся очень чистым, возможно, ввиду редкости посетителей.

Побывала я и возле своей школы. И ещё немного в Гжели – это на полпути из Москвы в Егорьевск. Об этом постараюсь написать завтра.
рысь

ЗАЧЕМ НА САМОМ ДЕЛЕ РАСШИРИЛИ МОСКВУ?

Зачем, в самом деле, понадобилась вся эта возня с новой Москвой – делать что ли нечего или деньги лишние завелись? Ответ прост и лапидарен: потому что старую загадили. И жить в ней и вообще находиться стало невыносимо отвратительно. Начальству отвратительно – мелюзгу-то никто и не спрашивает, отвратительно ей или нет.

И я, знаете, начальство, понимаю и разделяю его чувства. Потому и не живу в Москве вот уж десять лет (правда, живу совсем рядом, буквально под боком, куда упорно катит столица).

Жить в Москве, да что там жить – просто находиться – сплошной отврат. Исторический, так называемый центр, заставленный автомобилями, запруженный пробками, с втиснутыми там и сям точечными новоделами «монолит-кирпич» в стиле дурно переваренного винегрета из Мельникова с Корбюзье - вызывает лично у меня делание поскорее отсюда уехать в родную деревню.

Недавно привелось побывать на Самотёчной площади. Впервые увидала уродство, заместившее собой Дом политического просвещения МГК КПСС. Изумительная стилистическая преемственность! Уродство одно и то же, только то, прежнее, было скромно-уродливым, а новое – уродливо горделиво, дорого, с полным сознанием своего права и значения. «Хрущёвки» и «брежневки» были уродливы вроде как от бедности, как неказист сарай, например, а нынешнее уродство – это уродство богатства. Материалы – дорогие, современные, покупатели – сплошь долларовые миллионеры. В уродстве от бедности есть какая-то надежда, уродство от богатства – это безнадёжность. В нём нет развития, нет будущего, нет надежды. Оно гордится собой: вот такое я есть, любуйтесь на меня и точка. Истинно так: дошли до точки.

На этом месте по закону жанра я должна была бы воскликнуть: «А ведь я помню иную Москву!» На самом деле ничего такого я не помню. Моя свекровь говорит, что помнит («Маленькая! Компактная! Дружелюбная!»), а я вот не помню.
Хотя 70-е-80-е годы прожила в центре, в одном из арбатских переулков. И даже училась в школе – бывшей гимназии, построенной в 1902 г. в стиле art nouveau. Центр был сильно обшарпан (он и теперь обшарпан), но жить там было можно. Осталось кое-что от тех арбатских дворов, о которых пел Окуджава. Помню, я выходила на улицу Рылеева (теперь её, вестимо, как-то переименовали) через замкнутый тенистый двор, где по весне распускались крокусы и подснежники. Там на древней лавочке часто сидели жильцы, как в деревне, ощущая этот двор продолжением своего дома. Потом этот дом (этажа в три) снесли и на его месте построили (году в 80-м) цековский дом из светлого кирпича, отгороженный кирпичной же стеной от неноменклатурной шепупони. На месте крокусов возникла асфальтовая площадка. Когда я вижу в нашем посёлке кирпичные стены вокруг буржуазных усадеб, я понимаю исток и источник этой эстетики. Он в управлении делами ЦК КПСС.

Моя приятельница жила в Сивцевом Вражке в доме со сквером, где росли старые кряжистые тополя. (Сейчас её дом снесён, и на его месте – коммерческий новодел, впрочем, не самый уродливый). В детстве, как она мне рассказывала, девчонки устраивали под тополями целый кукольный город. Подруга вспоминала, что в её детстве в переулках народ летом ходил в затрапезе, по-домашнему – в халатах и трениках, а вот чтобы пойти на Арбат (метров за сто) – требовалось одеваться как на выход. Я помню по весне в одном из дворов Сивцева Вражка расцветал черёмухово-сиреневый сад. Маленький, но всё-таки. Уже в 80-х его свели ради нового, тоже, кажется, цековского, дома.

Там же, в Колошином переулке, во дворе помещался детский сад, куда я водила сына. Детсад старинный, говорили, ещё довоенный, потом только сделали пристройку для игровых комнат. Получилось по-дурацки: сначала попадаешь в спальню, а через неё – в игровую. Всё там было бедняцкое, но симпатичное, и воспитательница хорошая, опытная, жительница ближней коммуналки. Она и дочку свою привела работать в этот сад. Вокруг здания был чудный садик, росли даже яблони. Помню, по осени дети на прогулке собирали мелкие «китайские» яблочки и на кухне варили из них компот. Помню, какая-то мамашка ужасалась: «Как можно? Здесь такая жуткая экология, эти яблоки есть нельзя ни в коем случае!» Полным ходом шла Перестройка, и все были помешаны на экологии. При нас от сада отрезали кусок под стройплощадку для того «цековского» дома. А сейчас детсада нет. То есть здание почему-то сохранилось, но оно пустеет, обветшало, а сад – вытоптали, словно и не было ни цветения по весне, ни «китайских» яблочек по осени, просто неопрятный пустырь, затесавшийся между разгороженными «приватными территориями» престижных (или даже и не особо престижных) домов.

В тех переулках в 80-е годы ещё сохранялось немало деревьев и особенно сирени. Сиренью был окружён дом Мельникова в Кривоарбатском переулке. Даже вокруг метро Смоленская было очень много сирени. И она цвела по весне! Сама по себе, безо всяких особых агрономических усилий! Ежели уж кто хочет озеленять Москву, то надо сажать цветущие кустарники. Их все знают: черёмуха – сирень – жасмин. В таком порядке они и цветут. Крайне неприхотливы. Жасмин ещё и крайне легко размножить – без материальных затрат; я это делаю каждое лето. Но по сравнению с цветами однолетками, тут, конечно, много не наворуешь. А цветы-однолетки – самое оно. Тысячу их посадили или две, а может, пять – кто их сочтёт…

В центре жить было так-сяк можно, даже ходить по переулкам было не противно. Даже и по Пречистенке с Остоженкой (тогда соответственно Кропоткинской и Метростроевской) можно было прогуляться, а за Остоженкой-Метростроевской, где теперь «Золотая миля» начиналась вообще глухомань. Был там старый парк, окружавший детскую больницу, – ошмётки ещё более старинной барской усадьбы. Возле больницы располагалась молочная кухня: я туда бегала по утрам за кефиром для сына. Именно бегала, совмещая утреннюю пробежку с добычей пропитания.

В тех краях можно было без отвращения прогуляться. Как-то в позапрошлом году я попыталась повторить этот опыт на Пречистенке; прошла пару кварталов, лавируя меж припаркованными на тротуаре машинами, а дальше гулять расхотелось. Да, и в те дальние времена всё было обшарпано и носило печать угасания, но центр не был так забит машинами и людьми, а новые, многоквартирные дома только начинали втыкать между старыми. И то сказать – начальства становится всё больше, и оно хочет жить в центре. Начали эту практику ещё в 70-е годы. Сначала застенчиво, а потом пошло по нарастающей. Я много раз писала, что ВСЕ мерзости наших дней коренятся в бреженвском застое. Духовные истоки там.

Впрочем, в 70-е бывало и такое: сносили ветхую развалюшку, а на её месте делали – сквер! Сегодня в эдакое даже поверить невозможно, а – было. Могу указать два места, по крайней мере. Скверик на Пушкинской между бульваром и Большой Бронной, где фонтаны, был насажан в конце 70-х, а прежде тут были какие-то постройки, в частности была шашлычная, где мне как-то привелось побывать накануне её сноса. А второй скверик – напротив высотки на Котельнической, где стела нашим героическим пограничникам.

Тогда всё-таки было смутное осознание, что зелени не хватает и надо бы как-то добавить. Уже в 80-е мы на свою жизнь всенародно плюнули, перестали её уважать. В физической реальности это проявилось в том, что перестали сажать деревья, а только рубить и крушить. Когда человек ощущает свою жизнь прочной и уважаемой – он сажает деревья. Именно не цветы – деревья, потому что дерево растёт долго, и, сажая, человек должен верить, что жизнь прочна и продлится. Вырубая деревья, человек – неосознанно – уничтожает свою жизнь: эх, чего уж, пропадай оно всё пропадом! В деревьях, в домах, во всей среде обитания заключён огромный мистический смысл. Умея, город, дом, интерьер можно читать, как книгу.

С Перестройкой и капитализмом всё понеслось, как под горку. «Э-эх, однова живём!» На смену старой номенклатуры, в сознании которой ещё были живы предания тех времён, когда за «бытовое разложение» выгоняли с работы, из партии и даже сажали, пришла новая поросль – непоротая, жадная до благ, прикоснувшаяся к Западу. Плюс к тому – новые капиталисты. И всем подавай апартаменты в центре, в центре, в центре! Ну и офис, разумеется, тоже в центре – не на Коровинском же шоссе или там в Свиблове каком-нибудь затрапезном. Мы же випы, избранники судьбы, центровые – мы и должны жить в центре. Лучше, конечно, с видом на Кремль и ХСС (так называют риэлторы новодельный Храм Христа Спасителя). Вид из окна особенно стал цениться. Так и называется: «видовая квартира с панорамным остеклением».

В эти двадцать капиталистических лет все славно поработали: кто принимал решения и постановления, кто осуществлял землеотвод, кто осуществлял подключение к сетям, кто проектировал, кто строил, кто продавал апартаменты и офисы категории А. Словом, работа кипела. И всё были при деле, и «всё было чрезвычайно хорошо», как выражался известный герой Ильфа и Петрова.

Но неожиданно оказалось – у нас всегда что-нибудь ОКАЗЫВАЕТСЯ – что жить в Москве нельзя.

Невозможно. Негде в ней жить; машины ещё так-сяк помещаются, а людям – негде. В Центре уж точно негде. А не в центре – что приличным людям делать? К тому же Москва – радикально непроезжая: попробуйте доехать среди дня с Речного вокзала до Выхина или даже просто пропихнуться через Центр. И зачем хозяевам жизни такая маета? Дышать гарью, париться в пробках, окно не открой. Ровно не за чем. И я их, повторюсь, очень хорошо понимаю. Как-то вдруг пришло осознание: всё, не могу больше, пора отсюда валить.

Навести порядок тут, на загаженной территории – нереально, да никто и не возьмётся. Сегодня вообще никто не берётся целенаправленно воздействовать на физическую реальность. Ну, разве что постановление какое-нибудь принять, чтобы считать то этим, или ввести какие-нибудь льготы по налогообложению чего-нибудь. А чтобы на физическую реальность – нет, уж избавьте, на это у нас никто не покушается. Ну, подёргались рудиментарно для очистки совести в смысле разруливания пробок, и замолчали. Что с ними сделаешь, с пробками этими. Такой уж у нас климат, что пробки образуются.

Поэтому решили пойти по пути Скуперфильда из «Незнайки на Луне». Кто забыл – охотно напомню. Бывшие богачи Жулио и Скуперфильд живут после революции в огромном доме Скуперфильда. Вся прислуга сбежала и они управляются, как могут. Друзья принимают решение: комнат не убирать, а просто загаживать их по одной и переходить в следующую: комнат-то много. У нас тоже земли много, потому и было принято такое мудрое решение: загадили Москву – перебираемся в область.

Решение, надо сказать, резонное – в духе времени. В чём этот дух? А в том, что никто на реальную действительность никакого воздействия не имеет – она катится сама по себе, а начальство лишь подстраивается под неё с таким расчётом, чтоб побольше бытовых удобств чиновникам: пробок поменьше, воздух почище, травка зеленеет, солнышко блестит. Ну и распилы, конечно: где новостройки на казённые деньги – там и распилы, а то в Москве уж и построить нечего – места вовсе не стало.

Вот это и есть то единственное, для чего расширяют Москву.

Никаких далеко идущих планов или тайной стратегии – нет. Её вообще нет, ни тайной, ни явной. Давно уж нет никакой стратегии, а есть просто приспособление к тому, что катится, оптимизируя по максимуму собственных бытовых удобств.

Началось давно, в Застой.

Помню, в конце 70-х годов привелось мне учиться на курсах экскурсоводов по Москве. Преподавали нам в числе прочих работники НИИ Генплана Москвы – был такой в те времена. Так вот, помню, нам говорили, что-де принято решение, что Москва никогда, НИКОГДА не выйдет за пределы МКАД. И обосновывали, почему это недопустимо с нескольких точек зрения. И буквально через год ЭТО произошло! Вылезла Москва за МКАД, как квашня из бочки. Меня это, помнится, сильно забавляло. Сейчас я понимаю: уже тогда никто ни на что не воздействовал – всё катилось куда-то само собой. Может, и не знали, куда оно катится. Этот огромный аппарат что-то такое писал, принимал какие-то постановления, что-то из этих постановлений выходило, а что – бог весть…

Вот как сейчас: то, говорили, ни в коем случае ничего объединять не будем, а то вдруг – трах-бах! – присоединяем. А как же столь любимые нашими начальниками правовые вопросы? Ведь тут огромная заковыка: право собственности на землю. В Москве нет частной собственности на землю, а в области есть. Что делать? А, как-нибудь… А как как-нибудь? Это очень сложный вопрос, и никто даже не почесался. Не заметили, не до того было…

У них будет своя Москва, которую ещё не загадили – недаром же выбрали наименее заселённое направление. И города, населённые замкадышами, говорят, исключат из царствия небесного. Подольск, например, не будет Москвой: больно там много людишек, на всех льгот не напасёшься. О Троицке спорят, он всё же поменьше. А для московской шелупони отводят 500 га в Люберцах на бывших полях аэрации, пусть их живут, унтерменьши. Куда их ещё девать-то, те поля?

И заживёт начальство в новых, свежих, современных офисах среди бывших полей с бывшей морковкой и свёклой, а ныне, надо полагать, в окружении еврогазонов, которые доставит и раскатает, словно ковёр, фирма чьего-нибудь сына, мужа или племянника. И наконец достигнет управленческого идеала: полной самодостаточности и независимости от внешней среды. Недаром ведь, по закону Паркинсона, организация, где свыше тысячи служащих, не нуждается во внешнем мире, она самодостаточна и живёт своими внутренними отношениями. Вот так и наше правительство – ему подведомственное Замкадье – только в работе помеха. И всё будет чрезвычайно хорошо.

Правда всё больше поступает гадких сигналов. Действительность достучаться старается как-то, бормотать что-то пытается, в том числе и на мистическом языке символов. Два кораблекрушения подряд, и где же – на Москве-реке. Даже завзятый материалист увидит в этом зловещий символ! Надо бы повыше построить стену вокруг правительственных резиденций. Чтоб никакие символы не просочились. А то ишь завели моду занятых людей от дела отрывать…
рысь

РЕСУРСНАЯ ЭКОНОМИКА

Вот сейчас все судят-рядят: куда это переедет наше начальство, в какой район завоёванной в борьбе Московской области? Обсуждаются, разумеется, районы самые что ни наесть дачные, престижные, экологически не загрязнённые. Не промышленный какой-нибудь тебе восток, где фу – воняет, а достойный приличный запад, где и люди живут приличные, и этой дурацкой промышленности нет, от которой только лязг да огорчения. А нет бы, если уж неймётся куда-то переехать, отвалить, к примеру в г. Дзержинск, что аккурат за МКАДом. Там много интересного: Капотня коптит рядом – вот её и реконструировать, чтоб радовала начальственное сердце. Нью-Черкизон там под боком – можно предметно изучать национальный вопрос. И своего рода Кремль найдётся – Николо-Угрешский монастырь. Чем не жизнь?
Но если бы наши начальники могли бы принять такое решение, то это были бы какие-то другие начальники, и другая история. И другая страна, и вообще всё другое. Тогда бы, может, и уезжать никуда не понадобилось. А может, уехали бы за Урал. В общем, если бы у бабушки были колёса, это была бы не бабушка, а трамвай.
А та жизнь, которая у нас есть, категорически исключает всякое создание нового. Всякое преобразование. Только использование имеющегося. Ресурса.

Совсем не обязательно только нефти-газа. Это, конечно, ресурс, но отнюдь не единственный. Ресурс – это всё, что не тобой создано, что существует само по себе, но тобою используется.

Это, например, престижная местность, хороший район. Мысли о том, чтобы сделать другой – любой – район хорошим и престижным, просто не появляется. Не возникает такой мысли. Только использовать то, что есть. Любой район, любую местность можно обустроить и сделать хорошей и желанной – но это же делать надо! А мы и так за годы советской оккупации наработались. Опять что ли спину гнуть? Потому куда лучше взять то, что уже есть. То, что уже сработали убогие совки или просто дала мать-природа. Только вот не надо бормотать про «розу ветров», которые у нас любят дуть с запада и соотвественно сносить московскую гарь на восток, а дышать гарью – фи… начальству не по чину. А как насчёт Центра Москвы? Как вам такой location? Суперпрестижно, говорите? А гари там на порядок больше, чем на промышленном востоке области. Но престиж всё превозмогает. Центр – это вне конкуренции. Это суперресурс. Воткнуть, всунуть, ввинтить свой офис в Центр – это мечта, цель, удача всей жизни. Там уж не проехать, а что делать? Центр есть центр. Ресурс.

Когда-то при Сталине строили вне тогдашнего Центра – Фрунзенская набережная, Кутузовский проспект – всё это было когда-то неприютными окраинами. И они ПРЕВРАЩАЛИСЬ в престижнейшие красивые по советским меркам районы. Понадобилось построить университет – построили на Ленгорах, тем самым превратив их в ценную и желанную местность. А исходно там ничего особо прекрасного не было. И хрущёвки строили на новых местах.

А вот при Брежневе начали понемножку вести ТОЧЕЧНУЮ ЗАСТРОЙКУ в центре. Самые престижные дома – цековские – стали вырастать в самом центре между Калининским и ул.Горького. Вроде пустяк, а на самом деле - очень символический процесс: отказ от экспансии. От создания нового. Можно придумать массу объяснений: Центр запущен, надо снести старьё и на его месте построить приличные дома. Всё это не лишено основания, но главное – это стремление не осваивать новое, а жаться поближе к уже освоенному.

Недаром дом – это метафора самого человека. Например, в интерпретации сновидений (чем я занимаюсь) дом – это сам человек. Какой дом тебе снится – таков ты и есть. Архитектура лучше, чем любое другое искусство, лучше, чем история и философия рассказывает о своей эпохе. Точечная застройка, такая с виду невинная, знаменовала остановку в развитии и переход к ресурсной экономике.

«Мы на край земли придём, мы построим новый дом», - пели наши отцы и даже скорее деды. Сегодня мысль о строительстве нового города в тайге (пустыни, степи) кажется нелепостью, какой-то неуместной фантазией, совковым бредом. Создать что-либо никто не берётся и даже не мыслит – только взять готовое. В данном случае – хорошую местность. И выгородить себе там уютное гнёздышко. Вот идеал жизни.

В СССР был культ преобразования природы: «Человек сказал Днепру: «Я стеной тебя запру. Ты с вершины будешь прыгать, ты машину будешь двигать». Преобразование природы – это вообще мироощущение индустриальной эры. Реальное исполнение было не всегда разумным и правильным, но созидательный пафос – был. Сегодня его нет вообще. Исчерпался. Только использовать старое. Нацепить на старую инфраструктуру что-нибудь гламурно-коммерческое. Это максимум созидания.

Наша приватизация, если рассматривать её не моралистически и даже не экономически, а философски – это тоже проявление отказа от созидания. Она, приватизация, питалась тем же духом – передела ресурса. Передел ресурса, доступ к ресурсу – вот содержание нашей сегодняшней политики и экономики, всей сегодняшней жизни. Мы все сегодня сидим на ресурсе, созданном отцами-дедами. Даже новое – чаще всего лишь по виду новое, а на самом деле – эксплуатация старого ресурса. Вот новый загородный отель с иноземным именем и новейшими Спа удобствами. А поскребёшь – бывший пионерлагерь. Ну, не строить же, в самом деле котельную, дорогу, водопровод? Дизайн-проект – это ещё туда-сюда. А вот новое прогрессивное предприятие производит инновационный продукт - натуральные соки в красочной коробочке. Вот он отечественный производитель! А поскребёшь – и вырисовывается совковый молокозавод, у которого удалось подгрести охлаждаемые ёмкости, которые в этом производстве самое дорогое. Я уж не говорю о том, что сок разводят из заграничного концентрата.

Да, верно, современная жизнь мало созидательна. И это не только у нас. Европейская культура сегодня широчайшим образом эксплуатирует наработанный культурный слой. Нового создаётся очень мало. В сущности, постмодернизм – это ресурсная культура, комбинация из имеющегося. Не возникает новых исторических стилей – только комбинация того, что уже было. Какие-то перепевы: от барокко до футуризма. Даже моды новой не возникает: всё те же перепевы – стиль 50-х, стиль 70-х. И все они существуют одновременно. Такое впечатление, что спектакль окончен, и актёры вышли кланяться. Все эти бесконечные римейки и сиквелы – всё это свидетельствует об ослабление творческого духа и о конце истории, но не в том благостно-оптимистическом духе, как когда-то у Фукуямы, а в гораздо худшем.

Ощущение такое, что так называемые передовые народы – вышли на пенсию. Они доживают. Опрятно, даже богато, но – доживают. Ведь это именно пенсионер, старик живёт прошлыми накоплениями и ещё – трудом молодых. Народы, которые сегодня развиваются, растут – те как раз не цепляются к старым ресурсам. Они эти ресурсы – создают. Они строят небоскрёбы, проводят дороги, создают новые и новые производства. Прошла информация, что в Китае осуществляется поворот реки вспять – то самое. Что сначала прославляли, а потом проклинали в Советском Союзе.

С кем же мы, русские, - с теми или с этими? По бедности и неумелости мы акурат развивающаяся страна. А по старческой энергетике и неготовности ничего делать - … нет, всё-таки не Запад. Наше стремление подражать Западу – это всё равно. Что 18-летний пэтэушник без гроша за душой будет подражать 60-летнему рантье. Пэтэушнику работать надо, научиться чему-нибудь полезному, деньги зарабатывать. Так точно и нам: работать надо. Новое создавать, а не эксплуатировать ресурс. Которого уж нету почти.
рысь

CТОЛИЦУ - В ИРКУТСК!

Давно не писала: очень много работы; голова не тем занята. Но сегодняшнее сообщение произвело впечатление. Имею в виду расширение Москвы за счёт области.

Я – «замкадыш», живу в 3-х км от таблички с перечёркнутым словом «Москва». Так что мы, вероятно, будем первыми кандидатами на включение в столицу. В нашем посёлке об этом говорят давно и с ужасом: Москва у нас считается Содомом и Гоморрой в одном флаконе. Недавно слышала в школе: «Станем мы Москвой – будут у нас шприцы во дворе валяться». Даже старушки не мечтают о «лужковской» пенсионной надбавке, ну её.

Дело в том, что исторически недавно (лет пять назад) мы бурно пережили включение в состав соседнего райцентра – наш посёлок стал официально именоваться микрорайоном города. Народ митинговал: хотим-де остаться селянами, но, как всегда бывает, всё случилось, как велело начальство. А велело оно, ясное дело, в своих незамысловато-прозрачных интересах.

Интересы простые: землеотвод. Нельзя же оставлять судьбоносное дело выделения дорогих участков под строительство коттеджей в ведении какого-то там убогого сельсовета. Дело это государственное и решать его надо с размахом, по-государственному. И, надо сказать, так всё и случилось. После включения нашего села в городскую черту дело землеотвода пошло куда как справней: раздербанили остатки леса (объявив его не лесом вовсе, а пустырём), дивные полянки застроили, не говоря уж о полях: к чему городу поле?

Вообще, землеотвод – это главный начальственный бизнес. И нельзя его упускать из рук. За что, в самом деле, боролись лучшие люди Отечества, начиная с великого реформатора Столыпина? За частную собственность на землю. А чтобы она стала частной, кто-то её должен выделить. Потрудиться на общее благо. Постановление принять соответствующее и выделить в натуре. Такая вот нано-технология начальственного бизнеса. Бизнеса, надо признать, изумительного по своей эффективности. Начальство вообще демонстрирует исключительную деловую эффективность, не в пример какому-то там косному и неповоротливому бизнесу. Оно поставляет на рынок исключительно товары, не имеющие себестоимости: разрешения, постановления. Землеотводы вот ещё. Создал землю Господь Бог в день творения, а начальники её продают. Правда, всё это надо уметь: провести по инстанциям, выправить соответствующие бумаги, кому надо - откатить. В общем, надо многое уметь и знать: налицо экономика знаний. Так что начальство являет нам пример прогресса, инноваций и эффективности.

Но закавыка в том, что земли у нас чрезвычайно мало. Меньше, чем в Швейцарии или там в Италии какой-нибудь. Разве что с княжеством Люксембургом сравниться может наша страна по малоземелью.

Широка страна родная, а продать-то и нечего. Потому что платежеспособный спрос есть только на у-у-у- зенькую полоску земли вокруг МКАД: более-менее по «бетонку» - это км 30. А все остальные угодья со всеми их курскими и иными соловьями, упоительными вечерами, росистыми утрами и прочей лирической дребеденью – бери хоть даром, сколько сможешь унести (примерно как суверенитета при Ельцине). Не несут. Цена земли падает по мере удаления от МКАД в геометрической прогрессии.

Ну и может ли Московское начальство терпеть такое положение, чтобы золотая земля, которая вот тут, рядом, кормила каких-то там замкадышей, хоть бы и начальственных замкадышей?

Когда чего-то мало, начинается борьба за ограниченный ресурс. Так всегда было с незапамятных времён, с феодальных княжеских междоусобиц. Точно так же происходит и сегодня. Генерал Громов, видать, ослабел и держать оборону священных рубежей больше не в силах – вот и результат: безвозмездно, сказали, изымать земельку будут. А вы как хотели: a la guerre come a la guerre.

Разговор о том, хуже или лучше будет от этого НАРОДУ – пустой. Не ко времени разговор: большие люди большие дела вершат, а вы о чепухе. К тому же хуже не будет: все будут на своих местах сидеть да в электричках пихаться, а как всё это будет называться – кому какое дело. А ежели подкинут людишкам какую-никакую столичную надбавку или там субсидию – с гарантией будут в воздух чепчики бросать и искренне обожать Собянина, как когда-то искренне обожали Лужкова и считали кормильцем и заступником. Потом, правда, тотчас забыли, но это вообще свойство политической любви.

Так что ничего не произойдёт.

Нового ничего не произойдёт. А старое будет происходить прежним порядком: распилы новых бюджетов, возведение новых небоскрёбов и всяких там офисных комплексов нового уровня роскошества для новых начальников и их челяди. Наверное, понадобятся квартиры для очередных депутатов и министров. Не выселять же прежних – как-то не гуманно это. Человек вон два года себя не жалел, трудился на благо Отечества, что же ему опять что ли в Замкадье ехать? А семья? А дети? К тому же новые возникают архитектурные стили, новые материалы – налицо прогресс и модернизация. Неужто так и жить отечества отцам в старье пятилетней давности? Надо, надо обновлять столицу – тут нельзя не согласиться. Прозорливое у нас начальство. Прозорливое и распорядительное: сказал – сделал.

Так что же – нельзя тронуть столицу? А как же Пётр? А как же расширение столицы в 1961 г., когда сделали МКАД? Ведь жизнь идёт вперёд, всё развивается, столица – это живой организм и как всякий организм… - ну, знаете, что принято в этом случае говорить.

Развитие вообще-то реально существующее явление. У нас, правда, имеет место развитие со знаком «минус» – регресс то есть. Упадок. Свёртывание, а не расширение. Я имею в виду расширение жизни в целом, а не Москвы.

Разбухание Москвы – это как раз знак угасания жизни в целом.

Москва вобрала в себя ресурсы всей страны и по сути дела – это почти что единственное место, где так-сяк теплится жизнь. Москва и ТРУБА – вот и вся наша страна. Что удаётся добыть от трубы – оседает в Москве. Поэтому расширение Москвы – это институализация, закрепление именно такого, а не какого-то иного положения.

Если мы хотим развиваться на самом деле, а не в порядке предвыборной пустопорожней болтовни, то столицу перенести надо. Как это когда-то сделал Пётр. (Но для этого, заметим в скобках, нужна у власти личность его масштаба).

Зачем Пётр перенёс столицу в северное болото?

«Грозить шведу»? И это тоже. Но главная идея была – оторваться от заскорузлого древнерусского застойного быта и приблизиться к тем землям, откуда тогда шёл импульс развития, силы, умелости. ТОГДА это были страны молодого, задиристого капитализма – Нидерланды, Англия. У них было чему учиться – и Пётр учился сам и людишек своих пинками загонял в учение.

Тогда точкой роста человеческой цивилизации была западная Европа – оттуда шла мощная молодая энергетика. Это был молодой, зубастый Запад – труженик, флибустьер, завоеватель. Вот к нему-то и старался царь-реформатор приблизить сонную Русь. Сегодня Запад – это всё ещё умелый, опытный, хитрый и умеющий обделывать свои делишки – пенсионер. Народы Запада – вышли на пенсию, они - доживают. Комфортабельно, опрятно, но – доживают. Кипение жизни переместилось на Восток – в Корею, Китай. Здесь потно, грязно, неизящно, здесь работают без выходных и оплачиваемых отпусков, почасту спят вповалку и готовы суетиться за самую малую копеечку.

В конце апреля я была на выставке в Гонконге. Азиаты готовы сделать ВСЁ. Длиннее, короче, из другого материала, другого цвета, с твоим логотипом, по твоему техническому заданию и просто по эскизу – ты только скажи. Именно потому, что они такие – Гонконг застроен самыми что ни наесть новомодными небоскрёбами, а Нью-Йорк кажется на его фоне потёртым и устаревшим.

Сегодня жизнь и развитие – там.

Если мы хотим развиваться – нам надо смотреть не на Запад, а на Восток, в сторону, где бьёт молодая энергия. Где живут пионеры, а не пенсионеры. Даже и независимо от этих стран, нам надо смещаться в Сибирь хотя бы, чтобы сохранить за собой Богом данную территорию.

Где-то возле Байкала – естественное место нашей столицы. Построить город на новом месте, осуществить наконец давнюю мечту человечества о городе-саде – чем не достойная задача? Переворошить старые проекты наших архитектров-конструктивистов – вдруг найдётся интересное решение? Тогда ведь много думали о новом типе расселения и много родилось интересных идей. Построить город в модном стиле эко-тек: камень, дерево, стекло, энергосбережение, трава на крышах… Или как Йоханнесбург – одноэтажная столица. Я там была, свидетельствую: это здорово.

С современными техническими возможностями всё это более, чем достижимо. Всего и надо-то – желание. Но желание сегодня одно – чтоб всё осталось, как было. Чтоб , ради Бога, ничего не менялось. И при этом пилить, пилить, пилить бюджеты.

Поэтому и хочется сказать нашим правителям: «А пошли вы все … в Иркутск!»
рысь

Архангельск: "доска, треска и тоска"

Недавно вернулась из Архангельска, где мы проводили т.н. «Окружную конференцию» нашей компании. Собралась сотня человек наших дистрибьюторов из Архангельска и окрестностей.

Город видела мало – что увидишь за полтора дня, да ещё занятых конференцией? Но кое-что заметила.

В Архангельске шубы продают на каждом шагу, притом недурного качества. Оно и понятно: зима начинается в октябре и кончается в апреле. Но на улицах народ одет поскромнее московского. Попадаются старушки словно из моего детства – в пуховых платках. Встречаются тётеньки в меховых шляпках, исчезнувших из употребления в Москве. А красиво: дублёнка с меховым воротником и такая же меховая шляпка. Моя мама так одевалась в 70-х годах. А сегодня вообще непонятно, что надеть на голову, полагается ходить без головного убора, подражая иностранцам и невзирая на разницу в климате с Миланом и Парижем. Впрочем, и в Архангельске встречаются девицы в коротких курточках и чуть не с голым животом.
Вообще, в отвержении зимней тёплой одежды, в хождении зимой без шапки – во всём этом есть нечто жалкое. Очень хочется изобразить из себя иностранцев. Вроде тех негров из Конго-Браззавиля, которые считают высшим шиком накопить денег и экипироваться по моде рубежа 50 и 60-х – как одевались французские колонизаторы на момент ухода их из страны. В ЖЖ недавно были картинки: сидит довольный негр на помойке, разодетый в розовый или слоновой кости костюм в том далёком колониальном стиле. Вот так и мы щеголяем с голой головой при минус 20.

Снег а Архангельске рассыпчатый, искристый, сахарный. Улицы чистят очень приблизительно, до асфальта не дочищают, просто утаптывают. По обочинам сугробы, через них тропки. На улицах – ледяные скульптуры, затейливые и мастерски сработанные. На улицах часто встречаются ровные, плотные ели, словно с открытки. Я где-то читала, что шатровая архитектура древнерусских храмов – это подражание елке. Русскому человеку форма ели кажется воплощением строгой гармонии.
На окнах – морозные узоры, впрочем, не особо красивые, простоватые какие-то.

В центре много одинаковых двухэтажных деревянных домов на несколько квартир. Встречаются сгоревшие. Говорят, их поджигают, чтобы освободить место для строительства новых домов в престижных местах. Впрочем, особого размаха строительства я не видела. Что-то строят, но не особо много.

Деревянные дома считаются убогими и никуда не годными – вероятно, таковыми они и являются. Но вот что интересно. В Швеции я видела ТОЧНО такие же дома, и люди в них жили да радовались. Их просто надо поддерживать, вовремя ремонтировать, красить, и всё будет в порядке, а стоять они могут столетиями – при надлежащем уходе. А без ухода дома из любого материала легко превращаются в логово зомби.

Моя дочка недавно побывала на экскурсии в городе Боровске Калужской области, на родине Циолковского. Одна из местных достопримечательностей – пятиэтажки, разрисованные каким-то местным умельцем. Так вот она с девчонками заглянула вовнутрь. Говорит: «Это страшно!». Она девчонка с фантазией, так что тут же стала сочинять, что живут там какие-то особые существа, поселившиеся на место людей, покинувших эти дома. «Там реально страшно!» - говорила она, тараща по-особому глаза. Тут требуется некоторый культурологический комментарий: мы живём в зоне индивидуальной застройки, так что настоящих брутальных городских подъездов она не видела.

Возвращаясь к Архангельску, можно сказать, что ремонтировать и поддерживать нужно любые дома.
Кстати, деревянные дома сегодня в тренде. В нашем посёлке богатые люди всё чаще строят именно деревянные дома. Говорят: экология, по-другому дышится, теплее. Может, и так. Кстати, построить деревянный дом не дешевле каменного. Впрочем, и не дороже. А в Архангельске жгут деревянные постройки, чтобы на их месте сляпать «монолит-кирпич». Определённо над нашим народом тяготеет какое-то историческое проклятие: мы вечно начинаем жизнь сначала. И вечно как-то невпопад.

Гостиница, где мы жили, «хрущёвской» архитектуры: низкие потолки, большие окна. Свежий ремонт, прилично. Гостиница считается трёхзвёздочной – и вполне ничего себе, даже какая-то эстетика есть. Но! В холле первого этажа заляпан пол. Это понятно: люди входят, неся на ногах снег пополам с грязью, снег тает и образует мутные потёки. Коврик при входе наполнен влагой до хлюпанья. И никому нет дела. А проблема решается двумя способами: 1) постоянное наличие тётки со шваброй или 2) современный барьерный ковёр такого размера, чтобы по нему входящий сделал бы семь шагов. Про семь шагов говорю профессионально: мы продаём средства для уборки и поддержания чистоты. Вот это и есть тот самый менеджмент, которого у нас почти всегда не хватает.

На завтраке много еды, и недурной, но – чёрствые булочки. Вообще, эти порционные маленькие булочки – какая-то загадка. Они всегда чёрствые. В самолётах, в гостиницах. Неужели нельзя добиться свежего хлеба на завтраке? Ведь это, в сущности, очень дёшево, а имидж поднимает непропорционально затратам! В Европе на завтраке даже в дешёвых гостиницах хлеб всегда свежий. Ну купи хлебопечку, в конце концов! Вот это и есть тот самый таинственный, ускользающий, не дающийся в руки менеджмент.

Зато есть гладильная комната, где каждый может погладить (и даже постирать в машине!) свои вещи. Поскольку мне нужно было выступать на сцене, я погладила себе брюки.

По городу ездят автобусы, словно из музея истории автомобилизма. Мне кажется, такие ездили по Егорьевску, когда я там жила в детстве. Впрочем, не по Егорьевску – по Егорьевску ходили пешком, а из Егорьевска такие ходили в окрестные сёла.

Говорят, в Архангельске раньше ходили трамваи, но потом их почему-то сняли. Непонятно: вроде это экологичнее, чем автобус, но такое приняли решение. Без работы оказалось множество трамвайщиков. Руководительница нашего регионального центра тоже бывшая трамвайщица. Лишилась несколько лет назад работы – и вот занялась торговлей, создала центр. Сейчас очень довольна: доход её тысяч 80 чистыми, для Архангельска это очень порядочно. Нормальная зарплата тысяч 15, да и ту в последнее время наладились задерживать.
Вообще, доходы у народа невелики. В газете, среди объявлений, вычитала: фабричный ремонт обуви с обновлением. В Москве вряд ли кто прельстился бы такой услугой.

Поели в ресторане возле гостиницы, ресторан один из лучших, с дизайном. Народу мало. Цены: 1 000 руб. с человека за еду, что называется, «от пуза».

В целом город производит впечатление разрухи, припорошённой гламуром. Как и вся страна. Предприятия в основном стоят или работают в режиме «то погаснет, то потухнет». Лес, по рассказам словоохотливого таксиста, вокруг города весь вырубили, а делать современные доски, как требует мебельная промышленность, – так и не научились. Что-то всё не то, не так, не получается, вечно чего-то не хватает. Словом, не выгодно.

Тот же таксист показал нам снежную пустошь по дороге в аэропорт. На пустоши там и сям торчат какие-то развалины и повсюду топорщатся кустарники. Здесь в прежнее время был большой и богатый совхоз, производивший, как все подгородные хозяйства, овощи для города. Картошку сажали, выращивали овощи в теплицах – останки этих теплиц мы и видели. Тепличные хозяйства там, ежели по уму, очень нужны: климат холодный, а световой день длинный. Теперь всё это оказалось невыгодно. Всё невыгодно: и картошка, и огурцы, и салат. Даже треска куда-то пропадала, потом, впрочем, снова появилась, но уже по цене мяса.

На всём лежит печать неуважения к своей жизни. Будто люди махнули рукой на самих себя, сами себе они перестали быть интересны. Краеведческий музей, куда мы зашли, отапливается еле-еле (хотя в соседней гостинице – жара), а в воздухе висит скука и безнадёга. Словно его как-то стесняются закрыть. Или забыли. Впрочем, в соседнем художественном музее – поживее, мы встретили даже нескольких посетителей. Выставка там была устроена – женского портрета.

Улетали мы из стандартного аэропорта – точно такой в Ростове, в Екатеринбурге, ещё где-то я такой видела. А вот что особенное в этом стандартном аэропорту – это антикварная лавка. Попадаются занятные вещицы, цены гораздо ниже московских. Есть иконы 19 века, но я в них не разбираюсь. Чуть не купила настольную лампу годов 40-х, но как-то постеснялась своих подчинённых, что летели со мною: скажут: «Вот барахольщица!». Поэтому купила несколько декоративных тарелок (современных; я их коллекционирую) и – очень занятное приобретение! – Программу и устав Коминтерна 1933 г. издания. В самолёте читала о кризисе капитализма и перспективах мировой революции пролетариата – чрезвычайно, скажу я вам, поучительное чтение. Всё очень похоже на сегодняшний день.

В кафе съели по пирожку с капустой. Я выпила стакан кефиру. Из иллюминатора самолёта был виден ярко-рыжий закат над плотным слоем облаков. А потом совсем стемнело.
рысь

Вандализм

Сейчас по телевизору показали снос незаконно построенных особняков на берегу Москвы-реки. Какой стыд! Больно смотреть, как сносят крепкие, хорошие и даже эстетически недурные дома. Говорили, что там очень богатая отделка, крыши из меди, прочее соответственно. Это ж какая ценность! Деньжищи-то какие! Независимо от того, кому они принадлежали и принадлежат. Независимо от того, есть какие-то бумажки или их нет. Ценность ценна сама по себе! Пока мы этого не поймём, мы будем сидеть в своём вековечном свинстве без надежды из него выбраться.
Большевики реквизовали особняки, отдавали их под рабочие клубы и детские сады, а вот просвещённые демократы орудуют бульдозером. Так кто же более варвары? Что будет на месте развалин? Торговый центр? А чем он лучше особняков? Ну, реквизовали бы их, оформили - и продали бы. Или сдали бы под посольства. Это вполне подходящие помещения под посольства. Когда-то, после революции, под посольства именно и пошли особняки постройки Шехтеля и других знаменитых зодчих art nouveau. Размер именно такой, как требуется - около 1000 кв. м. У большевиков хватило хозяйской смётки и деловой фантазии, зато у нынешних есть бульдозеры.
Вот недавно что-то бубнили про то, что Интеко застроил какие-то участки на Западе Москвы, предназначенные под посольства. Ну вот вам способ исправить положение - отдайте особняки под посольства. Но это чересчур сложно, не по мозгам... Мозги заняты "инновационным развитием" - не до таких пустяков.
Понятно, новая московская власть хочет показать, кто в доме хозяин. Но показали лишь бесхозяйственность, антикультурность и вандализм.
На фоне разваливающихся домов по всей стране - в Москве рушат красивые особняки. Что подумают о Москве и москвичах замкадские россияне? "Совсем зажрались в той Москве", - вот что подумают. Уже подумали. И они правы. Тысячу раз правы.
Трудно меня чем-то удивить - я слишком стара и видала моря, океаны начальственного идиотизма. Но сегодня проняло и меня. Дикари, вандалы, самодовольные гламурные свиньи! Боже, как мне стыдно...