Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

рысь

ПРО ПРОТЕСТ

ПРОТЕСТ-ПАРК 

На днях пришло по почте приглашение на протест 2 августа. К приглашению приложен ролик, где какие-то двое вяло разъясняют, против чего надо протестовать. (Коротко говоря – против всего, пока не свалят ненавистный режим).  Грустно было мне глядеть на этот стиль унылой совковой политинформации, на которой  в те давние годы кто спал, кто книжку читал, а одна мастерица на  давней моей работе  даже и вязала.

Господа! Вы что, проморгали высокую науку (она же – искусство) маркетинга? Слыхали о таком? Это искусство впарить кому угодно что угодно. Действуя на насыщенном рынке без маркетинговой проработки – вы шагу не ступите; говорю как опытная торговка швабрами. Стажа у меня по этому делу  20 лет с хвостиком. 

Надо сделать две вещи:

1)  Поставить протест на рыночные рельсы. На протесте надо зарабатывать: зарабатывают же на кроновирусе, ещё и как зарабатывают: вон моя дочка, едучи бесплатно на федеральный студенческий форум «Территорию смыслов», потратила кучу денег на справки о здоровье и короновирусе. 

2)  Сделать протест креативным и инновационным. А для этого потребна геймификация – превращение в игру. Homo sapiens в наши дни првратился в  homo ludens – человека-игруна. Вот из этого и надо исходить. 

Collapse )
рысь

ОПЯТЬ О ЦЕНЗУРЕ

С опозданием прочитала о высказывании Константина Райкина о якобы надвигающейся цензуре. Я в его театр не хожу: я вообще хожу только в самые проверенные места, вроде Малого театра. Так что речь пойдёт не столько о конкретных проявлениях художественного творчества, сколько об общем подходе к делу.

Государство даёт деньги на искусство. И по моему убеждению простого предпринимателя, далёкого от искусства, оно в этом случае может и должно «заказывать музыку». Не просто застенчиво оценивать то, что сотворил финансируемый деятель искусства, а именно выступать как заказчик. А как по-другому-то может быть? Вот возьмём такое искусство, как архитектура. Я живу в посёлке, где все дома – частные. Следовательно, кем-то когда-то заказанные и построенные. Так вот никакого архитектора не унижает и не удивляет то, что он должен делать то, что велит клиент. Тебе не нравится его преставления о прекрасном? Ты любишь стиль лофт, в то время как клиент обожает нео-барокко? Ну, что ж, поищи другого клиента, а этот понесёт свои деньги другому художнику-творцу. Применительно к архитектуре никого такое положение не удивляет и не шокирует. Клиент всегда прав.

Мы часто приглашаем актёров и певцов на наши мероприятия. Репертуар выбираем мы, и никто не обижается, не возмущается, не вспоминает о цензуре. А как по-другому-то бывает? Наоборот, творцы стараются как можно лучше уразуметь, чего мы хотим, и в меру дарований наши пожелания удовлетворить. Потому что все отлично понимают: сделаешь хорошо – пригласят в следующий раз, дадут денег. А не угодишь – деньги в другой раз просвистят мимо. Это всё настолько элементарно и очевидно, что и говорить не о чем.

Но вот в роли заказчика выступает государство в лице своих органов (например, Министерства культуры). И тут подход к делу разительно меняется. Творцы немедленно превращаются из взрослых и дельных людей в подростков, которые мечтают жить непременно своим умом, но при этом на родительские деньги. Государство, по их убеждению, должно дать деньги и молча отойти в сторону. И не вмешиваться в творческий процесс, потому как всякое воздействие – это цензура, совок, сталинизм, ГУЛАГ, 37-й год, фашизм, Армагеддон. Ровно этого же хочет подросток от нудных, устарелых «родаков»: чтоб давали деньги и не вякали.

Когда родители говорят: «Вот будешь зарабатывать – тогда и живи своим умом», - начинается истерика: вы попираете мои права. В отношении подростков есть надежда: вырастет – поумнеет. А вот насчёт творческой интеллигенции… м-да… тут большие сомнения. Творцы уверены: им должны давать деньги по гроб жизни. Просто потому что они – творцы. И почему-то государство не решается сказать простую и совершенно естественную вещь: «Мне это не нравится, я это не поддерживаю. Я поддерживаю не это, а то. А вы, которых я не поддерживаю, снимайте помещения по рыночной цене, продавайте билеты – и вперёд. Никто вам ничего не запрещает, но самовыражайтесь за свой счёт».

Такой подход не имеет ничего общего с цензурой: при чём тут цензура? Никто же ничего не запрещает.

Государство при таком подходе должно сформулировать своё задание искусству: какие темы и какие стили оно поддерживает? Это сложнее, чем просто по факту что-то запретить или ограничить. Государство должно активно вести политику в области искусства, а для этого нужны знающие и профессиональные люди. Впрочем, они нужны везде: от строительства до сельского хозяйства. В этом смысле политика в области искусства не отличается от политики в любой другой области: везде надобно уменье.

Совершенно очевидно: государственными деньгами должны оплачиваться только нужные и полезные государству изделия. Не нужные – не должны оплачиваться. Это только в Перестройку подростки-переростки из художественной интеллигенции воображали, что вот теперь они будут громоздить любое уродство, а также невозбранно бросать в лицо бескомпромиссные ивективы власти, а та их будет безропотно содержать. Так не бывает, маэстро!

Дозвольте напомнить общеизвестное: художник получает свой кусок хлеба из двух источников. Ровно из двух. Из рук властного и богатого сеньора, частным случаем которого может быть, например, социалистическое государство или Нобелевский комитет. Тогда творец угождает сеньору. Второй возможный источник – масса мелких покупателей. Тогда творец работает на рынок, и точно так же угождает, но угождает, выражаясь юридическим жаргоном, неопределённому кругу лиц, т.е. массе гораздо менее квалифицированных заказчиков, которых тоже нужно заболтать, обаять, охмурить. Третьего источника не дано. Не существует его, маэстро.

Может ли творец быть свободным? Может. Если имеет независимый источник существования и финансирования своего творчества. В школе нам рассказывали, что Тургенев не брал денег за свои сочинения, т.к. боялся за свою творческую свободу. Что ж, хозяин – барин; он и впрямь был богатым барином, помещиком. Попробуйте уподобиться ему, маэстро. Тогда не придётся пережёвывать унылую жвачку про цензуру и 37-й год, а можно будет наконец воспарить.
рысь

«УЖЕЛЬ ТА САМАЯ ТАТЬЯНА?» Кое-что об оперном искусстве и не только о нём

На прошлой неделе я совершенно случайно попала на спектакль, лучше которого не видела за многие годы. Я приехала на Большую Дмитровку в среду, будучи приглашённой на круглый стол в Совете Федерации по проблемам малого и среднего бизнеса, а там напротив Музыкальный театр им. Станиславского и Немировича-Данченко. Поскольку моя дочка сейчас проходит Евгения Онегина, я и подумала: «А не играют ли они оперу «Евгений Онегин»? Оказалось: в четверг проходит единственный спектакль Астраханского музыкального театра, и есть именно три последних билета. Места – не ахти, 1-й ряд бельэтажа, но ничего. А цена явно астраханская – 350 руб. за билет. Так я оказалась в театре. Судьба, не иначе.

Это уже потом я узнала, что спектакль этот номинируется на «Золотую маску», что всё это происходит в рамках какого-то фестиваля… А при покупке я только пыталась вызнать у кассирши, не авангардистская ли это постановка.

Спектакль оказался – выше всяческих похвал. Первое, что поражает – декорации. Это замечательная картина – старинный дворянский дом. Деревянный, с колоннами. О таком доме писал А.К. Толстой в стихотворении, которое я очень люблю:
Стоит опустелый над сонным прудом,

Где ивы поникли главой,

На славу Растреллием строенный дом,

И герб на щите вековой.
Настолько натуралистично нарисовано, что видно: деревянная обшивка мыта много лет дождями, высушена солнцем и ветром. Любопытно, что в последнем действии, перед которым проходит несколько лет, опять появляется этот дом, и он – постарел, выщербился, видны, кажется, кирпичи фундамента… Достигается этот «спецэффект», вероятно, светом, но об этом не хочется и не интересно думать. Это тот самый дом, настоящее дворянское гнездо. И всё, что там происходит, настоящее. Так кажется. Хотя что может быть условнее оперы? Но, любопытно, когда смотришь этот спектакль, забываешь, что они – поют. Они не поют – они живут своей жизнью. Я ничего не понимаю в оперном пении, но это ощущение – что они живут – означает, что поют они хорошо. Вообще, это устойчивый признак мастерства и высокого качества – когда не замечаешь, как это сделано. Когда замечаешь технологию, то, что наша учительница литературы именовала «художественные особенности», - значит, сделано не очень. Старательно сделано, с натугой. А вот когда не замечается – тогда искусство.

Есть ли в спектакле какое-нибудь «новаторство»? Есть. Всем известные события происходят не совсем в той обстановке, к которой мы привыкли и в которой они происходят в романе. Например, знаменитое последнее объяснение героев происходит не дома у Татьяны, а на улице, на фоне, кажется, ледохода на Неве. Письмо Татьяна пишет на балконе. А объяснение с Онегиным в саду в спектакле происходит… в лодке. То есть режиссёр многое переиначил, обошёлся с исходным текстом как бы вольно, но – вполне в духе Пушкина. Так могло бы быть. Недаром на заднике сцены в начале каждой сцены появляется соответствующий фрагмент романа, написанный рукой Пушкина. Текст вполне читается, особенно в бинокль. В этом отличие от тех затейников, которые прикрывают маркой классика свои собственные убогие фантазии. Честно сказать, я боялась попасть на что-то такое, где Онегин и Ленский – голубые друзья, а Онегин убивает Ленского из ревности, поскольку тот его «на бабу променял». Постоянно ведь пишут, что такие спектакли разыгрываются там и сям вполне респектабельными мэтрами. Хвала Всевышнему, этого не произошло.

А ведь на днях слышала по телевизору: в Большом театре показали «Пиковую даму» какого-то великого современного режиссёра, где дело происходит в сумасшедшем доме, там тусуются какие-то санитарки, Герман лежит на койке, что-то такое…

Меня давно интересовало, зачем, в чьих интересах существует подобного рода уродское искусство. Оно присутствует и в живописи тоже, да, собственно, везде, во всех видах искусства. Мне кажется оно – плод соединения неумелости «творцов» с умственной робостью и фобиями обывателя – потребителя искусства.

Со всей определённостью эта мысль пришла мне, когда осенью была в Париже с моими лучшими продавщицами – победительницами соревнования. Ну а раз в Париже – значит и на Монмартре, в колыбели, так сказать, новой живописи. Ну это тогда, понятно, новой, а сегодня – классика. Да, уродская живопись родилась тут – на Монмартре, куда мы ходили с гидом (это совсем близко от нашей гостиницы, как выяснилось). Молодые художники, по-видимому, не слишком умеющие рисовать, как-то сумели убедить буржуазную публику, что их мазня – это не мазня вовсе, а новое слово художественной истины. Так родились сначала импрессионисты, а потом и все остальные.

Тут действует простой эффект: каждому в отдельности ЭТО кажется дрянью, но он боится прослыть отсталым и говорит, что это очень интересно и замечательно. А то подумают, что он провинциальный лох. При правильной постановке маркетинга маленький мальчик, который может крикнуть, что король голый, - своевременно обезвреживается. Обезвреживают его те же самые обыватели, которые боятся прослыть лохами, которые не способны понять Гогена или Пикассо. Внутри себя обывателю нравится, положим Делакруа (в случае обывателя французского) или Репин – в случае русского, но он боится в этом признаться даже самому себе и объявляет, что ему нравится Пикассо или Кандинский. Потому что он знает, что Делакруа или Репина любят только лохи, а лохом он быть не желает.

В области театрального искусства ровно такая же история. Каждому отдельному зрителю все эти уродские самовыражения режиссёров – скучны и досадны, но он смотрит: вроде культурные люди, приходят, и всем нравится, а я-то что же, не понимаю что ли? Ну, и молчит себе в тряпочку. К тому же деньги плачены, большие по нынешним временам деньги, чтоб вот так плюнуть и уйти.

Жулики от искусства уж сколько десятилетий не могут простить Хрущёву того, что он с народной прямотой высказал советским абстракционистам то, что о них думал. И это понятно: Хрущёв сыграл роль мальчика из сказки о голом короле, а этого допускать никак нельзя. Но Хрущёв – не робкий обыватель, он чувствовал себя в своём праве. А обыватель не то, что сказать, - он и подумать-то боится.

На Монмартре гид рассказал множество забавных историй, как кто-то из импрессионистов выдал за гениальное произведение то, что намалевал осёл хвостом и всякое прочее.

Когда бываешь в больших национальных художественных музеях, просто бьёт в глаза вопиющий факт: на рубеже XIX и ХХ века искусство - кончилось. Человечество словно бы разучилось рисовать. Вот вчера ещё умело, и не только умело – совершенствовало это умение: положим, в XVIII веке умели то, чего не умели в XVII-ом. А потом – стоп. Вместо живописи – убогая мазня, вместо архитектуры – огромный, напичканный техникой, сарай. И не моги слово молвить против этой мазни и сараев – заклюют. Чтобы молвить, надо обладать уверенностью в себе на уровне тов. Сталина: тот брутально запретил конструктивизм, велев «осваивать классическое наследие». Сегодня такой уверенностью не обладает никто.

Меня всегда поражал в музеях этот переход из XIX в ХХ век – переход от умелости к неумелости. Эта неумелость носит разные наименования: импрессионизм, пост-импрессионизм, экспрессионизм, кубизм, супрематизм, ещё там что-нибудь; сейчас вот постмодернизм явился на сцену, но всё это одинаково убого и примитивно. В этом нет искусства, потому что искусство – это искусность, умелость. А её-то как раз и нет. Не говоря уж о мысли и чувстве. Говорят, что так и задумано? Дети, нарисовав что-нибудь неудачное или написав с ошибками, тоже говорят: «А я не старался!». Вот и современные мазилы так же.

Если во всём этом и есть какое-то искусство, то разве что маркетинговое – умение эту мазню продвинуть на рынок. То есть внушить робкому обывателю, что он – дурак и ничего не смыслит в высшей жизни. Обыватель ведь постоянно озабочен своим «статусом» - чтоб не приняли его за … кстати, за что? В широком смысле – за лоха: за провинциала, ничего слаще репы не едавшего, нигде дальше родного райцентра не бывавшего, Мане от Моне не отличающего.

Не случайно слово «лох» пробрело столь широкое хождение. При всей смысловой расплывчатости оно очень верно выражает весь этот очень распространённый комплекс чувств и смутных ощущений, столь характерный для современного притязательно-пугливого, растерянного, не имеющего внятных взглядов на окружающий мир и себя в нём, обывателя. Наш суетливый современник от всей души презирает серость, лохов, презирает до злобного раздражения, иногда просто до ненависти, и одновременно с этим - пуще огня боится как-то невзначай оступиться и –о ужас! – оказаться одним из них. Лохом оказаться! Я как-то встретила в книжном магазине книжечку Ксюши Собчак о лохах. Полистала. Как она их бедных костерит! Книжечка вроде бы высмеивает лохов, ясно при этом выражая то, к чему автор, скорее всего, не стремился: собственную сосущую озабоченность, как бы не стать этим самым лохом. Обыватель постоянно возводит между собой и окружающими лохами (а они везде, они наступают) умственную стену - вроде той, что Порошенко мечтает построить на границе с Россией.

Вот на фоне такого уморасположения обывателю можно впарить – ВСЁ. Довольно намекнуть, что это любят/имеют/там бывают/этим восхищаются все приличные люди («все московские все»), а которые наоборот – те, ясное дело, лохи. Остальное обыватель доделает сам. Он сам будет высмеивать тех, кто не ценит того, что ЕМУ впендюривают, он сам будет стремиться приложиться к престижному, создавая вокруг него ажиотаж и тем самым повышая престиж – словом, он всё доделает сам. Наши люди, не-лохи, – это те, которые имеют (читают, смотрят, посещают) ЭТО – вот универсальная маркетинговая формула, с помощью которой можно втюхать всё, и втридорога. Потому что люди покупают вовсе не товар и не его полезные свойства или замечательное качество – они покупают прирост самооценки. А самооценка у современного обывателя всегда больная, воспалённая. И все эти бутики и высокие бренды – это примочки, врачующие воспалённую самооценку. Примочка позволяет на какое-то время уйти от гнетущего подозрения, что ты – лох. Вполне понятно, что в такой атмосфере впарить можно – всё. От импрессионистов до кубистов и далее по всем пунктам, как объявляют в электричках.

Но это от искусстве, так сказать, со стороны потребителя. А как со стороны, с позволения сказать, творца? Почему вдруг на рубеже XIX – ХХ веков (а в самых передовых странах, вроде Франции, так даже и во второй половине XIX в.) новое поколение художников разучилось, вернее – не научилось, рисовать?

Конец XIX – начало ХХ века – это особое время, время Заката Европы и конца её культуры. Культура не только этимологически, но и по сути вещей связана с культом. Культура, искусство родились из религиозного культа, и художник своим искусством отправлял религиозный культ – так он это ощущал. Художник (любого профиля) искусству служил, как чему-то высшему по отношению к самому себе. Не обязательно он служил Богу, он мог служить Великому и Вечному Искусству.

Разница между холодным сапожником и артистом именно в этом – во внутреннем отношении к своему делу. Разумеется, и в прошлые времена художник получал за свою работу деньги, но деньги были для него не главным, а чем-то побочным. Недаром в артистической среде издавна культивировалось презрение к деньгам, имуществу: есть – хорошо, нет – ну и ладно; не в том счастье. Хорошо эта мысль выражена в известной повести Гоголя «Портрет», которую я очень люблю: герой повести, художник, начав зарабатывать своим искусством деньги, теряет искусство в себе – перестаёт быть художником, артистом, зато становится преуспевающим буржуа. Он становится бойким халтурщиком, в следующем поколении породившим всех этих импрессионистов, кубистов и иже с ними.

Становясь промыслом искусство становится сначала холодным ремеслом, а потом и просто дрянной мазнёй бойких личностей, которые в настоящее время не заслуживают даже высокого звания халтурщиков: халтурщик – это всё-таки какой-никакой умелец, а нынешние постмодернисты, по свидетельству Максима Кантора, (которому я верю, поскольку он из их среды) не способны нарисовать даже кошку. Но к такому блистательному итогу современное искусство пришло не сразу: те, прославившие Монмартр, наверное, так-сяк кошку нарисовать умели.

Максим Кантор – это современный художник, автор длиннейшего автобиографического романа «Уроки рисования». Довольно любопытное чтение; очень советую.


В обсуждаемое время произошло ещё вот что. Аристократические гранды обеднели и впали в ничтожество. Не сразу, не все, но – увы – свой «Вишнёвый сад» был во всех странах: не случайно эту скучноватую пьесу до сих пор играют во всех театрах мира. Настоящих ценителей, которым трудно было подсунуть платье голого короля, и одновременно щедрых заказчиков стало гораздо меньше. А на первый план выдвинулся тот самый обыватель, о котором Оргета и’ Гассет в дальнейшем написал своё «Восстание масс». Ему потребовался некий художественный продукт для самоутверждения, и вот его-то одурачить было – пара пустяков. Художник стал устойчиво работать на рынок. Искусство перестало быть культом, а стало чем-то вроде покраски забора. Процесс этот, повторюсь, шёл больше века, и обрёл законченность только в наши дни. На смену художественному произведению пришёл арт-объект. Главное – внушить обывателю, что обладать ЭТИМ или даже просто смотреть на ЭТО – престижно, и цена «объекта» будет зависеть только от силы убеждения. Вроде как сумочка высокой марки.

Когда искусство было культом, никто не ставил вопроса о себестоимости, о трудозатратах и иных подобных прозаических материях. Себестоимость была – любая. Микельанджело, который лёжа расписывал знаменитый потолок, не ставил вопроса о том, сколько это займёт времени, какова альтернативная стоимость этого рабочего времени и каковы условия охраны труда. Он – служил: Богу, великому и вечному искусству, на фоне которого он был маленьким и малозначительным. Когда же халтура институционализировалась, а произведения искусства превратились в арт-объекты, т.е. обычный товар, к ним стали применяться все обычные производственные критерии. Стали снижать себестоимость, упрощать технологию и т.д.

Как-то раз я забрела в забавный Музей наивного искусства в Москве, в Новогирееве. Там показали какую-то картину, где рама вся разрисована мелкими уточками. Экскурсоводша сказала: такое возможно только у любителей: ни один профессионал не будет терять время на рисование уточек вручную. И то сказать: за это время он ещё что-нибудь намалюет! Но настоящие произведения искусства возникали тогда, когда люди не боялись «терять время», когда они вообще мало ценили себя и умели в качестве путеводной звезды нечто, более важное, чем они сами. Они – служили. Тогда получалось искусство. Об этом я думала, сидя в прошлом мае на ступеньках дивно красивого собора в итальянской Сиенне – мраморное кружево, сделанное вручную. А когда человек пуп земли, а цель жизни – деньги, вот тогда искусство становится уродливым. Словом, искусство умерло, когда умер Бог. В душах людей умерла некая высшая инстанция. Культура возникала из культа и умерла вместе со смертью культа. И началось новое варварство – бескультурье. Мы живём в эпоху его цветущей зрелости. А те давние художники Монмартра – это было рассветное утро дня нового варварства. А ведь казалось – новое слово в культуре.

Совершенно не случайно сталинская идеократическая монархия создала своеобразное искусство – хоть поэзию, хоть живопись, хоть архитектуру. Тогдашнее искусство питалось культом: верой в коммунизм – грядущий рай на земле, верой в великий Советский Союз и его блистательные перспективы. Сейчас на ВДНХ открыли остатки ТОГО декора – это по-настоящему красиво. Это искусство закономерно умерло со смертью идеократической монархии.

По некой интеллигентской конвенции, искусство той эпохи в пору моей молодости было принято презирать и оплёвывать. А ценить авангард или хотя бы импрессионистов. Какой приличный человек мог уважать картину «Прибыл на каникулы» или «Письмо с фронта»? Дрянь собачья, совковая агитка! В ненависти к такого рода искусству соединялось много подсознательных чувств и устремлений: в первую очередь, неистребимая обывательская боязнь прослыть лохом, отсталым, потом – интеллигентская любовь к фиге в кармане, показываемой режиму, в-третьих, стремление сбиться в кучу с прогрессивными, модными, непростыми.

Точно по этой причине могут существовать спектакли, которые каждый отдельный зритель охотно бы освистал, а все вместе – аплодируют. Когда-то про советский строй острили: каждый-де против, а все вместе – за. Такое бывает не только при советской власти. Таково, вероятно, вообще свойство обывательской массы. (А масса иной и не бывает).

Но самое пикантное даже не это. Самое пикантное то, что сегодня роль этой самой обывательской массы играют… власти предержащие. То есть те, которые выдают деньги на эти самые арт-объекты и иные художественные проявления. Они словно тушуются, боятся прослыть недостаточно передовыми, совками боятся прослыть. Поэтому в «императорском» Большом театре изображают разные уродства, и никто не смеет слова сказать.

А что можно сказать и, главное, сделать? Элементарно, Ватсон. Что в Большом театре должна продолжаться классическая традиция. И только она. А кому это не нравится – может снимать любые помещения, продавать билеты и – показывать, что хотят. Свобода слова не предусматривает казённое финансирование любой муры. Но для этого нужна уверенность в себе, ощущение себя в своём праве. А вот этого-то и нет.

Возвращусь, впрочем, к астраханскому спектаклю. Мне, простому зрителю, радостно, что умелость, искусность, живёт, сохранилась. Наверное, сегодня искусство притаилось, живёт в провинции. Вот и нужно найти тех, кто умеет и, выражаясь по-школьному, поставить в пример. Сказать, не стесняясь, не оглядываясь на каких-то воображаемых, но авторитетных оценщиков: «Вот такое искусство мы поддерживаем. Остальное – за собственный счёт». Тогда в Большом театре будут играть в реалистических декорациях творения Пушкина и Чайковского, а не выдумки затейников-режиссёров. А на Петровке 25 будут выставлять реалистические картины, исторические, например.

Какие-то, бюрократически выражаясь, «подвижки» в этом деле я наблюдаю. Появляется всё больше памятников в строго реалистическом стиле. Перед вокзалом в Туле стоит скульптура в память Первой мировой. Скульптура изображает мастерового в фартуке, изображённого со всеми подробностями. Мастеровой передаёт солдату, одетого в подробно выделанную форму той войны, мосинскую винтовку. Скульптуры по манере похожи на те, что сидят на станции Площадь Революции. И не случайно, на мой взгляд, у подножия памятника всегда лежат цветы, принесённые горожанами по собственному почину. Вот такого рода искусство и надо поддерживать.

Уверена: публика будет довольна. Она и сама этого хочет, но боится признаться.
рысь

"АХ ВАНЯ-ВАНЯ, Я ГУЛЯЮ ПО ПАРИЖУ" - Ч.2

Когда бываешь в больших национальных художественных музеях, просто бьёт в глаза вопиющий факт: на рубеже XIX и ХХ века искусство - кончилось. Человечество словно бы разучилось рисовать. Вот вчера ещё умело, и не только умело – совершенствовало это умение: положим, в XVIII веке умели то, чего не умели в XVII-ом. А потом – стоп. Вместо живописи – убогая мазня, вместо архитектуры – огромный, напичканный техникой, сарай. И не моги слово молвить против этой мазни и сараев – заклюют. Чтобы молвить, надо обладать уверенностью в себе на уровне тов. Сталина: тот брутально запретил конструктивизм, велев «осваивать классическое наследие».

Меня всегда поражал в музеях этот переход из XIX в ХХ век – переход от умелости к неумелости. Эта неумелость носит разные наименования: импрессионизм, пост-импрессионизм, экспрессионизм, кубизм, супрематизм, ещё там что-нибудь; сейчас вот постмодернизм явился на сцену, но всё это одинаково убого и примитивно. В этом нет искусства, потому что искусство – это искусность, умелость. А её-то как раз и нет. Не говоря уж о мысли и чувстве. Говорят, что так и задумано? Дети, нарисовав что-нибудь неудачное или написав с ошибками, тоже говорят: «А я не старался!». Вот и современные мазилы так же.

Если во всём этом и есть какое-то искусство, то разве что маркетинговое – умение эту мазню продвинуть на рынок. То есть внушить робкому обывателю, что он – дурак и ничего не смыслит в высшей жизни. Обыватель ведь постоянно озабочен своим «статусом» - чтоб не приняли его за … кстати, за что? В широком смысле – за лоха: за провинциала, ничего слаще репы не едавшего, нигде дальше родного райцентра не бывавшего, Мане от Моне не отличающего.

Не случайно слово «лох» пробрело столь широкое хождение. При всей смысловой расплывчатости оно очень верно выражает весь этот очень распространённый комплекс чувств и смутных ощущений, столь характерный для современного притязательно-пугливого, растерянного, не имеющего внятных взглядов на окружающий мир и себя в нём, обывателя. Наш суетливый современник от всей души презирает серость, лохов, презирает до злобного раздражения, иногда просто до ненависти, и одновременно с этим - пуще огня боится как-то невзначай оступиться и –о ужас! – оказаться одним из них. Лохом оказаться! Я как-то встретила в книжном магазине книжечку Ксюши Собчак о лохах. Полистала. Как она их бедных костерит! Книжечка вроде бы высмеивает лохов, ясно при этом выражая то, к чему автор, скорее всего, не стремился: собственную сосущую озабоченность, как бы не стать этим самым лохом. Обыватель постоянно возводит между собой и окружающими лохами (а они везде, они наступают) умственную стену - вроде той, что Порошенко мечтает построить на границе с Россией.

Вот на фоне такого уморасположения обывателю можно впарить – всё. Довольно намекнуть, что это любят/имеют/там бывают/этим восхищаются все приличные люди («все московские все»), а которые наоборот – те, ясное дело, лохи. Остальное обыватель доделает сам. Он сам будет высмеивать тех, кто не ценит того, что ЕМУ впендюривают, он сам будет стремиться приложиться к престижному, создавая вокруг него ажиотаж и тем самым повышая престиж – словом, он всё доделает сам. Наши люди, не-лохи, – это те, которые имеют (читают, смотрят, посещают) ЭТО – вот универсальная маркетинговая формула, с помощью которой можно втюхать всё, и втридорога. Потому что люди покупают вовсе не товар и не его полезные свойства или замечательное качество – они покупают прирост самооценки. А самооценка у современного обывателя всегда больная, воспалённая. И все эти бутики и высокие бренды – это примочки, врачующие воспалённую самооценку. Примочка позволяет на какое-то время уйти от гнетущего подозрения, что ты – лох. Вполне понятно, что в такой атмосфере впарить можно – всё. От импрессионистов до кубистов и далее по всем пунктам, как объявляют в электричках.

Но это от искусстве, так сказать, со стороны потребителя. А как со стороны, с позволения сказать, творца? Почему вдруг на рубеже XIX – ХХ веков (а в самых передовых странах, вроде Франции, так даже и во второй половине XIX в.) новое поколение художников разучилось, вернее – не научилось, рисовать?

Конец XIX – начало ХХ века – это особое время, время Заката Европы и конца её культуры. Культура не только этимологически, но и по сути вещей связана с культом. Культура, искусство родились из религиозного культа, и художник своим искусством отправлял религиозный культ – так он это ощущал. Художник (любого профиля) искусству служил, как чему-то высшему по отношению к самому себе. Не обязательно он служил Богу, он мог служить Великому и Вечному Искусству.

Разница между холодным сапожником и артистом именно в этом – во внутреннем отношении к своему делу. Разумеется, и в прошлые времена художник получал за свою работу деньги, но деньги были для него не главным, а чем-то побочным. Недаром в артистической среде издавна культивировалось презрение к деньгам, имуществу: есть – хорошо, нет – ну и ладно; не в том счастье. Хорошо эта мысль выражена в известной повести Гоголя «Портрет», которую я очень люблю: герой повести, художник, начав зарабатывать своим искусством деньги, теряет искусство в себе – перестаёт быть художником, артистом, зато становится преуспевающим буржуа. Он становится бойким халтурщиком, в следующем поколении породившим всех этих импрессионистов, кубистов и иже с ними.

Становясь промыслом искусство становится сначала холодным ремеслом, а потом и просто дрянной мазнёй бойких личностей, которые в настоящее время не заслуживают даже высокого звания халтурщиков: халтурщик – это всё-таки какой-никакой умелец, а нынешние постмодернисты, по свидетельству Максима Кантора, (которому я верю, поскольку он из их среды) не способны нарисовать даже кошку. Но к такому блистательному итогу современное искусство пришло не сразу: те, прославившие Монмартр, наверное, так-сяк кошку нарисовать умели.

Максим Кантор – это современный художник, автор длиннейшего автобиографического романа «Уроки рисования». Довольно любопытное чтение; очень советую.


В обсуждаемое время произошло ещё вот что. Аристократические гранды обеднели и впали в ничтожество. Не сразу, не все, но – увы – свой «Вишнёвый сад» был во всех странах: не случайно эту скучноватую пьесу до сих пор играют во всех театрах мира. Настоящих ценителей, которым трудно было подсунут платье голого короля, и одновременно щедрых заказчиков стало гораздо меньше. А на первый план выдвинулся тот самый обыватель, о котором Оргета и’ Гассет в дальнейшем написал своё «Восстание масс». Ему потребовался некий художественный продукт для самоутверждения, и вот его-то одурачить было – пара пустяков. Художник стал устойчиво работать на рынок. Искусство перестало быть культом, а стало чем-то вроде покраски забора. Процесс этот, повторюсь, шёл больше века, и обрёл законченность только в наши дни. На смену художественному произведению пришёл арт-объект. Главное – внушить обывателю, что обладать ЭТИМ – престижно, и цена «объекта» будет зависеть только от силы убеждения. Вроде как сумочка высокой марки.

Когда искусство было культом, никто не ставил вопроса о себестоимости, о трудозатратах и иных подобных прозаических материях. Себестоимость была – любая. Микельанджело, который лёжа расписывал знаменитый потолок, не ставил вопроса о том, сколько это займёт времени, какова альтернативная стоимость этого рабочего времени и каковы условия охраны труда. Он – служил: Богу, великому и вечному искусству, на фоне которого он был маленьким и малозначительным. Когда же халтура институционализировалась, а произведения искусства превратились в арт-объекты, т.е. обычный товар, к ним стали применяться все обычные производственные критерии. Стали снижать себестоимость, упрощать технологию и т.д.

Как-то раз я забрела в забавный Музей наивного искусства в Москве, в Новогирееве. Там показали какую-то картину, где рама вся разрисована мелкими уточками. Экскурсоводша сказала: такое возможно только у любителей: ни один профессионал не будет терять время на рисование уточек вручную. И то сказать: за это время он ещё что-нибудь намалюет! Но настоящие произведения искусства возникали тогда, когда люди не боялись «терять время», когда они вообще мало ценили себя и умели в качестве путеводной звезды нечто, более важное, чем они сами. Они – служили. Тогда получалось искусство. Об этом я думала, сидя в прошлом мае на ступеньках дивно красивого собора в итальянской Сиенне – мраморное кружево, сделанное вручную. А когда человек пуп земли, а цель жизни – деньги, вот тогда искусство становится уродливым. Словом, искусство умерло, когда умер Бог. В душах людей умерла некая высшая инстанция. Культура возникала из культа и умерла вместе со смертью культа. И началось новое варварство – бескультурье. Мы живём в эпоху его цветущей зрелости. А те давние художники Монмартра – это было рассветное утро дня нового варварства. А ведь казалось – новое слово в культуре.

Совершенно не случайно сталинская идеократическая монархия создала своеобразное искусство – хоть поэзию, хоть живопись, хоть архитектуру. Тогдашнее искусство питалось культом: верой в коммунизм – грядущий рай на земле, верой в великий Советский Союз и его блистательные перспективы. Сейчас на ВДНХ открыли остатки ТОГО декора – это по-настоящему красиво. Это искусство закономерно умерло со смертью идеократической монархии.

По некой интеллигентской конвенции, искусство той эпохи в пору моей молодости было принято презирать и оплёвывать. А ценить авангард или хотя бы импрессионистов. Какой приличный человек мог уважать картину «Прибыл на каникулы» или «Письмо с фронта»? Дрянь собачья, совковая агитка! В ненависти к такого рода искусству соединялось много подсознательных чувств и устремлений: в первую очередь, неистребимая обывательская боязнь прослыть лохом, отсталым, потом – интеллигентская любовь к фиге в кармане, показываемой режиму, в-третьих, стремление сбиться в кучу с прогрессивными, модными, непростыми.

Ну ладно, хватит об искусстве, завтра допишу про Париж. Про людей, еду. И про поездку в долину Луары и тамошние замки.
рысь

«АХ, ВАНЯ-ВАНЯ, Я ГУЛЯЮ ПО ПАРИЖУ…»

Я в Париже со своими лучшими продавцами - победителями соревнования. Поселились мы в довольно дорогой гостинице – Millennium – Opera на бульваре имени Оссманна (к Османской империи он не имеет отношения, это известный архитектор времён Наполеона III, построивший, кажется, Гранд Опера - довольно безвкусное, на мой деревенский взгляд, сооружение, похожее на торт). Я вообще не люблю помпезно-театральный французский стиль, но речь не обо мне, а для моих продавцов это именно то, что надо: боГато. Для того и потратились на отель 4*, где всё тоже в «османнском» стиле: люстры с висюльками, занавески с кистями, белые высокие двери. Консьержи, правда, чёрные, но это – жизнь. Наша гидша удивлялась: неужто все 80 человек – и в Миллениуме? Даже два раза переспросила. Тётушки гордо отвечали: «Да, все 80 человек. Потому что мы хорошо работаем, и наша компания нас ценит». Собственно, в Париж мы решили повезти тётушек просто ради слова «Париж»: «Она поехала в Париж» - до сих пор трогает обывательское воображение. И не только у нас: мой итальянский приятель, налетав на Алиталии требуемые мили и получив в подарок от компании неделю где угодно на двоих, выбрал Париж, в котором прежде никогда не бывал.

Но вот что забавно. Приезжаем мы в Париж, а тут две тётушки мне говорят: «А когда мы начнём путешествовать по нашей стране? Вот на Байкал бы хорошо…» Чёрт побери: мы потратили кучу денег, а они – на Байкал! Видно, что-то изменилось в воздухе, в атмосфере, что мы, русские, начинаем вспоминать нашу страну. Прежде все стремились за границу, и это было знаком престижа и успеха – отдыхать за границей. А теперь вот потянуло на экскурсии, как выражались в старину, «по родному краю». Мне кажется, пройдёт ещё лет пять – и народ очень охотно будет ездить. За эти годы настроить бы гостиниц, проложить бы маршруты… Я, разумеется, обещала и Байкал, и всё, что угодно, но сама подумала: по родному краю, поди, дороже Парижа встанет. Но вообще-то путешествия наши – полезны. Хотя и влетают компании в копеечку. Но при этом очень мотивируют и сплачивают.

Про Париж я вряд ли скажу что-то ценное: я его не люблю или, правильнее сказать, он оставляет меня равнодушной. Радует разве что то, что могу ещё что-то сказать, и меня понимают, а уж вывески понимаю абсолютно. Впрочем, они все практически дублируются по-английски, и молодёжь говорит по-английски, и в заведениях тоже говорят по-английски, а во всех больших магазинах – плюс к этому ещё и по-русски. И продавщицы, надо сказать, так же бессмысленны, как и у нас. «Вам помочь?» - Я обычно отвечаю: «Помогите». Тогда она впадает в ступор: ни посоветовать толково, ни сообразить, что лично мне могло бы быть к лицу – таких задач они перед собой не ставят. Что в Москве, что в Париже. Это нас сближает.

Мы живём рядом с Галереей Лафайет, так что двинули туда. Высокие марки можно охарактеризовать двумя словами: дорого и глупо. Марки средние живо напоминают Марьинский Мосторг рубежа 70-х и 80-х годов (был такой универмаг в Марьиной Роще; может, и сейчас есть). Вообще, происходит зримая деградация ширпотреба. Видимо, компаниям приходится вкладывать в развитие бренда, а на физическую реальность не остаётся, говоря на военном языке, сил и средств. Вот мы накануне зимы. Зима во Франции, конечно, не такая, как в России, но хорошо бы купить что-то шерстяное. Так нету! Всё смесь какая-нибудь, где шерсти хорошо, если половина. Исключения есть, но не многочисленные. И чтобы тебе ещё и понравилось – такое совпадение весьма маловероятно. При этом в мире гигантское количество шерсти. У нас в Ростовской области производство шерсти умирает (уже умерло) по причине отсутствия сбыта. И при этом невозможно купить шерстяную вещь. Этот дурацкий акрил отвратителен. Да, он дешевле шерсти, но зачем он? Вот принять бы у нас закон: только натуральные материалы в одежде – возродилось бы производство шерсти. Только нужна долгоиграющая политика. А хорошо бы – и к санкциям подверстаться… Но это – мечты.

В целом цены на одежду-обувь во Франции процентов на 20 выше, чем в Италии. Так что шопинг в Париже – неудачный. Да я-то, собственно, и не стремлюсь ни к каком шопингу. Но наши тётушки его обожают.

Никакого особого парижского шика, на мой взгляд, сегодня нет. Может, когда-то он и был, но сейчас европейская уличная толпа везде одинаковая. А может (очень возможно), его никогда и не было, а придумали этот самый шик сами французы и долго и с убеждением повторяли, так что и другие поверили. Особенно, русские, для которых Франция со времён Елизаветы Петровны была, как выразился неизвестный автор 18 века, «отечеством мысли и воображения».

А может быть, одинаковость облика современных людей – это то самое предсмертное смешение, о котором говорил когда-то Константин Леонтьев. В Париже люди одеты серо и нефантазийно. Куртёнка, плащишко… При этом, странное дело, продолжают что-то покупать, хотя и не слишком активно. Зачем? Ещё одна безликая вещица? Интерес к элегантной одежде, странным образом, остался и живёт - в русских. Наша гидша одета «всегда по моде и к лицу», как сказано, кажется, про мать Татьяны Лариной. Впрочем, мода сегодня – очень размытое понятие: в магазинах new arrivals неотличимы от того, что распродаётся с прошлого сезона. Но русские всё-таки стараются подбирать сумку под туфли, шарфик какой-нибудь кстати привяжут… Наши тётушки из какого-нибудь Оренбурга легко затыкают за пояс парижанок: наши провинциалки имеют вид гораздо более столичный. В Европе сейчас считается, что сумка и туфли не должны совпадать по цвету, это-де устарело. А как это может устареть, когда это – красиво? Есть некие законы красоты, коренящиеся уж не знаю в чём – наверное в природе человека, и согласно этим законам нужны некие повторы: в цвете, в форме. Это требуется в архитектуре, в живописи, и в костюме тоже. Наши это ещё понимают. Так что мы – последние хранители заветов элегантности. Мне кажется, поэтому русских женщин так хвалят – именно за элегантность, т.е. за внимание к своей внешности, а не за неземную красоту, как принято считать. Немки – те вообще, по-моему, никогда не смотрятся в зеркало, даже при покупке одежды. Парижанки всё-таки в зеркало смотрятся: среди них иногда встречаются одетые с некоторой продуманностью. И ещё что их роднит с русскими – они пользуются макияжем. Многие покрывают физиономию жидкой пудрой. Разумеется, в семье не без урода: я почти вовсе не крашусь, только иногда губы. А покрыть морду штукатуркой – мне подумать противно, но в целом русские всё-таки обычно красятся. Немки, шведки – крайне редко, почти никогда. Даже губы не красят. И ещё можно встретить парижанку на каблуках. В Швеции – никогда. Чаще встретишь шведа, расхаживающего босиком в любую погоду: это у них такая мода (во всяком случае, несколько лет назад была), а вот женщину на каблуках в Швеции если и встретишь, то наверняка – не шведку.

Вообще, красота уходит из мира. Уродлива современная архитектура. Вся. Притом уродлива не от бедности, а уродлива – в богатстве. Здесь в Париже нам показали какой-то оперный театр, сооружённый в современном стиле, - редкостное уродство. Про современную живопись – и говорить нечего. Любопытно, что уродская живопись родилась тут – на Монмартре, куда мы сегодня ходили с гидом (это совсем близко от нашей гостиницы, как выяснилось). Молодые художники, по-видимому, не слишком умеющие рисовать, как-то сумели убедить буржуазную публику, что их мазня – это не мазня вовсе, а новое слово художественной истины. Так родились сначала импрессионисты, а потом и все остальные. Тут действует простой эффект: каждому в отдельности ЭТО кажется дрянью, но он боится прослыть отсталым и говорит, что это очень интересно и замечательно. А то подумают, что он провинциальный лох. При правильной постановке маркетинга маленький мальчик, который может крикнуть, что король голый, - своевременно обезвреживается. Обезвреживают его те же самые обыватели, которые боятся прослыть лохами, которые не способны понять Гогена или Пикассо. Внутри себя обывателю нравится, положим Делакруа (в случае обывателя французского) или Репин – в случае русского, но он боится в этом признаться даже самому себе и объявляет, что ему нравится Пикассо или Кандинский. Потому что он знает, что Делакруа или Репина любят только лохи, а лохом он быть не желает. Жулики от искусства уж сколько десятилетий не могут простить Хрущёву того, что он с народной прямотой высказал советским абстракционистам то, что о них думал. И это понятно: Хрущёв сыграл роль мальчика из сказки о голом короле, а этого допускать никак нельзя.

На Монмартре гид рассказал множество забавных историй, как кто-то из импрессионистов выдал за гениальное произведение то, что намалевал осёл хвостом и всякое прочее. Показал множество домов знаменитостей – вообще он был в ударе.

Сейчас надо бежать на ужин. Завтра будет много времени в аэропорте – продолжу, даже картинки выложу.
рысь

ФЛОРЕНЦИЯ: ВЕЛИКОЛЕПНЫЕ СУМКИ И ЛОРЕНЦО ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ - окончание

ХУДОЖНИК И ГОСУДАРЬ

Вернёмся, впрочем, в Италию.
Галерея Уффици, дворец Медичи – итальянский Эрмитаж – всё это красиво и интересно. И Версаль, и Петергоф – всё оттуда. Вилла Д’Эсте под Римом – это прототип Версаля, созданный веком раньше. Но у нас, да и в мире, Версаль гораздо популярнее, раскрученнее.

Красиво, конечно. Но вместе с тем, Возрождение, барокко – эти стили приобрели из-за бесчисленных подражаний и воспроизведений налёт какой-то неистребимой пошлости. Как лебеди на клеёнке. Или ценимый советскими хозяйками гедеэровский сервиз «Мадонны». Особенно теперь, когда каждый может пойти и заказать себе вполне приличную фреску: есть такая технология – просто не отличишь от настоящей, даже эффект состаривания превосходно достигается. 5тыр/м2 – и Микельанджело идёт к вам, в родную пятиэтажку. Не говоря уж о вазах, рамах и пр., что бойко клепают в Китае и сбывают по всему свету по вполне демократическим ценам. Collapse )

Экспозиция сделана не очень хорошо: мало объяснительных надписей, иной раз нет подписей под каждой картиной, а только перечисление при входе в зал. Освещение картин, на мой взгляд, не ахти. Но отреставрированы картины, по-моему, хорошо. Народу – много, очередь на входе.

Придумывают разные уловки, чтобы заработать: например, продают бижутерию, воспроизводящую украшения персонажей картин. При этом покупателю выдаётся маленькая репродукция картины, где изображено данное украшение. Придумано – неглупо. Просто так эти висюльки никому не нужны, а совместно с искусством – вполне могут купить. В нужном месте нужным людям – многое можно продать. Моя искусствоведша Маша из Тулы, о которой я когда-то писала, тоже ездила со мною, и она как раз купила себе серёжки с какого-то древнего полотна. Кстати, она похожа на Магдалину Тициана – нездешним выражением лица и рыжими волосами. Волосы, впрочем, у Маши природно рыжие, а возрожденческие красотки прибегали к жёстким ухищрения: часами сидели на солнце, смочив волосы ослиной мочой. Почему именно ослиной – не знаю; вероятно там повышенное содержание аммиака, который и с архи-современных красках для волос используется для обесцвечивания. Некоторые производители гордятся, что их краска - без аммиака. Тогда она содержит перекись водорода. Ничто не ново под Луной. При попытке превратить радикальную брюнетку в блондинку - она чаще всего получается рыжей. В Гонконге уличные чаровницы – сплошь рыжие, их и зовут «морковками». Такова прозаическая разгадка загадочных тициановских блондинок. Впрочем, остаётся главная загадка: зачем? Зачем брюнеткам обязательно надо превратиться в блондинок? Чем блондинки лучше брюнеток? Ведь крайне редко красятся в цвет темнее собственного, а вот светлее – почти все (из тех, кто красится). Загадка…

В т.н. Палаццо Питти (личный дворец Медичи) пришла мне в голову не слишком оригинальная мысль: только Государь может поддерживать историческую и религиозную живопись. Вернее так: только при Государе могжет существовать религиозная и историческая живопись. И вообще искусство большого стиля. Это – дело монарха. Буржуазная республика – могильщик искусства. Рынок убивает искусство. Оно мельчает и вырождается, хотя некоторое время и продолжает существовать по инерции.

При Медичи художники творили по госзаказу: были там такие Botteghe Granducali – Великогерцогские мастерские, если перевести дословно. (Названия я вычитала на табличках). Была ещё какая-то Мануфактура Монтелупо. Вот они-то и ваяли, живописали и пр. Потому что был – Заказчик = Монарх. Он давал деньги, большие деньги, задавал планку качества. С помощью искусства он стремился прославить своё правление. Collapse )

Ровно такова же питательная почва сталинского ампира, названного социалистическим реализмом. Сейчас у меня лежит на столе газетка, которую мне сунули в ящик. Что-то коммунистическое. Там на первой странице репродукция картины Дейнеки «Оборона Севастополя». Сегодня на такое полотно никто и не замахивается: нет ни заказчика, ни исполнителя. Все дружно делают вид, что это и не нужно, и вообще современный человек мыслит совершенно иначе, и ему нужно уродство, выставляемое на каком-нибудь Винзаводе или на Петровке 25. И вообще фотография убила реалистическую живопись, а фоторепортаж из горячих точек заместил собою историческое полотно. Не фотография убила, дурашки! Демократия всё это прикончила. Глобальный всепроникающий рынок. Демократия, собственно, и есть рыночный образ правления, это политический рынок. Вот он и прикончил искусство.

ШОПИНГ И БРЕНД

Но то, что нравится нашим тётушкам пуще всех Возрождений, Рафаэлей и Тицианов, - это шопинг. И не просто, а в аутлете. Туда мы прикатили на двух автобусах и прилежно шопинговали почти целый рабочий день. Наши дамы не покупают, они – метут. При выезде в аэропорту многие платят за перевес багажа.

Аутлет – это замечательное изобретение маркетингового гения. Эти загородные коммерческие деревни, где продаются со значительными скидками брендовые товары – в сущности, прекрасно сработанная коммерческая разводка. Но на неё ведутся равным образом и те, кто понимает: разводка. Люди там реально покупают во много раз больше, чем купили бы в городе. Почему? Да просто. Ты приезжаешь на автобусе, в обществе тебе подобных, объединённых с тобою единой целью – покупать. Известно, что в коллективе человек способен сделать то, чего бы никогда не сделал в одиночку. Приехать и не купить – как-то странно: может, у тебя денег нет? А что в наши дни может быть постыднее отсутствия денег? Потом, все товары ты приобретаешь по крайне выгодным, существенно сниженным, просто почти по бросовым ценам! То есть цена-то высокая, кусачая даже, но ведь на каждом ценнике стоИт: в городе это стОит столько-то, а в аутлете – от 30 до 70% дешевле. Это какая же замечательная скидка! Брать, без сомнения брать! К тому же действует приятная атмосфера: ты находишься в зелёном, очень чистом словно бы городке XIX века – с рекой, горбатыми мостиками, двухэтажными домиками, малюсенькими площадями. У каждого в генной памяти живёт такой городок или селение. Я тоже вспомнила старую Тулу, улицу, где жила бабушка… Да и Егорьевск моего детства был похож: двухэтажные домики: каменный низ и деревянный верх. Я расслабилась и купила не слишком нужную мне сумку. Впрочем, я не слишком увлечена шопингом, и вообще я не талантливый покупатель.

А через день была организована поездка в ещё более роскошное место: в аутлет САМЫХ высоких марок, top of the top, он так и называется: “the Mall”. Там территория оформлена в модном ныне стиле лофт: породистый клинкерный кирпич и искусственно состаренное дерево. Такой стиль не нравится простым обывателям (для них делаются аутлеты в виде старинного городка), его ценят особо продвинутые и современные. Мой сын, например, оформил свою собсвенную квартиру в им же построенном доме в стиле лофт. Вот для таких и есть The Mall.
Там продают нелепости по несообразным ценам. Большинство изделий высокой моды никого не способны украсить. Максимум – не изуродовать. Проектируются они в расчёте на топ-моделей, представляющих собой помесь вешалки со шваброй (что-нибудь 182 рост и 52 вес). Вся эта мура ещё как-то допустима на них, а на нормальных людях выглядит идиотски.

Любопытно: высокие бренды настолько самоуверены, что позволяют себе выпускать обувь просто дубового качества. Главное, что на ней начертаны заветные слова. Мой сын, основной (и единственный) в нашей семье любитель брендов и вообще всего модного и стильного, как-то заметил: «Даже если и понимаешь, что переплачиваешь, - всё равно испытываешь удовлетворение, что купил бренд». Вообще говоря, по этому поводу можно испытывать диаметрально противоположные чувства: мой муж, например, при покупке бренда испытывает досаду, что его развели и вообще что он – лох. Впрочем, одёжных брендов он и не покупает; он вообще не любит покупать одежду.

Множество корейцев-китайцев, они активно «скупляются», как выражаются наши украинские братья. Азиаты увешаны пакетами, а у одного мужика – за плечами рюкзак размером с чемодан. Впрочем, наша туроператорша с сыном возят за собой по аутлету настоящий чемодан, куда складывают шмотки. Я люблю смотреть, как она покупает: вкусно, с удовольствием, с незамутнённой радостью – я так не умею, я вечно задаю себе вопрос, а надо ли, ведь у меня это или что-то в этом роде уже есть.

Любопытно, что китайцы, скупающие бренды, эстетически не выглядят лучше просто китайцев, одетых с шанхайского рынка. Да им и не требуется – выглядеть. Бренд – это просто символ того, что жизнь удалась, а бОльшего от него и не требуется.

Сколько стОит бренд? Вычислить просто. Туфли, хорошие, но безымянные, стОят до 100 евро. Брендовые могут и 500. Сумка – 50-100 евро безымянная и 1000-1500-3000 – в зависимости от раскрученности бренда.

Любопытно, что сумочный психоз – это явление буквально последнего десятилетия. Раньше сумка была аксессуаром, дополнением к костюму или, чаще, функциональной необходимостью: чтоб носить в ней нужные предметы. Теперь это что-то важнейшее, центральное. Сегодня не подбирают сумку под обувь, а чуть ли не себя подбирают под сумку. Она может выделяться цветом и вообще всем. Вот как умеют люди закачать в «мозх» нужную идею!


Мне часто кажется, что за всей этой суетой наблюдает сквозь дырочку в занавесе режиссёр человеческой комедии. Наблюдает и хихикает в кулак над разводимыми лохами, которые гоняются за придуманной им, режиссёром, мурой.

Впрочем, легко насмешничать свысока над любителями брендов. А ведь тут – огромный вопрос. Жизненный. Философский. Экзистенциальный. Вопрос такой: КАКОЙ ИНТЕРЕС МОЖЕТ МИР ДАТЬ ПРОСТОМУ МАЛЕНЬКОМУ ЧЕЛОВЕКУ, КОТОРЫЙ УЖЕ НАЕЛСЯ? То есть удовлетворил свои первичные потребности. Суррогаты творчества, вроде изготовления модных фетровых цветочков или наклеивания картинок, вырезанных из салфеток (т.н. декупаж, для нужд которого я обнаружила недавно целый отдел в Библиоглобусе на Мясницкой)? Или пения в хоре ветеранов труда? Нет ответа.

ЧТО В ИТАЛИИ ДУМАЮТ ОБ УКРАИНЕ?

Мне было любопытно, и я специально смотрела новостные каналы, надеясь что-нибудь увидеть. И знаете, что они говорят об Украине? Вы не поверите: ни-че-го. То есть вообще. Ни одного слова, словно и нет на свете той Украины.

О чём я только ни смотрела! Об очередном коррупционном скандале, связанном с господрядами. О конференции по новым, синтетическим наркотикам, особо распространённых среди совсем детей. О гибели шахтёров в Турции – очень много. Постоянно повторяют: рост аварийности связан с приватизацией. Рост беженцев из Северной Африки. Опять приехало какое-то корыто с беженцами, оно утопло, погибли люди…. Много жевали про какой-то фискальный бонус аж в 80 евро.

Берлускони, с крашенными неудачно волосами, так, что окрасилась кожа на линии роста волос, по-прежнему на плаву. Говорит, говорит, говорит. Речь, впрочем, культурная. Использует литературное прошедшее время (т.н. passato remoto), которое рядовые обыватели, особенно жители Севера, не употребляют, просто не умеют.

Вообще, телевизор производит странное впечатление: словно смотришь наше ТВ, но оно почему-то по-итальянски. Как похожа реклама и вообще всё! Веселятся идиоты, радостное семейство уписывает печенье, а вот вкрадчивым, «сексуальным» голосом брачного афериста кто-то закадровый призывает вкладывать деньги в такой-то банк.

А вот простые люди, торговки м маленьких магазинчиках, с которыми привелось поговорить, выражают на первый взгляд необъяснимую симпатию к Путину. Мне кажется, дело тут не в Путине, а в том, что им просто противны их собственные политики в главе с Берлускони и хочется верить, что где-то есть лучше. Потом, выражая симпатию России, они показывают кукиш в кармане Брюсселю с его евроинтеграцией и Вашингтону с его глобализацией. Вообще, Италия как-то скудеет и беднеет, что мне лично – обидно. А уж им-то уж как обидно… Из Италии уходит их обычное веселье.

Но красота – остаётся. И в известных туристических центрах, и в маленьких городках, и в безвестных поселениях. Проехали по Тоскане, полюбовались её зелёными холмистыми пейзажами, побывали в неизбежной Пизе и Сиене. Башня по-прежнему падает, а туристы на фотографиях делают вид, что её подпирают. Может, оттого она ещё не упала. «Чтобы мир окончательно не завалился, надо всем вместе его подпирать», - сказала одна из моих тётушек-продавщиц.
И это правда.
рысь

МАЛЕНЬКАЯ КОМЕДИЯ ПРО МОЦАРТА, САЛЬЕРИ И ДИНО БУЦЦАТИ

Моя дочка в школе проходит «Моцарта и Сальери». Странно, кстати: мы его как-то даже не читали. Я прочитала уже после школы. Вообще, никто не доказал, что в школе надо изучать именно те произведения, которые изучают. Например, из Островского я бы проходила не традиционную «Грозу» и «Бесприданницу», а скорее «Бешеные деньги» или «Свои люди – сочтёмся». Это «экономические» пьесы звучат очень современно, недаром мой сын-строитель их очень любит. Из Пушкина взяла бы «Бориса Годунова» вместо «Евгения Онегина». А из Тургенева - скорее «Дым», чем «Отцы и дети».

Так вот о Моцарте и Сальери. Прочитала под влиянием дочки текст и поняла: Сальери отравил Моцарта не из зависти, а из стремления водворить мировой порядок, из которого Моцарт выбивался. (Речь, конечно, о литературном Сальери: настоящий никого, скорее всего, не травил). Сальери воплощает собою чрезвычайно важную идею. Вот она: прочное, настоящее достижение – это то, что даётся трудом, долгим обучением, старанием, медленным накоплением мастерства. А то, что падает с неба, что дано человеку изначально, в виде подарка судьбы, - не прочно и опираться на это нельзя. Это как не заработанное богатство, как кошелёк, найденный на дороге. Одного человека он, это самый кошелёк, конечно, может обогатить, но строить жизнь в расчёте на случайный кошелёк – нельзя. Жизнь надо строить в расчёте на труд, потому что это единственная надёжная вещь на свете. Недаром учителя всегда благоволят к не слишком одарённым, но старательным. В этом проявляется их верный педагогический инстинкт.

Сальери и доводит это верную идею до самого последнего предела: он убивает «гуляку праздного», которому случайно дан выдающийся талант. В этом таланте заложено нечто вредное, антивоспитательное для других, разрушительное для мироздания – вот Сальери и берётся восстановить мировую гармонию и справедливость.

Но это всё, так сказать, присказка. А сказка – вот она. Вернее, быль.

Много-много лет назад, во времена столь стародавние, что даже удивительно, что я тогда жила, и не просто жила, а была вполне зрелой девицей, так вот в эти былинные времена училась я на переводчика. Не сказать, чтобы мне очень хотелось сделаться переводчиком, но так уж получилось, не самый плохой вариант на свете. На третьем-четвёртом курсе мы приобщились к художественному переводу. Считается, что это дело не простое, нужен талант, не каждому дано и т.п. Корней Чуковский, известный широкой публике как автор Айболита и Мухи-Цокотухи, сам хороший переводчик, написал интересную книжку о художественном переводе – «Высокое искусство», так вот там он ставит работу художественного переводчика необычайно высоко.

Попробовав переводить художественный текст, я мгновенно обнаружила, что могу это делать – просто так, безо всякого специального обучения. Ну вот просто могу, да и всё. Если текст понятен – переложить его на русский для меня никакого труда не составляет. И получается очень приличный русский текст. Редко у кого из моих товарищей такой выходил, да что там редко – чего уж скромничать: ни у кого не выходил. Бывают, конечно, заковыристые произведения, со всякими каламбурами, с игрой слов – ну, тут потруднее, но тоже можно что-то придумать.

Был у нас кружок, куда ходили любители этого самого художественного перевода. Среди кружковцев выделялся один мальчик, назовём его Петей. Он был чем-то вроде старосты этого кружка. Он очень любил итальянский язык, итальянскую культуру, литературу и свою будущую профессию переводчика. И чрезвычайно серьёзно ко всему этому относился. И надо сказать, что знал он язык гораздо лучше среднего студента. Оно и понятно: средний студент учит, чтобы сдать экзамен, а Петя учил, потому что ему это нравилось, было интересно, потому что он именно хотел сделаться переводчиком, а не просто получить диплом, а там видно будет. Он знал массу пословиц, каких-то непростых выражений, а произношение у него было такое, что иностранцы принимали за своего. Но тем не менее я переводила как-то легче, вольнее и уж точно быстрее Петьки. Получалось у меня это как-то естественнее и художественнее, чем у него. Артистичнее как-то. Это признавали все, да и видно это было, что называется, без очков.

Притом я легко бралась переводить с разных языков, а Петя – только с итальянского, поскольку хотел быть профессионалом, а не дилетантом, который хватается за всё и ничего не доводит до настоящего мастерства, до безупречности. Именно такой была я. Я вполне могла и присочинить чего-нибудь забавное от себя, и смазать не понятый фрагмент, но зато расцветить текст забавным каламбуром. Ведь читателю что нужно? Хороший текст. А кто способен сравнивать с оригиналом – пускай читает оригинал, - так я рассуждала. Это отчасти верно, но если идти по этому пути – далеко можно зайти по дороге халтуры.

Мы с Петькой дружили; он даже и на свадьбе у меня был. Вообще, он был очень милый, дружелюбный парень, искренне преданный своей профессии. А кто там что делает и как – это его внутренне не затрагивало. Так мы и шли – каждый своей дорогой: он дорогой труженика-профессионала, а я – попрыгуньи. Он копил свои умения, зарабатывал авторитет в профессиональных кругах – не случайным наитием, а долгой работой.

Я же, сделав несколько недурных переводов, и вовсе оставила это дело. Начались новые времена, я прельстилась головокружительными возможностями зарабатывать невиданные в прежней жизни деньги – и вовсе забросила это трудоёмкое и малодоходное занятие – художественный перевод. Сидеть и придумывать метафоры, когда рядом куют бабло – нет, это было свыше моих сил.

И вот прошло много лет. Петя перевёл если не библиотеку, то наверняка – солидный книжный шкаф. Итальянское правительство наградило его медалью за заслуги в пропаганде итальянской культуры за рубежом. И переводить он научился очень хорошо, вероятно, он стал одним из лучших русских художественных переводчиков из ныне живущих. Любопытно, что он как был, так и остался переводчиком и даже не пытается писать что-то собственное. Даже предисловия к его переводам пишут другие люди. Но сам текст у него прекрасный и высококачественный. Он научился! Он очень хорошо переводит!

А года два назад одно известное издательство затеяло выпустить сборник знаменитого итальянского писателя Дино Буццати, почти классика. Составителем сборника был, естественно, Петя. Он включил туда один мой старый перевод, опубликованный ещё в 80-х годах прошлого века. И самое интересное – включил и мои нигде прежде не публиковавшиеся переводы, о существовании которых я напрочь забыла. Эти тексты остались у него ещё с тех давних студенческих времён, когда мы вместе занимались в кружке. С какой же серьёзностью надо было относиться к своему делу, чтобы сохранить, не выкинуть эти древние рукописные листочки! Ведь закончилась эпоха, началась другая, а Петя хранил пожелтевшие листочки в какой-нибудь канцелярской папочке с завязочками. У меня есть свойство напрочь забывать собственные тексты, а уж про переводы, да и ещё такие старые, и говорить нечего. И под чьим именем, вы думаете, опубликовал Петя эти тексты? Под моим! А ведь мог приписать эти тексты кому угодно, в том числе и себе: я бы ни за что не вспомнила об этом, да и не нашла бы я этот сборник. Мне даже какие-то невеликие деньги предложило издательство, но я отказалась.

Недавно в интернете нашла эти переводы, прочитала, словно весточку из юности получила. Хорошие переводы. Правда, бросилась в глаза терминологическая ошибка: там написано, что герой пишет статью в журнал «Вопросы общественного права», а надо «публичного». Да, переводи я это сегодня – написала бы правильно: и то сказать, за прошедшие годы я успела отучиться на юридическом. И в юриспруденции тоже не стала профессионалом, за что недавно упрекал меня мой бывший соученик: ты-де такая была способная, зря ты бросила.

Способность переводить упала ко мне с неба, но я не использовала дар небес. Так, обронила по дороге. А истинным профессионалом стал тот, кому ничего не упало и всго пришлось достигать трудом. Да, Петя стал настоящим профессионалом, в том числе и по уважению авторского права. И так именно и должно быть. Это и есть закон природы. Ради его утверждения Сальери пошёл на преступление. И, знаете, я его понимаю.

Такая вот маленькая… нет, не трагедия. Скорее, маленькая комедия.
рысь

ЕЗДА В ЗАТИБРЬЕ - часть 4

КОПИИ И ОРИГИНАЛЫ

Побывали мы, естественно в Ватикане, в соборе Св. Петра, в Сикстинской капелле. По правде сказать, меня это всё не особо впечатляет. Интересно, но так чтобы увидеть и упасть – этого нет. Даже и когда впервые увидала – не было особого потрясения. Я даже сама себе удивлялась: почему? И нашла такое объяснение.

Наш художник Брюллов, много живший в Италии, сказал что-то вроде: «Рим – оригинал, а весь мир – только копии». О! В этом причина. Этих копий – чересчур много. Эта эстетика – Ренессанс, барокко - чересчур растиражирована, и этой растиражированностью – опошлена. Смотришь и видишь – то ли московское метро, то ли дом Жолтовского. А как-то шли мы по улице, и муж говорит: «Смотри, наш камин». В самом деле, окно полуподвала оформлено очень похоже на камин у нас в гостинной. Все детали, которые сегодня делают фабричным способом, - всякие эти фризы, колонны и полуколонны – оттуда. Это вроде шишкинских мишек или Неизвестной Крамского, разлетевшихся по миру на конфетных коробках и невесть на чём. Видишь оригинал – а думаешь о какой-нибудь Комсомольской-кольцевой. Сейчас ведь и фрески делают весьма похоже на настоящие; можно приклеить в комнате что-нибудь из Микельанджело. Впрочем, возможно на меня это так действует в силу моей некультурности и эстетической тупости. Хотя следует признать, что определённая «насмотренность» у меня есть. Кстати, о Микельанджело. Посмотрела кучу его фресок, и как-то разочаровалась (я это видела прежде, но забыла). Общее впечатление – масса крепкого мужского мяса. Словно в «качалке» побывала.

А вот что меня неизменно волнует – это теремА. Деревянные, резные или из красного кирпича – вроде исторического музея. Видимо, образ терема - глубоко засел в нашнм коллективном бессознательном. Это нечто северное, по-видимому. Терема есть в Голландии, например. Что-то подобное я видела в Стокгольме. Вообще, мой любимый стиль – домик с башенками из состаренного кирпича, с белой отделкой и зелёной гонтовой крышей (в форме рыбьей чешуи). Самое забавное, этот простецкий народный стиль нравится всем, но некоторые – не признаются и делают вид, что им нравится нео-конструктивизм, потому что так строят на Западе. Похоже, Лужкову тоже нравился такой стиль, с башенками, но потом он был объявлен уродством и едва не национальным позором, архитекторы устыдились и стали проектировать что-то вроде районного кинотеатра 60-х годов (выдающийся образчик – Сколково).

О DOLCE NAPOLI

Съездили на длинную экскурсию в Помпеи и Неаполь. Я прежде там не бывала. В Помпеях посмотрели раскопки и те самые фривольные фрески, о которых знает каждый, кто и Италию-то на карте показать не может. Не впечатляет. Общее ощущение от этого древнего раскопанного города, когда-то погибшего от извержения вулкана: очень похоже на Мачо-Пикчо – древний город в Андах, в Перу. Когда-то мы до него дотащились. Там, пожалуй, поинтереснее, зато Помпеи – гораздо ближе. Гиды налегают на клубничку, показывают древний публичный дом, указатели к нему в виде фаллоса. Статуэтки фаллосов с крылышками и надписью «Помпеи» продают и на сувенирных развалах. Кстати, и фривольные фрески – это что-то вроде меню публичного дома в картинках, наподобие китайских ресторанов для иностранцев, где блюда не просто поисаны, но и изображены.

Накормили нас в соседней траттории неожиданно вкусным обедом с хорошим красным вином. Обычно туристические обеды, включённые в стоимость экскурсии, бывают абсолютно безвкусными, а тут – хорошо приготовленные кольца кальмара, обильный зелёный салат. Наши тётушки принялись покупать соломенные шляпки, т.к. было довольно жарко и солнечно. В очередной раз порадовалась за местных торговцев. Наши тётушки – просто находка: стОит одной что-нибудь купить – тут же принимаются покупать все остальные.

Странно, что помпейцы не восстановили, хотя бы отчасти, этот древний город. Могли бы больше получить денег: положим, печь хлеб в древней пекарне, что-нибудь молоть или толочь и продавать туристам. Или проводить мастер-класс по всему этому делу. Подобное я видела в своей родной Коломне в возникшем на пустом месте Музее Пастилы. А у этих помпейцев денег что ли нет? Показали нам огромный сарай, наполненый всякими вазами, статуями, которые они нарыли, и вот они просто так лежат на полках, да и всё тут. Странно.

Неаполь выглядит ровно так, как на картинах, даже их фирменная дымка наличествует. Мы с дочкой как-то оказались в Третьяковской галерее на выставке «О dolce Napoli” (это из песни «Санта Лючия»). Там были собраны картины разных времён русских и итальянских художников, изображающие Неаполь. Неаполитанский залив, виденный многократно на картинах, действительно красив. Сам город видели мало, проездом. Разве что по набережной прогулялись и зашли в сувенирный магазин, где я купила фартук и семена перца для выращивания. Там висят огромные связки этого перца, отгоняющего злых духов. Моя искусствоведка подружилась с гидшей Ларисой.

ТИВОЛИ

Съездили ещё на ближнюю экскурсию – в городок-спутник Рима Тиволи. Там – т.н. Вилла Д’ Эсте. Это – прототип всех Версалей и Петергофов. Принято думать, что регулярный парк с аллегорическими статуями, фонтанами и геометрически подстриженными кустарниками – французское изобретение. На самом деле – вовсе нет. Итальянское. Красиво, на самом деле. Забавно, что над парком находится жилой дом, и у кого-то балкон выходит аккурат на эту красоту. Поскольку в те времена не было ещё насосов, устроили так, что две речки были направлены самотёком с горы и получились оригинальные каскады водопадов. Умели же всё это делать! Пруды умели рыть. У нас в посёлке огромный каскад прудов вырыт в 18-м веке с помощью тачки и лопаты. А сегодня как-то ничего не получается, несмотря на экскаваторы. Демократическая эпоха не располагает к великолепию.

Д’Эсте был кардинал, жил светски и на широкую ногу. До Контрреформации католические иерархи ни в чём себе не отказывали. У него была какая-то жутко развратная дочка, прямо мессалина, травила любовников направо и налево, как рассказывают гиды. Одна тётушка учинила разнос гиду: «Убил! Зарезал! Отравил! Зачем нам такой негатив, такая жестокость? Расскажите о красоте, об эстетике. Вы где учились?». Гид невозмутимо принялся за эстетику. Очень красивый парк, это правда, и содержится очень прилично. Статуи среди зелени – это замечательно. Но мне лично больше нравится русский сельский сад, непременно с яблонями, малиной и смородиной, с огородным чучелом и опятами на пнях. Ещё очень нравятся монастырские садики с мальвой. Это меня волнует воистину. Ещё нравятся развалины, оплетённые плющом или диким виноградом.

Когда я бываю в таких роскошных местах, как вилла Д’Эсте, хоть бы и у нас, в Кускове, всякий раз удивляюсь: как люди ухитрялись жить в столь огромных помещениях? По мне, это словно жить на вокзале или посреди площади. Наверное, у каждого человека есть какой-то свой внутренний размер, при превышении которого он чувствует себя некомфортно. Помню, в Швеции в королевском дворце (не в том, где живут современные монархи, а в том, что показывают туристам) были маленькие, низенькие комнатки, где эти короли в самом деле жили; да и в нашем Кускове во всех этих парадных анфиладах тоже не жили, а только впечатляли гостей. Не знаю, жил ли во всех этих великолепных интерьерах герцог Д” Эсте… Эта вилла была национализирована после падения режима Муссолини, и вот превращена в музей.

Уезжали мы утром, довольно организованно на двух больших автобусах. По дороге иногородние (а среди нас были люди аж из Якутска) прикидывали, что надо заехать на фирму отовариться попутно, а то жди, когда заказанный товар пришлют посылкой.
рысь

I AM STERDAM: я снова в Амстердаме

Я опять в Амстердаме, и опять ради нашей отраслевой выставки. Вообще-то я тут четвёртый раз, и всегда приезжала на выставку. По существу город видела очень мало, всегда хотелось увидеть больше. Но так получилось, что на последних двух выставках я не была: в 2008 неожиданно умерла владелица турбюро, которая мне делала визу, а в 2010 я в это самое время была в Китае. А в этот раз привезла с собой дочку – мне захотелось показать ей Голландию. Ради этого она прогуливает школу (мои читатели, критикующие меня за несоответствие слова и дела непременно отметят: сама говорит, что учиться надо, а девчонке разрешает прогуливать; заранее согласна, так именно и есть). Но кто его знает – может, не придётся в будущем так вот легко и вольготно разъезжать по миру. Может, границы закроют, а может, денег не будет – как знать? Вспомните: сто лет назад состоятельная публика могла ехать куда угодно, были бы деньги. И трудно было вообразить, что может быть по-другому. А, положим, 50 лет назад никто никуда не ездил, и в свою очередь невозможно было представить, что может быть по-другому. Помню, бабушка мне говорила: «Учи языки – пригодится. Побываешь в разных странах – будешь говорить». Мама, не помнившая никакой «дореволюции», относилась к такой перспективе крайне недоверчиво: какие такие страны? В нашем тогдашнем окружении никто ни в какие заграницы не ездил. А бабушка, помнится, отвечала, что-де когда-то это было, значит и в будущем может стать. Вдруг раз – и случится, а иностранный язык в два счёта, не выучишь. И бабушка оказалась права: вдруг дивным образом открылась границы, возможность путешествовать. Молодёжь даже не представляет, что когда-то любая поездка за границу была грандиозным событием. А я, вспоминая бабушкино пророчество, иногда думаю, что как открылась – так и закрыться может эта удивительная лафа. Потому и хочется показать девчонке разные страны.

Кстати, о языках. Что меня неизменно удивляет: в северной Европе практически все говорят по-английски, и хорошо, очень хорошо. А в романских странах, в той же Италии, - нет. То есть говорят, как и у нас, те, кому это необходимо, а вот так, чтобы все подряд – этого нет. Чем это объясняется – не понимаю. Может, какой-то генетической предрасположенностью… Вот мы, славяне, вроде способные к языкам, а всё-таки даже молодёжь по-английски массово не говорит. Та же история в Италии. А тут – все подряд. И в Швеции такая же история, и в Германии. В Италии даже, мне рассказывали, ввели специальный экзамен, для заканчивающих вузы – по английскому языку. Ты его можешь учить, где хочешь, но обязан сдать, иначе не дадут диплома. Не знаю, уж к какому результату это приведёт…

Голландия за прошедшие три года визуально ничем не изменилась, разве что, по-моему, прибавилось темнокожих лиц. Даже так: как-то поубавилось блондинов. Голландские блондины очень заметны: с первым солнцем они непременно начинают обгорать. Так вот теперь их как-то меньше. Зато на каждом углу (в центре, во всяком случае) – точка изготовлению шаурмы. И никто с нею не борется, как наш Лужков. Кстати, в прошлые заезды бросались в глаза киоски, где продают бутерброды с селёдкой, а теперь вот – шаурма. Впрочем, возможно, это чисто поверхностное впечатление.

Из аэропорта нас вёз таксист-индонезиец. Узнала, что индонезиец так. Он спросил, откуда я, ну а я, ответив, тут же спросила, откуда он. Тут же при выезде в него впаялась машина с негрессой за рулём. Они довольно быстро оформили дтп, написав какие-то бумажки на крыше автомобиля. Дальше – дело страховки.

Гостиница наша - в самом центре, возле того самого громадного музея, где картины Рембрандта. Я, собственно, так и выбирала. Гостинца приличная, но не шикарная, дом конца 19 в., сколь я могу судить.

Прогулялись слегка по окрестности гостиницы. Странное дело, Амстердам кажется мне родным городом, хотя видела я много разных городов. Италия, в которой я бывала множество раз и на языке которой говорю, всё равно заграница, а Голландия, которой почти не знаю, - какая-то родная. Может, моя душа в одном из давних воплощений жила тут? Меня просто завораживает старинный кирпич, отделанный белым. Мне это кажется безумно красивым. Эти небольшие, этажа в 3-4, островерхие дома, микроскопические садики… Люди не должны жить в домах свыше четырёх этажей, большие дома давят, расплющивают человека, а в старину строили, как выражаются итальянцы, «по мерке человека». Любопытно, что и современные дома тут строят (в центре, во всяком случае) из кирпича «под старину» - по крайней мере, верхний слой из такого кирпича. У нас он очень дорогой, чуть ли не импортный. Но вообще-то оно того стОит: красный кирпич – материал вечный, он со временем только улучшается, приобретая старинный, заслуженный вид. А вот белый и бежевый кирпич таким свойством не обладает. Штукатурка вообще требует огромных усилий для поддержания. Так что кто хочет строить на века – надо строить из красного кирпича. Как Кремль.

Мы свою огромную землю не ценим. А голландцы свою микроскопическую, отвоёванную у моря – очень даже ценят. Возле стены дома из тротуара выгорожен микро-садик: квадратный метр максимум, а на нём – розовый куст плетистой розы. Это помимо отличных парков. В городе поют птицы, в самом центре. Вот сейчас стрекочет какая-то птица. А, помню, в один из прошлых приездов прямо в городе встретила цаплю. Но когда идёшь вдоль большой улицы, ощущается гадкий сладковатый запах выхлопа дизельного двигателя. Это, кстати, признак приличного в целом воздуха: у нас в посёлке, когда проезжает машина, за нею стелется облачко вони; в Москве этого специального запаха не ощущается, т.к. весь воздух в целом насыщен выхлопными газами.

Амстердам славится велосипедистами: их тут целые стада. Есть и довольно сложные конструкции, вроде велорикши. Возят младенцев, товары, даже есть велосипедные точки торговли гамбургерами. Повсюду велосипедные дорожки. Если бы не это, то город просто заткнулся бы автомобильными пробками похуже, чем в Москве. Улицы-то узкие, старинные. Я читала любопытную вещь. Есть такая медицинская проблема – остеопороз, вымывание кальция из костей. Говорят, это начинается лет с 35. Борются с этим приёмом препаратов кальция, что не помогает, т.к. он не усваивается, а женщинам назначают даже гормоны. Но, что интересно, подобное происходит только в развитых странах, а в третьем мире, где люди много ходят, таскают тяжести и вообще живут более природной жизнью, этого нет. И ещё есть одна страна, где этого нет, - Голландия. По-видимому, благодаря велосипеду. Важно ведь не просто заниматься аэробикой, а именно нагружаться. Это я вычитала в журнале «Будь здоров». Можно ли у нас это устроить? Думаю, вряд ли. Люди у нас не умеют свободно и сознательно подчиняться некоему порядку. «А я не хочу! А почему это я должен?» - это типично наш подход к жизни. А ведь не меньше полугода могли бы ездить на велосипедах!
Вообще, в странах, где нас восхищает чистота, удобство и красота – за всем этим стоИт твёрдый порядок и массовое подчинение правилам. В Перестройку нам надо было учиться не действиям по принципу «что хочет моя левая нога», а ровно обратному – подчинению правилам и порядку. А у нас правила – любые – тогда ощущались как наследие тоталитаризма. В результате строят как попало, окна и заборы – разномастные (разве можно навязывать людям фасон и цвет окна или забора – это ж сталинизм и концлагерь!). А чтобы было красиво и приятно глазу – нужны правила и ограничения. И всеобщая готовность следовать этим правилам и ограничениям.

Вот здесь сильно теснят курильщиков – и люди подчиняются. Вряд ли с восторгом – но подчиняются. Например, запрещается курить в гостинице. Вообще. Везде. Курильщиков выгоняют на улицу, и они, словно школьники толкутся на лестнице при входе, где для них оборудована ОДНА пожаробезопасная пепельница. Такая же история на выставке: там курильщики толкутся на заднем дворе. И никто, похоже, за их права не вступается. Хотя, может, и вступается – я не знаю.

Сходили в т.н. Рейсмузеум – главный музей, где Рембрандт. Он частично закрыт на ремонт, но и того, что осталось - вполне достаточно, чтобы устать от обилия художественных впечатлений. Как же они умели рисовать! Это в 17-то веке! Свет, рисунок – всё. Мне, бесконечно далёкой от искусства, кажется, что современные, с позволения сказать, живописцы, должны после посещения такого музея «убить себя об стену», выражаясь интернетовским стильком. А они ничего, выставляются, продаются… Правильно, правильно, велел им Сталин «осваивать классическое наследие» и не выдумывать. Буквально напротив – здание в конструктивистском стиле, где музей Ван Гога с его дурацкими подсолнухами. Здание на фоне старинных теремов смотрится так же нелепо-уродливо, как «подсолнухи» на фоне фламандских натюрмортов. Вообще, с живописью случилась странная вещь: в конце 19 века она – кончилась. Это видно, когда ходишь по любой большой галерее. Вместо живописи возникла претенциозная мазня. И люди восхищаются этой мазнёй, боясь прослыть ретроградами и невеждами. Жулики от искусства пользуются этой фундаментальной фобией обывателя – страхом оказаться несовременным. Сегодня никто просто не владеет реалистической живописью. Чтобы вот так взять и нарисовать жанровую картину или вообще многофигурную композицию – да ни в жисть! Пейзажик по фотографии – это максимум.

Во второй половине дня сходили (тут всё рядом) на знаменитый цветочный рынок – закупились луковицами тюльпанов и бегоний. Тюльпаны купили разные, в т.ч. и чёрные, синие. Любопытно, что они у меня через несколько лет в моём саду превращаются в обычные – рыжие. В овощном магазинчике купили клубники, она не особо вкусная, но очень душистая.
рысь

ПОРТРЕТ

Беседуя с посетившим СССР писателем Фейхтвангером, тов. Сталин сказал, что ему самому надоели портреты человека с усами, вывешенные на всех перекрёстках. Это-де безвкусно, но рабочие и крестьяне не имели времени и возможности развить в себе изящный вкус.

Мне кажется, что воскресни сегодня тов. Сталин, он с огорчением бы заметил, что у нас, просвещённых потомков, не только вкуса не прибавилось. И запас идей не вырос. Ты - за Сталина? Значит, ты государственник. Ты против Сталина? Значит, наоборот, ты - правозащитник. И либерал впридачу.

Дивная элементарность сознания. И это рассуждения не рабочих и крестьян, а "вселенски отзывчивых" молодых интеллектуалов, которые "землю всю охватывая разом" пишут свои посты в ЖЖ.

Споры о ПОРТРЕТЕ - это наш коллективный портрет.

Мы по-прежнему любим простые решения и элементарные мысли. Вернее, мысли мы вообще не любим, а вместо мыслей у нас - простейшие слоганы. При этом застарелое неуважение к фактам.
А факт такой: Сталин стоял во главе страны во время войны. Потому вывесить портрет Сталина на юбилей Победы - это всё равно, что портрет Петра I на юбилей основания Петербурга. Даже если правозащитники установят в судебном порядке факт неправосудной расправы Петра над царевичем Алексеем, всё равно это не отменит факта основания Петербурга. Неприятно, но факт.
Второй вопрос: нужно ли, что называется, "реабилитировать" Сталина? "Реабилитировать" беру в кавычки, потому что никакой суд его не осудил. Ну ладно, пускай речь идёт вот о чём: надо ли вернуть его имя в пантеон русских героев, надо ли его считать исторической личностью или продолжать замалчивать и делать вид, что его почти что и не было.

Я лично считаю, что возвратить было бы полезно. Вон китайцы своего Мао продолжают почитать, и это полезно и хорошо. Я недавно спросила у молодой образованной китаянки лет 25, как их в школе учили насчёт Мао. Она ответила без промедления: "Мао Цзе Дун - великий человек. У него были ошибки, но хорошего больше. 70% хорошего и 30% ошибок". Чему-то подобному можно учить у нас в школе применительно к тов. Сталину.

Но я даже не об этом.

Мы продолжаем жить с головой, повёрнутой в прошлое. И благо бы искали мы в прошлом опоры и силы. Нет ведь - ищем мы в прошлом "отмазки" и оправдания. Объяснения, почему мы такие убогие и неумелые. У одних Сталин виноват, у других - его отсутствие. А мы, как всегда, не при чём. Мы хорошие, но нам не повезло. На климат не повезло, на начальство не повезло, на историю не повезло.
Как-то слышала забавное по "Эху Москвы": какой-то либеральный адвокат предлагал принять судебное решение, что-де тов.Сталин - кровавый тиран, чтобы всем сразу всё стало понятно и не было больше вопросов.

Ещё раз: я лично уважаю тов. Сталина и считаю, что его портреты вешать в приличествующих случаю местах - можно и нужно. Но ещё нужнее и важнее думать и говорить о сегодняшних задачах. О сегодняшнем разумном устроении жизни. Кое-что в этом разумном устроении можно и нужно позаимствовать из советского прошлого, а кое-что придётся придумать самим: жизнь-то ушла далеко вперёд.

Вот с этим - я имею в виду разумное устроение - у нас большой дефицит. Даже мыслей - никаких.
И все спорят о портретах. Портрет? Да, портрет. Всех нас портрет.