Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

рысь

ОПЯТЬ О ЦЕНЗУРЕ

С опозданием прочитала о высказывании Константина Райкина о якобы надвигающейся цензуре. Я в его театр не хожу: я вообще хожу только в самые проверенные места, вроде Малого театра. Так что речь пойдёт не столько о конкретных проявлениях художественного творчества, сколько об общем подходе к делу.

Государство даёт деньги на искусство. И по моему убеждению простого предпринимателя, далёкого от искусства, оно в этом случае может и должно «заказывать музыку». Не просто застенчиво оценивать то, что сотворил финансируемый деятель искусства, а именно выступать как заказчик. А как по-другому-то может быть? Вот возьмём такое искусство, как архитектура. Я живу в посёлке, где все дома – частные. Следовательно, кем-то когда-то заказанные и построенные. Так вот никакого архитектора не унижает и не удивляет то, что он должен делать то, что велит клиент. Тебе не нравится его преставления о прекрасном? Ты любишь стиль лофт, в то время как клиент обожает нео-барокко? Ну, что ж, поищи другого клиента, а этот понесёт свои деньги другому художнику-творцу. Применительно к архитектуре никого такое положение не удивляет и не шокирует. Клиент всегда прав.

Мы часто приглашаем актёров и певцов на наши мероприятия. Репертуар выбираем мы, и никто не обижается, не возмущается, не вспоминает о цензуре. А как по-другому-то бывает? Наоборот, творцы стараются как можно лучше уразуметь, чего мы хотим, и в меру дарований наши пожелания удовлетворить. Потому что все отлично понимают: сделаешь хорошо – пригласят в следующий раз, дадут денег. А не угодишь – деньги в другой раз просвистят мимо. Это всё настолько элементарно и очевидно, что и говорить не о чем.

Но вот в роли заказчика выступает государство в лице своих органов (например, Министерства культуры). И тут подход к делу разительно меняется. Творцы немедленно превращаются из взрослых и дельных людей в подростков, которые мечтают жить непременно своим умом, но при этом на родительские деньги. Государство, по их убеждению, должно дать деньги и молча отойти в сторону. И не вмешиваться в творческий процесс, потому как всякое воздействие – это цензура, совок, сталинизм, ГУЛАГ, 37-й год, фашизм, Армагеддон. Ровно этого же хочет подросток от нудных, устарелых «родаков»: чтоб давали деньги и не вякали.

Когда родители говорят: «Вот будешь зарабатывать – тогда и живи своим умом», - начинается истерика: вы попираете мои права. В отношении подростков есть надежда: вырастет – поумнеет. А вот насчёт творческой интеллигенции… м-да… тут большие сомнения. Творцы уверены: им должны давать деньги по гроб жизни. Просто потому что они – творцы. И почему-то государство не решается сказать простую и совершенно естественную вещь: «Мне это не нравится, я это не поддерживаю. Я поддерживаю не это, а то. А вы, которых я не поддерживаю, снимайте помещения по рыночной цене, продавайте билеты – и вперёд. Никто вам ничего не запрещает, но самовыражайтесь за свой счёт».

Такой подход не имеет ничего общего с цензурой: при чём тут цензура? Никто же ничего не запрещает.

Государство при таком подходе должно сформулировать своё задание искусству: какие темы и какие стили оно поддерживает? Это сложнее, чем просто по факту что-то запретить или ограничить. Государство должно активно вести политику в области искусства, а для этого нужны знающие и профессиональные люди. Впрочем, они нужны везде: от строительства до сельского хозяйства. В этом смысле политика в области искусства не отличается от политики в любой другой области: везде надобно уменье.

Совершенно очевидно: государственными деньгами должны оплачиваться только нужные и полезные государству изделия. Не нужные – не должны оплачиваться. Это только в Перестройку подростки-переростки из художественной интеллигенции воображали, что вот теперь они будут громоздить любое уродство, а также невозбранно бросать в лицо бескомпромиссные ивективы власти, а та их будет безропотно содержать. Так не бывает, маэстро!

Дозвольте напомнить общеизвестное: художник получает свой кусок хлеба из двух источников. Ровно из двух. Из рук властного и богатого сеньора, частным случаем которого может быть, например, социалистическое государство или Нобелевский комитет. Тогда творец угождает сеньору. Второй возможный источник – масса мелких покупателей. Тогда творец работает на рынок, и точно так же угождает, но угождает, выражаясь юридическим жаргоном, неопределённому кругу лиц, т.е. массе гораздо менее квалифицированных заказчиков, которых тоже нужно заболтать, обаять, охмурить. Третьего источника не дано. Не существует его, маэстро.

Может ли творец быть свободным? Может. Если имеет независимый источник существования и финансирования своего творчества. В школе нам рассказывали, что Тургенев не брал денег за свои сочинения, т.к. боялся за свою творческую свободу. Что ж, хозяин – барин; он и впрямь был богатым барином, помещиком. Попробуйте уподобиться ему, маэстро. Тогда не придётся пережёвывать унылую жвачку про цензуру и 37-й год, а можно будет наконец воспарить.
рысь

"АХ ВАНЯ-ВАНЯ, Я ГУЛЯЮ ПО ПАРИЖУ" - Ч.2

Когда бываешь в больших национальных художественных музеях, просто бьёт в глаза вопиющий факт: на рубеже XIX и ХХ века искусство - кончилось. Человечество словно бы разучилось рисовать. Вот вчера ещё умело, и не только умело – совершенствовало это умение: положим, в XVIII веке умели то, чего не умели в XVII-ом. А потом – стоп. Вместо живописи – убогая мазня, вместо архитектуры – огромный, напичканный техникой, сарай. И не моги слово молвить против этой мазни и сараев – заклюют. Чтобы молвить, надо обладать уверенностью в себе на уровне тов. Сталина: тот брутально запретил конструктивизм, велев «осваивать классическое наследие».

Меня всегда поражал в музеях этот переход из XIX в ХХ век – переход от умелости к неумелости. Эта неумелость носит разные наименования: импрессионизм, пост-импрессионизм, экспрессионизм, кубизм, супрематизм, ещё там что-нибудь; сейчас вот постмодернизм явился на сцену, но всё это одинаково убого и примитивно. В этом нет искусства, потому что искусство – это искусность, умелость. А её-то как раз и нет. Не говоря уж о мысли и чувстве. Говорят, что так и задумано? Дети, нарисовав что-нибудь неудачное или написав с ошибками, тоже говорят: «А я не старался!». Вот и современные мазилы так же.

Если во всём этом и есть какое-то искусство, то разве что маркетинговое – умение эту мазню продвинуть на рынок. То есть внушить робкому обывателю, что он – дурак и ничего не смыслит в высшей жизни. Обыватель ведь постоянно озабочен своим «статусом» - чтоб не приняли его за … кстати, за что? В широком смысле – за лоха: за провинциала, ничего слаще репы не едавшего, нигде дальше родного райцентра не бывавшего, Мане от Моне не отличающего.

Не случайно слово «лох» пробрело столь широкое хождение. При всей смысловой расплывчатости оно очень верно выражает весь этот очень распространённый комплекс чувств и смутных ощущений, столь характерный для современного притязательно-пугливого, растерянного, не имеющего внятных взглядов на окружающий мир и себя в нём, обывателя. Наш суетливый современник от всей души презирает серость, лохов, презирает до злобного раздражения, иногда просто до ненависти, и одновременно с этим - пуще огня боится как-то невзначай оступиться и –о ужас! – оказаться одним из них. Лохом оказаться! Я как-то встретила в книжном магазине книжечку Ксюши Собчак о лохах. Полистала. Как она их бедных костерит! Книжечка вроде бы высмеивает лохов, ясно при этом выражая то, к чему автор, скорее всего, не стремился: собственную сосущую озабоченность, как бы не стать этим самым лохом. Обыватель постоянно возводит между собой и окружающими лохами (а они везде, они наступают) умственную стену - вроде той, что Порошенко мечтает построить на границе с Россией.

Вот на фоне такого уморасположения обывателю можно впарить – всё. Довольно намекнуть, что это любят/имеют/там бывают/этим восхищаются все приличные люди («все московские все»), а которые наоборот – те, ясное дело, лохи. Остальное обыватель доделает сам. Он сам будет высмеивать тех, кто не ценит того, что ЕМУ впендюривают, он сам будет стремиться приложиться к престижному, создавая вокруг него ажиотаж и тем самым повышая престиж – словом, он всё доделает сам. Наши люди, не-лохи, – это те, которые имеют (читают, смотрят, посещают) ЭТО – вот универсальная маркетинговая формула, с помощью которой можно втюхать всё, и втридорога. Потому что люди покупают вовсе не товар и не его полезные свойства или замечательное качество – они покупают прирост самооценки. А самооценка у современного обывателя всегда больная, воспалённая. И все эти бутики и высокие бренды – это примочки, врачующие воспалённую самооценку. Примочка позволяет на какое-то время уйти от гнетущего подозрения, что ты – лох. Вполне понятно, что в такой атмосфере впарить можно – всё. От импрессионистов до кубистов и далее по всем пунктам, как объявляют в электричках.

Но это от искусстве, так сказать, со стороны потребителя. А как со стороны, с позволения сказать, творца? Почему вдруг на рубеже XIX – ХХ веков (а в самых передовых странах, вроде Франции, так даже и во второй половине XIX в.) новое поколение художников разучилось, вернее – не научилось, рисовать?

Конец XIX – начало ХХ века – это особое время, время Заката Европы и конца её культуры. Культура не только этимологически, но и по сути вещей связана с культом. Культура, искусство родились из религиозного культа, и художник своим искусством отправлял религиозный культ – так он это ощущал. Художник (любого профиля) искусству служил, как чему-то высшему по отношению к самому себе. Не обязательно он служил Богу, он мог служить Великому и Вечному Искусству.

Разница между холодным сапожником и артистом именно в этом – во внутреннем отношении к своему делу. Разумеется, и в прошлые времена художник получал за свою работу деньги, но деньги были для него не главным, а чем-то побочным. Недаром в артистической среде издавна культивировалось презрение к деньгам, имуществу: есть – хорошо, нет – ну и ладно; не в том счастье. Хорошо эта мысль выражена в известной повести Гоголя «Портрет», которую я очень люблю: герой повести, художник, начав зарабатывать своим искусством деньги, теряет искусство в себе – перестаёт быть художником, артистом, зато становится преуспевающим буржуа. Он становится бойким халтурщиком, в следующем поколении породившим всех этих импрессионистов, кубистов и иже с ними.

Становясь промыслом искусство становится сначала холодным ремеслом, а потом и просто дрянной мазнёй бойких личностей, которые в настоящее время не заслуживают даже высокого звания халтурщиков: халтурщик – это всё-таки какой-никакой умелец, а нынешние постмодернисты, по свидетельству Максима Кантора, (которому я верю, поскольку он из их среды) не способны нарисовать даже кошку. Но к такому блистательному итогу современное искусство пришло не сразу: те, прославившие Монмартр, наверное, так-сяк кошку нарисовать умели.

Максим Кантор – это современный художник, автор длиннейшего автобиографического романа «Уроки рисования». Довольно любопытное чтение; очень советую.


В обсуждаемое время произошло ещё вот что. Аристократические гранды обеднели и впали в ничтожество. Не сразу, не все, но – увы – свой «Вишнёвый сад» был во всех странах: не случайно эту скучноватую пьесу до сих пор играют во всех театрах мира. Настоящих ценителей, которым трудно было подсунут платье голого короля, и одновременно щедрых заказчиков стало гораздо меньше. А на первый план выдвинулся тот самый обыватель, о котором Оргета и’ Гассет в дальнейшем написал своё «Восстание масс». Ему потребовался некий художественный продукт для самоутверждения, и вот его-то одурачить было – пара пустяков. Художник стал устойчиво работать на рынок. Искусство перестало быть культом, а стало чем-то вроде покраски забора. Процесс этот, повторюсь, шёл больше века, и обрёл законченность только в наши дни. На смену художественному произведению пришёл арт-объект. Главное – внушить обывателю, что обладать ЭТИМ – престижно, и цена «объекта» будет зависеть только от силы убеждения. Вроде как сумочка высокой марки.

Когда искусство было культом, никто не ставил вопроса о себестоимости, о трудозатратах и иных подобных прозаических материях. Себестоимость была – любая. Микельанджело, который лёжа расписывал знаменитый потолок, не ставил вопроса о том, сколько это займёт времени, какова альтернативная стоимость этого рабочего времени и каковы условия охраны труда. Он – служил: Богу, великому и вечному искусству, на фоне которого он был маленьким и малозначительным. Когда же халтура институционализировалась, а произведения искусства превратились в арт-объекты, т.е. обычный товар, к ним стали применяться все обычные производственные критерии. Стали снижать себестоимость, упрощать технологию и т.д.

Как-то раз я забрела в забавный Музей наивного искусства в Москве, в Новогирееве. Там показали какую-то картину, где рама вся разрисована мелкими уточками. Экскурсоводша сказала: такое возможно только у любителей: ни один профессионал не будет терять время на рисование уточек вручную. И то сказать: за это время он ещё что-нибудь намалюет! Но настоящие произведения искусства возникали тогда, когда люди не боялись «терять время», когда они вообще мало ценили себя и умели в качестве путеводной звезды нечто, более важное, чем они сами. Они – служили. Тогда получалось искусство. Об этом я думала, сидя в прошлом мае на ступеньках дивно красивого собора в итальянской Сиенне – мраморное кружево, сделанное вручную. А когда человек пуп земли, а цель жизни – деньги, вот тогда искусство становится уродливым. Словом, искусство умерло, когда умер Бог. В душах людей умерла некая высшая инстанция. Культура возникала из культа и умерла вместе со смертью культа. И началось новое варварство – бескультурье. Мы живём в эпоху его цветущей зрелости. А те давние художники Монмартра – это было рассветное утро дня нового варварства. А ведь казалось – новое слово в культуре.

Совершенно не случайно сталинская идеократическая монархия создала своеобразное искусство – хоть поэзию, хоть живопись, хоть архитектуру. Тогдашнее искусство питалось культом: верой в коммунизм – грядущий рай на земле, верой в великий Советский Союз и его блистательные перспективы. Сейчас на ВДНХ открыли остатки ТОГО декора – это по-настоящему красиво. Это искусство закономерно умерло со смертью идеократической монархии.

По некой интеллигентской конвенции, искусство той эпохи в пору моей молодости было принято презирать и оплёвывать. А ценить авангард или хотя бы импрессионистов. Какой приличный человек мог уважать картину «Прибыл на каникулы» или «Письмо с фронта»? Дрянь собачья, совковая агитка! В ненависти к такого рода искусству соединялось много подсознательных чувств и устремлений: в первую очередь, неистребимая обывательская боязнь прослыть лохом, отсталым, потом – интеллигентская любовь к фиге в кармане, показываемой режиму, в-третьих, стремление сбиться в кучу с прогрессивными, модными, непростыми.

Ну ладно, хватит об искусстве, завтра допишу про Париж. Про людей, еду. И про поездку в долину Луары и тамошние замки.
рысь

«АХ, ВАНЯ-ВАНЯ, Я ГУЛЯЮ ПО ПАРИЖУ…»

Я в Париже со своими лучшими продавцами - победителями соревнования. Поселились мы в довольно дорогой гостинице – Millennium – Opera на бульваре имени Оссманна (к Османской империи он не имеет отношения, это известный архитектор времён Наполеона III, построивший, кажется, Гранд Опера - довольно безвкусное, на мой деревенский взгляд, сооружение, похожее на торт). Я вообще не люблю помпезно-театральный французский стиль, но речь не обо мне, а для моих продавцов это именно то, что надо: боГато. Для того и потратились на отель 4*, где всё тоже в «османнском» стиле: люстры с висюльками, занавески с кистями, белые высокие двери. Консьержи, правда, чёрные, но это – жизнь. Наша гидша удивлялась: неужто все 80 человек – и в Миллениуме? Даже два раза переспросила. Тётушки гордо отвечали: «Да, все 80 человек. Потому что мы хорошо работаем, и наша компания нас ценит». Собственно, в Париж мы решили повезти тётушек просто ради слова «Париж»: «Она поехала в Париж» - до сих пор трогает обывательское воображение. И не только у нас: мой итальянский приятель, налетав на Алиталии требуемые мили и получив в подарок от компании неделю где угодно на двоих, выбрал Париж, в котором прежде никогда не бывал.

Но вот что забавно. Приезжаем мы в Париж, а тут две тётушки мне говорят: «А когда мы начнём путешествовать по нашей стране? Вот на Байкал бы хорошо…» Чёрт побери: мы потратили кучу денег, а они – на Байкал! Видно, что-то изменилось в воздухе, в атмосфере, что мы, русские, начинаем вспоминать нашу страну. Прежде все стремились за границу, и это было знаком престижа и успеха – отдыхать за границей. А теперь вот потянуло на экскурсии, как выражались в старину, «по родному краю». Мне кажется, пройдёт ещё лет пять – и народ очень охотно будет ездить. За эти годы настроить бы гостиниц, проложить бы маршруты… Я, разумеется, обещала и Байкал, и всё, что угодно, но сама подумала: по родному краю, поди, дороже Парижа встанет. Но вообще-то путешествия наши – полезны. Хотя и влетают компании в копеечку. Но при этом очень мотивируют и сплачивают.

Про Париж я вряд ли скажу что-то ценное: я его не люблю или, правильнее сказать, он оставляет меня равнодушной. Радует разве что то, что могу ещё что-то сказать, и меня понимают, а уж вывески понимаю абсолютно. Впрочем, они все практически дублируются по-английски, и молодёжь говорит по-английски, и в заведениях тоже говорят по-английски, а во всех больших магазинах – плюс к этому ещё и по-русски. И продавщицы, надо сказать, так же бессмысленны, как и у нас. «Вам помочь?» - Я обычно отвечаю: «Помогите». Тогда она впадает в ступор: ни посоветовать толково, ни сообразить, что лично мне могло бы быть к лицу – таких задач они перед собой не ставят. Что в Москве, что в Париже. Это нас сближает.

Мы живём рядом с Галереей Лафайет, так что двинули туда. Высокие марки можно охарактеризовать двумя словами: дорого и глупо. Марки средние живо напоминают Марьинский Мосторг рубежа 70-х и 80-х годов (был такой универмаг в Марьиной Роще; может, и сейчас есть). Вообще, происходит зримая деградация ширпотреба. Видимо, компаниям приходится вкладывать в развитие бренда, а на физическую реальность не остаётся, говоря на военном языке, сил и средств. Вот мы накануне зимы. Зима во Франции, конечно, не такая, как в России, но хорошо бы купить что-то шерстяное. Так нету! Всё смесь какая-нибудь, где шерсти хорошо, если половина. Исключения есть, но не многочисленные. И чтобы тебе ещё и понравилось – такое совпадение весьма маловероятно. При этом в мире гигантское количество шерсти. У нас в Ростовской области производство шерсти умирает (уже умерло) по причине отсутствия сбыта. И при этом невозможно купить шерстяную вещь. Этот дурацкий акрил отвратителен. Да, он дешевле шерсти, но зачем он? Вот принять бы у нас закон: только натуральные материалы в одежде – возродилось бы производство шерсти. Только нужна долгоиграющая политика. А хорошо бы – и к санкциям подверстаться… Но это – мечты.

В целом цены на одежду-обувь во Франции процентов на 20 выше, чем в Италии. Так что шопинг в Париже – неудачный. Да я-то, собственно, и не стремлюсь ни к каком шопингу. Но наши тётушки его обожают.

Никакого особого парижского шика, на мой взгляд, сегодня нет. Может, когда-то он и был, но сейчас европейская уличная толпа везде одинаковая. А может (очень возможно), его никогда и не было, а придумали этот самый шик сами французы и долго и с убеждением повторяли, так что и другие поверили. Особенно, русские, для которых Франция со времён Елизаветы Петровны была, как выразился неизвестный автор 18 века, «отечеством мысли и воображения».

А может быть, одинаковость облика современных людей – это то самое предсмертное смешение, о котором говорил когда-то Константин Леонтьев. В Париже люди одеты серо и нефантазийно. Куртёнка, плащишко… При этом, странное дело, продолжают что-то покупать, хотя и не слишком активно. Зачем? Ещё одна безликая вещица? Интерес к элегантной одежде, странным образом, остался и живёт - в русских. Наша гидша одета «всегда по моде и к лицу», как сказано, кажется, про мать Татьяны Лариной. Впрочем, мода сегодня – очень размытое понятие: в магазинах new arrivals неотличимы от того, что распродаётся с прошлого сезона. Но русские всё-таки стараются подбирать сумку под туфли, шарфик какой-нибудь кстати привяжут… Наши тётушки из какого-нибудь Оренбурга легко затыкают за пояс парижанок: наши провинциалки имеют вид гораздо более столичный. В Европе сейчас считается, что сумка и туфли не должны совпадать по цвету, это-де устарело. А как это может устареть, когда это – красиво? Есть некие законы красоты, коренящиеся уж не знаю в чём – наверное в природе человека, и согласно этим законам нужны некие повторы: в цвете, в форме. Это требуется в архитектуре, в живописи, и в костюме тоже. Наши это ещё понимают. Так что мы – последние хранители заветов элегантности. Мне кажется, поэтому русских женщин так хвалят – именно за элегантность, т.е. за внимание к своей внешности, а не за неземную красоту, как принято считать. Немки – те вообще, по-моему, никогда не смотрятся в зеркало, даже при покупке одежды. Парижанки всё-таки в зеркало смотрятся: среди них иногда встречаются одетые с некоторой продуманностью. И ещё что их роднит с русскими – они пользуются макияжем. Многие покрывают физиономию жидкой пудрой. Разумеется, в семье не без урода: я почти вовсе не крашусь, только иногда губы. А покрыть морду штукатуркой – мне подумать противно, но в целом русские всё-таки обычно красятся. Немки, шведки – крайне редко, почти никогда. Даже губы не красят. И ещё можно встретить парижанку на каблуках. В Швеции – никогда. Чаще встретишь шведа, расхаживающего босиком в любую погоду: это у них такая мода (во всяком случае, несколько лет назад была), а вот женщину на каблуках в Швеции если и встретишь, то наверняка – не шведку.

Вообще, красота уходит из мира. Уродлива современная архитектура. Вся. Притом уродлива не от бедности, а уродлива – в богатстве. Здесь в Париже нам показали какой-то оперный театр, сооружённый в современном стиле, - редкостное уродство. Про современную живопись – и говорить нечего. Любопытно, что уродская живопись родилась тут – на Монмартре, куда мы сегодня ходили с гидом (это совсем близко от нашей гостиницы, как выяснилось). Молодые художники, по-видимому, не слишком умеющие рисовать, как-то сумели убедить буржуазную публику, что их мазня – это не мазня вовсе, а новое слово художественной истины. Так родились сначала импрессионисты, а потом и все остальные. Тут действует простой эффект: каждому в отдельности ЭТО кажется дрянью, но он боится прослыть отсталым и говорит, что это очень интересно и замечательно. А то подумают, что он провинциальный лох. При правильной постановке маркетинга маленький мальчик, который может крикнуть, что король голый, - своевременно обезвреживается. Обезвреживают его те же самые обыватели, которые боятся прослыть лохами, которые не способны понять Гогена или Пикассо. Внутри себя обывателю нравится, положим Делакруа (в случае обывателя французского) или Репин – в случае русского, но он боится в этом признаться даже самому себе и объявляет, что ему нравится Пикассо или Кандинский. Потому что он знает, что Делакруа или Репина любят только лохи, а лохом он быть не желает. Жулики от искусства уж сколько десятилетий не могут простить Хрущёву того, что он с народной прямотой высказал советским абстракционистам то, что о них думал. И это понятно: Хрущёв сыграл роль мальчика из сказки о голом короле, а этого допускать никак нельзя.

На Монмартре гид рассказал множество забавных историй, как кто-то из импрессионистов выдал за гениальное произведение то, что намалевал осёл хвостом и всякое прочее. Показал множество домов знаменитостей – вообще он был в ударе.

Сейчас надо бежать на ужин. Завтра будет много времени в аэропорте – продолжу, даже картинки выложу.
рысь

ФЛОРЕНЦИЯ: ВЕЛИКОЛЕПНЫЕ СУМКИ И ЛОРЕНЦО ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ - окончание

ХУДОЖНИК И ГОСУДАРЬ

Вернёмся, впрочем, в Италию.
Галерея Уффици, дворец Медичи – итальянский Эрмитаж – всё это красиво и интересно. И Версаль, и Петергоф – всё оттуда. Вилла Д’Эсте под Римом – это прототип Версаля, созданный веком раньше. Но у нас, да и в мире, Версаль гораздо популярнее, раскрученнее.

Красиво, конечно. Но вместе с тем, Возрождение, барокко – эти стили приобрели из-за бесчисленных подражаний и воспроизведений налёт какой-то неистребимой пошлости. Как лебеди на клеёнке. Или ценимый советскими хозяйками гедеэровский сервиз «Мадонны». Особенно теперь, когда каждый может пойти и заказать себе вполне приличную фреску: есть такая технология – просто не отличишь от настоящей, даже эффект состаривания превосходно достигается. 5тыр/м2 – и Микельанджело идёт к вам, в родную пятиэтажку. Не говоря уж о вазах, рамах и пр., что бойко клепают в Китае и сбывают по всему свету по вполне демократическим ценам. Collapse )

Экспозиция сделана не очень хорошо: мало объяснительных надписей, иной раз нет подписей под каждой картиной, а только перечисление при входе в зал. Освещение картин, на мой взгляд, не ахти. Но отреставрированы картины, по-моему, хорошо. Народу – много, очередь на входе.

Придумывают разные уловки, чтобы заработать: например, продают бижутерию, воспроизводящую украшения персонажей картин. При этом покупателю выдаётся маленькая репродукция картины, где изображено данное украшение. Придумано – неглупо. Просто так эти висюльки никому не нужны, а совместно с искусством – вполне могут купить. В нужном месте нужным людям – многое можно продать. Моя искусствоведша Маша из Тулы, о которой я когда-то писала, тоже ездила со мною, и она как раз купила себе серёжки с какого-то древнего полотна. Кстати, она похожа на Магдалину Тициана – нездешним выражением лица и рыжими волосами. Волосы, впрочем, у Маши природно рыжие, а возрожденческие красотки прибегали к жёстким ухищрения: часами сидели на солнце, смочив волосы ослиной мочой. Почему именно ослиной – не знаю; вероятно там повышенное содержание аммиака, который и с архи-современных красках для волос используется для обесцвечивания. Некоторые производители гордятся, что их краска - без аммиака. Тогда она содержит перекись водорода. Ничто не ново под Луной. При попытке превратить радикальную брюнетку в блондинку - она чаще всего получается рыжей. В Гонконге уличные чаровницы – сплошь рыжие, их и зовут «морковками». Такова прозаическая разгадка загадочных тициановских блондинок. Впрочем, остаётся главная загадка: зачем? Зачем брюнеткам обязательно надо превратиться в блондинок? Чем блондинки лучше брюнеток? Ведь крайне редко красятся в цвет темнее собственного, а вот светлее – почти все (из тех, кто красится). Загадка…

В т.н. Палаццо Питти (личный дворец Медичи) пришла мне в голову не слишком оригинальная мысль: только Государь может поддерживать историческую и религиозную живопись. Вернее так: только при Государе могжет существовать религиозная и историческая живопись. И вообще искусство большого стиля. Это – дело монарха. Буржуазная республика – могильщик искусства. Рынок убивает искусство. Оно мельчает и вырождается, хотя некоторое время и продолжает существовать по инерции.

При Медичи художники творили по госзаказу: были там такие Botteghe Granducali – Великогерцогские мастерские, если перевести дословно. (Названия я вычитала на табличках). Была ещё какая-то Мануфактура Монтелупо. Вот они-то и ваяли, живописали и пр. Потому что был – Заказчик = Монарх. Он давал деньги, большие деньги, задавал планку качества. С помощью искусства он стремился прославить своё правление. Collapse )

Ровно такова же питательная почва сталинского ампира, названного социалистическим реализмом. Сейчас у меня лежит на столе газетка, которую мне сунули в ящик. Что-то коммунистическое. Там на первой странице репродукция картины Дейнеки «Оборона Севастополя». Сегодня на такое полотно никто и не замахивается: нет ни заказчика, ни исполнителя. Все дружно делают вид, что это и не нужно, и вообще современный человек мыслит совершенно иначе, и ему нужно уродство, выставляемое на каком-нибудь Винзаводе или на Петровке 25. И вообще фотография убила реалистическую живопись, а фоторепортаж из горячих точек заместил собою историческое полотно. Не фотография убила, дурашки! Демократия всё это прикончила. Глобальный всепроникающий рынок. Демократия, собственно, и есть рыночный образ правления, это политический рынок. Вот он и прикончил искусство.

ШОПИНГ И БРЕНД

Но то, что нравится нашим тётушкам пуще всех Возрождений, Рафаэлей и Тицианов, - это шопинг. И не просто, а в аутлете. Туда мы прикатили на двух автобусах и прилежно шопинговали почти целый рабочий день. Наши дамы не покупают, они – метут. При выезде в аэропорту многие платят за перевес багажа.

Аутлет – это замечательное изобретение маркетингового гения. Эти загородные коммерческие деревни, где продаются со значительными скидками брендовые товары – в сущности, прекрасно сработанная коммерческая разводка. Но на неё ведутся равным образом и те, кто понимает: разводка. Люди там реально покупают во много раз больше, чем купили бы в городе. Почему? Да просто. Ты приезжаешь на автобусе, в обществе тебе подобных, объединённых с тобою единой целью – покупать. Известно, что в коллективе человек способен сделать то, чего бы никогда не сделал в одиночку. Приехать и не купить – как-то странно: может, у тебя денег нет? А что в наши дни может быть постыднее отсутствия денег? Потом, все товары ты приобретаешь по крайне выгодным, существенно сниженным, просто почти по бросовым ценам! То есть цена-то высокая, кусачая даже, но ведь на каждом ценнике стоИт: в городе это стОит столько-то, а в аутлете – от 30 до 70% дешевле. Это какая же замечательная скидка! Брать, без сомнения брать! К тому же действует приятная атмосфера: ты находишься в зелёном, очень чистом словно бы городке XIX века – с рекой, горбатыми мостиками, двухэтажными домиками, малюсенькими площадями. У каждого в генной памяти живёт такой городок или селение. Я тоже вспомнила старую Тулу, улицу, где жила бабушка… Да и Егорьевск моего детства был похож: двухэтажные домики: каменный низ и деревянный верх. Я расслабилась и купила не слишком нужную мне сумку. Впрочем, я не слишком увлечена шопингом, и вообще я не талантливый покупатель.

А через день была организована поездка в ещё более роскошное место: в аутлет САМЫХ высоких марок, top of the top, он так и называется: “the Mall”. Там территория оформлена в модном ныне стиле лофт: породистый клинкерный кирпич и искусственно состаренное дерево. Такой стиль не нравится простым обывателям (для них делаются аутлеты в виде старинного городка), его ценят особо продвинутые и современные. Мой сын, например, оформил свою собсвенную квартиру в им же построенном доме в стиле лофт. Вот для таких и есть The Mall.
Там продают нелепости по несообразным ценам. Большинство изделий высокой моды никого не способны украсить. Максимум – не изуродовать. Проектируются они в расчёте на топ-моделей, представляющих собой помесь вешалки со шваброй (что-нибудь 182 рост и 52 вес). Вся эта мура ещё как-то допустима на них, а на нормальных людях выглядит идиотски.

Любопытно: высокие бренды настолько самоуверены, что позволяют себе выпускать обувь просто дубового качества. Главное, что на ней начертаны заветные слова. Мой сын, основной (и единственный) в нашей семье любитель брендов и вообще всего модного и стильного, как-то заметил: «Даже если и понимаешь, что переплачиваешь, - всё равно испытываешь удовлетворение, что купил бренд». Вообще говоря, по этому поводу можно испытывать диаметрально противоположные чувства: мой муж, например, при покупке бренда испытывает досаду, что его развели и вообще что он – лох. Впрочем, одёжных брендов он и не покупает; он вообще не любит покупать одежду.

Множество корейцев-китайцев, они активно «скупляются», как выражаются наши украинские братья. Азиаты увешаны пакетами, а у одного мужика – за плечами рюкзак размером с чемодан. Впрочем, наша туроператорша с сыном возят за собой по аутлету настоящий чемодан, куда складывают шмотки. Я люблю смотреть, как она покупает: вкусно, с удовольствием, с незамутнённой радостью – я так не умею, я вечно задаю себе вопрос, а надо ли, ведь у меня это или что-то в этом роде уже есть.

Любопытно, что китайцы, скупающие бренды, эстетически не выглядят лучше просто китайцев, одетых с шанхайского рынка. Да им и не требуется – выглядеть. Бренд – это просто символ того, что жизнь удалась, а бОльшего от него и не требуется.

Сколько стОит бренд? Вычислить просто. Туфли, хорошие, но безымянные, стОят до 100 евро. Брендовые могут и 500. Сумка – 50-100 евро безымянная и 1000-1500-3000 – в зависимости от раскрученности бренда.

Любопытно, что сумочный психоз – это явление буквально последнего десятилетия. Раньше сумка была аксессуаром, дополнением к костюму или, чаще, функциональной необходимостью: чтоб носить в ней нужные предметы. Теперь это что-то важнейшее, центральное. Сегодня не подбирают сумку под обувь, а чуть ли не себя подбирают под сумку. Она может выделяться цветом и вообще всем. Вот как умеют люди закачать в «мозх» нужную идею!


Мне часто кажется, что за всей этой суетой наблюдает сквозь дырочку в занавесе режиссёр человеческой комедии. Наблюдает и хихикает в кулак над разводимыми лохами, которые гоняются за придуманной им, режиссёром, мурой.

Впрочем, легко насмешничать свысока над любителями брендов. А ведь тут – огромный вопрос. Жизненный. Философский. Экзистенциальный. Вопрос такой: КАКОЙ ИНТЕРЕС МОЖЕТ МИР ДАТЬ ПРОСТОМУ МАЛЕНЬКОМУ ЧЕЛОВЕКУ, КОТОРЫЙ УЖЕ НАЕЛСЯ? То есть удовлетворил свои первичные потребности. Суррогаты творчества, вроде изготовления модных фетровых цветочков или наклеивания картинок, вырезанных из салфеток (т.н. декупаж, для нужд которого я обнаружила недавно целый отдел в Библиоглобусе на Мясницкой)? Или пения в хоре ветеранов труда? Нет ответа.

ЧТО В ИТАЛИИ ДУМАЮТ ОБ УКРАИНЕ?

Мне было любопытно, и я специально смотрела новостные каналы, надеясь что-нибудь увидеть. И знаете, что они говорят об Украине? Вы не поверите: ни-че-го. То есть вообще. Ни одного слова, словно и нет на свете той Украины.

О чём я только ни смотрела! Об очередном коррупционном скандале, связанном с господрядами. О конференции по новым, синтетическим наркотикам, особо распространённых среди совсем детей. О гибели шахтёров в Турции – очень много. Постоянно повторяют: рост аварийности связан с приватизацией. Рост беженцев из Северной Африки. Опять приехало какое-то корыто с беженцами, оно утопло, погибли люди…. Много жевали про какой-то фискальный бонус аж в 80 евро.

Берлускони, с крашенными неудачно волосами, так, что окрасилась кожа на линии роста волос, по-прежнему на плаву. Говорит, говорит, говорит. Речь, впрочем, культурная. Использует литературное прошедшее время (т.н. passato remoto), которое рядовые обыватели, особенно жители Севера, не употребляют, просто не умеют.

Вообще, телевизор производит странное впечатление: словно смотришь наше ТВ, но оно почему-то по-итальянски. Как похожа реклама и вообще всё! Веселятся идиоты, радостное семейство уписывает печенье, а вот вкрадчивым, «сексуальным» голосом брачного афериста кто-то закадровый призывает вкладывать деньги в такой-то банк.

А вот простые люди, торговки м маленьких магазинчиках, с которыми привелось поговорить, выражают на первый взгляд необъяснимую симпатию к Путину. Мне кажется, дело тут не в Путине, а в том, что им просто противны их собственные политики в главе с Берлускони и хочется верить, что где-то есть лучше. Потом, выражая симпатию России, они показывают кукиш в кармане Брюсселю с его евроинтеграцией и Вашингтону с его глобализацией. Вообще, Италия как-то скудеет и беднеет, что мне лично – обидно. А уж им-то уж как обидно… Из Италии уходит их обычное веселье.

Но красота – остаётся. И в известных туристических центрах, и в маленьких городках, и в безвестных поселениях. Проехали по Тоскане, полюбовались её зелёными холмистыми пейзажами, побывали в неизбежной Пизе и Сиене. Башня по-прежнему падает, а туристы на фотографиях делают вид, что её подпирают. Может, оттого она ещё не упала. «Чтобы мир окончательно не завалился, надо всем вместе его подпирать», - сказала одна из моих тётушек-продавщиц.
И это правда.