Category: лытдыбр

рысь

ЭЛЕКТРОННОЕ ПОРТФОЛИО И КРЫЛОВСКИЙ МИШКА

Продолжаю о выступлении Ольги Четвериковой об «электронной школе». 

Замена учителя на дивайс – это однозначно «нет».  А вот электронное портфолио – дело, на мой взгляд, недурное.

Сегодняшние бумажные портфолио, которые ведут школьники и часто студенты – это симулякр, говоря по-современному, и показуха, выражаясь по-советски. «Творческие достижения» школьника в нынешнем их виде – это чаще всего достижения взрослых: родителей, учителей. Теперь никто не заботится, чтобы дети делали ЭТО сами; есть даже теория, что совместное с родителями «творчество» укрепляет семейные узы и продвигает семейные ценности.

Вот как это функционирует в реальности. Дочке моей сотрудницы – первокласснице, было задано нарисовать плакат, пропагандирующий здоровый образ жизни. Мама, педагог по образованию, придумала сюжет, а папа, профессиональный художник, исполнил. Плакат занял первое место на каком-то  конкурсе и, надо понимать, улучшил показатели школы, формирующие какой-то там рейтинг.  Это, конечно, дурь. 

А вотучёт всех оценок по всем предметам за все годы – дело вполне полезное. Потому что сегодня многие школьники при поощрении родителей учатся только по «нужным» предметам, а на ненужные – «забивают». Возможно, было бы полезно иметь какой-то интегральный показатель школьной успеваемости, составленный из текущих оценок по всем предметам. Тут открылось бы много нового и интересного. 

Collapse )
рысь

ПОДРЫВНОЙ ЭЛЕМЕНТ

Снова всколыхнулись разговоры о бедности, и мне захотелось рассказать об одной случайной встрече, словно специально приуроченной к этой теме.

У меня была намечена встреча в кафе, в московском спальном районе. Не новом, новым он был полвека назад, когда застраивался пятиэтажками. Пятиэтажки пока сохранились: место не козырное, потому дорого квартиры не продашь, а недорого – чего возиться? Когда-нибудь потом… Вот и сохранились пятиэтажки, многие даже и отремонтированы. Промежутки межу домами обильно заросли зеленью, вид почти деревенский.

Только села за стол, как позвонили и со всемыслимыми извинениями и реверансами сказали, что встреча откладывается на час.

Collapse )
рысь

ЕЩЁ РАЗ О ПОЛИТЭКОНОМИИ

КРУГЛЫЙ СТОЛ В ФИНАНСОВОМ УНИВЕРСИТЕТЕ

5 декабря меня пригласили в Финансовый Университет на мероприятие под названием «Международный круглый стол» на тему «Политическая экономия сегодня». Круглый стол (оказавшийся, в самом деле круглым) происходил в очень уютном, хотя и большом, зале громадного здания бывшего Горбачёв-фонда. Любопытно, что в этом здании осталось что-то неуловимо схожее с цековским санаторием года эдак 80-го: лакированный паркет-ёлочка, малиновые ковровые дорожки по коридорам, многослойные портьеры на окнах. Наверное, там витает горбачёвский дух.

Круглый стол был посвящён 80-лентнему юбилею Аллы Георгиевны ГРЯЗНОВОЙ – бывшего ректора Финансового Университета, работающей в нём и поныне. Её все поздравляли, дарили цветы, получилось по-домашнему душевно. Но при этом люди выступали, было несколько десятков докладов; некоторые даже специально приехали из разных городов и даже из Казахстана. Из известных экономистов я заметила Михаила Делягина с большим букетом пурпурных роз.

Алла Георгиевна, которую я прежде не знала, мне очень понравилась. В 80 лет она бодра, активна, доброжелательно-весела. Внешность – настоящая бухгалтерская. Я знавала множество главбухов – и что-то во всех в них есть общее во внешнем облике, в манере одеваться – вот и в Алле Георгиевне это есть. Причёска только что из парикмахерской, довольно замысловатая, в стиле 60-х годов – с начёсом на манер космического шлема; я и не думала, что сегодня такую умеют делать. Алле Георгиевне она была очень к лицу.

То поколение – удивительное! Родились они в самый что ни наесть 37-й год, который в массовом сознании числится годом чёрных воронков, Гулага, парализующего страха, всеобщего предательства – ну, знаете, что принято по этому поводу думать. И не безосновательно, кстати. Но это был и год порывов и прорывов, титанического труда сказочных надежд. Всё это вызвало мощнейший всплеск энергии народа – и вот родилось многочисленное и удивительное поколение – полное энергии, веры, готовности работать, не спрашивая: а что я с этого буду иметь?

Я близко знаю нескольких женщин, принадлежавших к тому поколению: это тип «студентка, комсомолка, спортсменка и просто красавица». Они учились в вузах в 50-е, стали молодыми специалистами – в 60-е. Это было верующее поколение – истинноверующих коммунистической религии. Они не сомневались, что «рождены, чтоб сказку сделать былью», они готовы были с энтузиазмом ехать по распределению; если были инженерами – с радостью работали на производстве. Моя свекровь тоже из этого поколения: она рассказывает о своей работе на заштатной резиновой фабричонке как о важном, прекрасном и очень увлекательном деле. Оттого этим людям удавались большие дела: человеку всегда воздаётся по вере. Генри Форд говорил: если ты веришь, что сможешь, и если веришь, что не сможешь – ты прав в обоих случаях. Успех, большой и малый, больше чем наполовину – дитя веры.

Крепкая вера сыграла с этим поколением злую шутку. Они не только не отстояли свой мир, свою страну, а наивно всё проворонили: в массе они даже и представить не могли, что замышляется под вывеской «Больше света, больше социализма» (был такой горбачёвский лозунг). В них была какая-то изумительная невинность: они свято верили тому, что пишут в газетах, они и представить себе не могли, что на самом верху могут быть предатели и вредители. А ведь в перестрочную пору им было пятьдесят, и они были руководителями заводов, совхозов, НИИ. Они словно и не заметили происходящего – по какой-то неизъяснимой наивности, голубиной какой-то чистоте. Кто-то из них что-то прикарманил, но подавляющее большинство – даже и не поняло, что случилось.

В следующем поколении – тех, чья юность пала на 70-е - вера ушла и заместилась скептической кислятиной и кривой усмешкой. Это поколение было уже абсолютно циничным и веровало только в личное жизнеустройство.

Но жизнь, как ей и полагается, развивается оп спирали. И вот в современных 17-18 летних я с радостью иногда вижу черты, напоминающие тех студентов 50-х. Далеко не во всех, конечно, но даже редкий промельк – и то радость. Главное, многие из них хотят не «надыбать бабла», а приносить пользу, участвовать в большом деле, делать настоящее. Сохранить бы это… Не зря, наверное, говорят, что внуки больше похоже на дедов, чем на родителей.

Вот такие мысли – не на тему – пришли мне в голову, когда я слушала рассуждения о политэкономии. Спасибо профессору Финансового Университета Марине Леонидовне Альпидовской, которая меня всегда любезно приглашает на всякие учёные собрания. Ведь важно не то, что там говорят (это нередко разочаровывает), а мысли «по поводу».

Дальше – заметки, написанные мною для выступления на этом очень симпатичном собрании.

ЗАЧЕМ ПРЕДПРИНИМАТЕЛЮ ПОЛИТЭЕОНОМИЯ?

Прежде всего, надо определить два главных термина: предприниматель и политэкономия (ПЭ).

Под Предпринимателем я подразумеваю частного экономического оператора, который создал свой бизнес самостоятельно и с нуля, а не получил его в порядке приватизации, в подарок от влиятельных родственников или друзей, не «отжал» у кого-то и т.п. В таком моём подходе нет ничего моралистического, просто все перечисленные категории граждан имеют иные личностные характеристики, чем предприниматели, создавшие свой бизнес самостоятельно и с нуля. Именно их я называю предпринимателями и именно они являются «героями» этих заметок.

Теперь о политэкономиии (ПЭ). Экономия – это «домоводство». Политика – в старинном, аристотилевом смысле – это искусство управления полисом, государством. То есть, выходит, политэкономия – это искусство сделать так, чтобы хозяйство государства процветало. То есть, попросту говоря, это учение о том, «как государство богатеет» - Пушкин совершенно правильно схватил суть дела. Не зря классическая книжка Адама Смита имеет в своём длинном заглавии слова «богатство народов», под которым она и запечатлелась в истории.

Политэкономию и следует вернуть к её исконной проблематике – к учению о том, как стране разбогатеть и почему одни страны богатеют, а другие, увы, наоборот… В перспективе это должна стать наука об успехе. О хозяйственном успехе народов.

Сегодня активно формируется наука о личном жизненном успехе отдельных людей – как отрасль прикладной психологии. Когда-то в начале ХХ века основоположником науки успеха стал вовсе не учёный, а журналист Наполеон Хилл, который по совету сталелитейного магната Карнеги принялся собирать истории успеха предпринимателей и пытаться выявить, что же в них было общим и особенным и что привело этих совершенно разных людей к впечатляющему деловому успеху.

Сегодня наука успеха переживает в нашей стране бум. Проводятся семинары, работают психологи, так называемые «коучи» - тренеры успеха; и во многих случаях достигаются впечатляющие результаты.
Но если можно выявить законы успеха отдельных людей, то почему бы не сделать то же самое с коллективной личностью – народом? Уверена: политэкономия и должна стать наукой успеха этой коллективной личности – народа.

Что же общего между успехом отдельного человека и народа? Чему учат своих клиентов коучи?

Личные тренеры успеха – коучи – в качестве отправной точки своей практики в первую очередь признают простое и самоочевидное утверждение: все люди разные. Что приводит к успеху одного – совершенно не приводит другого и вовсе для него не подходит. Двери, широко открытые для одного, крепко заперты для другого, и наоборот. Если люди, даже и одной культуры, сходного воспитания, живущие по соседству, должны идти к успеху своим специфическим путём – что же говорить о разных народах? История хозяйственной жизни успешных народов говорит, что каждый из них на том или ином этапе нашёл какой-то свой секрет процветания, реализовал свой специфический талант.

Отсюда с очевидностью вытекает: новая политэкономия должна быть НАЦИОНАЛЬНОЙ – специфической для каждого народа, для каждой страны. Никакой годной для всех народов науки успеха быть не может. Собственно, это понимали ещё в седой старине, когда ещё не была изобретена политкорректность и люди могли говорить, что думают. Фридрих Лист так и назвал свою книгу, написанную в 1817 году и сохранившую актуальность и по сию пору, - «Национальная система политической экономии».

Поэтому, спор о том, есть ли у России свой путь, или она должна развиваться как все нормальные страны, основан на чистом недоразумении. Свой путь есть у каждой страны, у каждого народа (как и у каждого человека), а вовсе не только у России. А вот «нормальных стран», каких-то тотально образцовых, пригодных для общего копирования – наоборот, нет. Такое копирование приводит только к упадку, а не к успеху.
Отсюда понятно, что ПЭ должна быть теснейшим образом связана с психологией. С народной психологией.

Как понять путь успеха народа?

Как человек, так и коллективная личность – народ должен задаться вопросом: когда он был наиболее успешен? Не другие, не «все нормальные люди (народы)», а лично он.

Надо постараться выделить несколько таких удачных периодов (2-3). Выделив периоды наибольшей успешности ( в случае народа – наибольшей силы, влияния в мире, наиболее быстрого хозяйственного и культурного развития, роста экономики), следует внимательно к ним присмотреться. И задаться вопросом: какой был в то время образ правления, как управлялось общество и государство, каково было образование, каков вообще был весь стиль жизни? Можно проделать аналогичную работу и для самых провальных, неуспешных периодов.

Тогда рецепты успеха мы будем не сочинять с помощью «безудержной социальной мечтательности» (выражение Н.Бердяева), а извлекать из собственного исторического прошлого, из собственного коллективного опыта. Ровно так же должен поступать и человек, желающий выработать успешную стратегию поведения: не сочинять, а вспоминать.

Обычно первое задание, который даёт коуч своему ученику – это вспомнить и описать историю своего собственного успеха. Ровно то же самое надо сделать и применительно к истории успеха народа. Отсюда вытекает, что ПЭ должна быть тесно связана с историей – с историей хозяйственной деятельности. Такая история редко где изучается в учебных заведениях: обычно преподаётся т.н. история экономических учений, т.е. кто что говорил по поводу хозяйственной деятельности. А вот что при этом люди делали? – вот об этом говорят значительно меньше. Вообще, знания по истории хозяйственной деятельности даже сравнительно недалёкого прошлого очень фрагментарны. Например, известия о хозяйственной практике нацистской Германии и фашисткой Италии приходится буквально выуживать из книг, написанных по другим вопросам, а ведь там запечатлён очень интересный опыт быстрого развития, которым мы не должны пренебрегать. И китайский, и корейский опыт – всё это какие-то полумифологические известия. Да что китайский! Собственный опыт по сути выброшен на помойку или – хуже! – просто обронен по дороге. Словом, подлинная ПЭ должна опираться на историю хозяйственной деятельности.

Этот способ – найти успешный период и понять, что в нём привело к успеху ту или иную страну – кажется довольно безобидным и даже, на первый взгляд, очевидным. Однако применение этого с виду простого метода душевно травмирует многих, поскольку выявляются неприятные интеллигентскому сознанию вещи. Ну, например, оказывается, что наши крупнейшие и успешнейшие модернизации проводились в условиях жесточайшего форсажа, были строго мобилизационными и осуществлялись под руководством грозных самодержавных монархов – Петра I и тов.Сталина. Такое воспоминание наводит нас на мысль, что ожидать технологического взлёта в условиях демократии у нас невозможно. Не вообще невозможно – у нас невозможно. В рамках такого подхода (назовём его без затей - историческим) вопрос о том, почему у них это работает, а у нас не работает – отпадает сам собой. У них работает, потому что они не мы, а мы – не они.

У каждого народа своя специфическая мотивация к труду, своя система верований (не только религиозных – бытовых в не меньшей мере), свой темперамент. Всё это приводит к тому, что выражено поговоркой «что русскому здорово – немцу смерть». Собственно, все практические работники это интуитивно понимают. Положим, наш человек лучше мотивируется бегством от опасности, а западный – погоней за добычей.

В «Анне Карениной» вдумчивый сельский хозяин Левин (alter ego автора) понимает, что прочитанные им западные экономико-философские труды невозможно применить к нашим условиям, потому что у нас другой работник. Не хуже или лучше – другой. Он даже пишет книгу о свойствах этого работника. Вернее, он пишет книгу о сельском хозяйстве, кладя в основу не климат и почву, как это принято, а именно характер работника.

Национальная система политической экономии по этой причине должна близко смыкаться с т.н. «философией хозяйства» - дисциплиной, существование которой скорее желательно, чем реально. Около ста лет назад идею «философии хозяйства» выдвинул С.Булгаков; сегодня на экономическом факультете МГУ существует сообщество, занятое продолжением его идей.

Полезно хотя бы то, что это сообщество утверждает экономику как гуманитарную дисциплину – как науку о человеке и его деятельности, а не просто таблички и графики. В центре экономической науки, безусловно, должен стоять человек. В последние десятилетия он был как-то потерян, поскольку трудно поддавался математическому моделированию, что для современной экономической науки считается обязательным. Человека сначала изгнали из экономики, а потом с помощью разного рода умственных конструкций пытаются «учитывать», принимать во внимание - например, пытаясь соединить экономику с бихевиоризмом – учением о поведении. Забавно, что большинство нобелевских премий по экономике в последнее время были выданы за исследования в области учёта иррационального фактора в экономических штудиях. На самом деле, человека надо не «учитывать», а поставить в центр экономической науки.

Что получится? Новая политэкономия окажется наукой не строгой, т.е. не состоящей и графиков и формул. Она будет типично гуманитарной дисциплиной. Мало того, это вообще не наука, в смысле science – это скорее описание опыта. Вроде, например, педагогики, которая, безусловно, наукой не является, но содержит определённый пласт знаний о мире. Может ли такая наука быть полезной и практичной? Это зависит от богатства привлечённого материала, от умственных сил разработчиков. Имеющиеся экономические учения весьма мало полезны, несмотря на свою наукообразность и внешнюю строгость.

Наверное, по этой причине известный экономист Ю.В. Катасонов сказал в одной из своих лекций, что, на его взгляд, никакой экономической науки нет, за вычетом бухгалтерии и статистики. Я бы прибавила сюда скрупулёзное описание хозяйственной практики и её последствий.


Теперь обсудим вопрос, вынесенный в заголовок: зачем предпринимателю ПЭ (понимаемая в вышеописанном смысле)?

Мне дело представляется следующим образом.
Главнейшее место в новой ПЭ должно занять учение о разделении функций между государством и бизнесом. Другой стороной этого разделения является вопрос о соотношении плана и рынка. Это, как мне представляется, важнейший вопрос, от которого зависит наш национальный успех. Мы постоянно ждём от рынка того, что он не может дать в наших условиях, многие годы ожидаем каких-то «инвесторов» (главным образом, иностранных), которые никогда не появятся, вместо того, чтобы государству приняться за работу в первом лице. Русские цари когда-то создавали тяжёлую промышленность под рукой государства не потому, что были социалистами в душе, а оттого, что по-другому у нас не получается. Совершенно очевидно, что инфраструктурный остов экономики должен быть создан нерыночным образом силами государства. Любопытно, что именно об этом писал нобелевский лауреат по экономике Джеффри Сакс.

Вне всякого сомнения, необходимо исследовать, как решается вопрос о соотношении плана и рынка, государства и бизнеса в Китае и Индии – двух самых быстро растущих экономиках. Сегодня Индия опережает по темпам роста Китай, там есть прямо-таки пятилетки, а мы об этом особенно ничего не знаем, точно этого и нет вовсе.

Новая ПЭ должна указать место предпринимателя , так сказать, в системе общественного разделения труда: что берёт на себя государство, а что поручает бизнесу. Эта деятельность должна быть включена в пятилетние планы, без которых нам не обойтись.

В результате работа предпринимателя будет ощущаться обществом как ценная и уважаемая. Сегодня в обществе нет осознания высокой роли предпринимательства, труд предпринимателя не ценится и не уважается. Любопытно, что и сам предприниматель не слишком-то уважает свою профессию. Это чисто русское явление – западный бизнесмен любого размера себя и свою работу очень уважает. Это не возникло сегодня или вчера – так было всегда, и до революции (1917)) тоже. "Европейский буржуа наживается и обогащается с сознанием своего большого совершенства и превосходства, с верой в свои буржуазные добродетели. Русский буржуа, наживаясь и обогащаясь, всегда чувствует себя немного грешником и немного презирает буржуазные добродетели", - писал Николай Бердяев сто лет назад. (Бердяев Н.А. Судьба России. Глава "О святости и честности").

Это очень верное наблюдение. Русский предприниматель часто теряет интерес к бизнесу и даже бросает его, когда удовлетворены его личные потребности. А личные потребности, ради удовлетворения которых он изначально и начал заниматься бизнесом, при успехе дела удовлетворяются максимум за пять лет. А дальше? Дальше он начинает «чудить», иногда пытается заниматься политикой, но не развивает свой бизнес. Это противоречит распространённому «народному» взгляду на бизнесменов и бизнес, но это так. Русскому бизнесмену требуется какой-то иной мотиватор кроме денег. Мне представляется, что этим мотиватором может стать общее дело: то, что Маяковский определил как «мой труд вливается в труд моей республики». Мне кажется, что новая ПЭ должна указать практику бизнеса его место в общем труде. Это, пафосно говоря, помогает ему обрести смысл своей жизни и работы. Вообще, задача «расставить всех по местам и каждому дать задание» - главнейшее дело всякого управленца на любом уровне. Сделать это на уровне всего государства должна помочь «государю» новая ПЭ.
рысь

МОЖНО ЛИ ДЕЛАТЬ "ВЕЧНЫЕ ВЕЩИ"?

На сайте «Завтра» - статья А.Фефелова «Вечные вещи» http://zavtra.ru/blogs/2008-07-3072: «… доминирующий в развитых странах тип производства и потребления является расточительством, непозволительной роскошью для планеты и ведет к экологическому коллапсу». При новой индустриализации, - считает автор, - Россия могла бы начать делать «вечные» вещи, чей срок службы сопоставим с человеческой жизнью. К тому же ремонтопригодные.

Мысль очень правильная. Современный вещный мир – это перемалывание ресурсов планеты, которое множит свалки. В Японии уже есть целый остров, сделанный из мусора; у нас в Подмосковье – скромнее: всего лишь горнолыжный склон «Лисья Гора» - тоже из мусора. Считается экологически ответственным поведением сортировать отходы, но никто не смеет предложить просто меньше их производить, т.е. делать вещи, которые не превращаются в мусор за несколько месяцев.

Когда-то так и было: люди делали «пожизненные» вещи. Я очень люблю бывать в сохранившихся кое-где средневековых городках, наполненных такими вещами: итальянском Орвьето, чешском Крумлове. Тогда не было идеи прогресса, и людям казалось, что жизнь будет вечно такая, как теперь, и бабкиным горшком ещё попользуется внучка, сидя за сработанным дедом столом.

Первые поколения машинной техники делали, исходя из той же идеи вечности. В нашей семье жила зингеровская дореволюционная швейная машинка, прабакина, с тонкой талией и золой росписью, и шила за милую душу. На егорьевском меланжевом комбинате ещё в 60-е годы сохранялись и работали английские станки, установленные вскоре после отмены крепостного права.

В Егорьевске я застала старинные школьные парты; в Москве таких уже не было. С наклонной столешницей, дыркой для чернильницы, поднимающейся крышкой, со скамейкой, жёстко соединённой со столом. Парты были из цельного дерева, покрашенные коричневой масляной краской, а столешница была зелёная. Это было чудесное изобретение, впоследствии забытое: они создавали принудительно правильную посадку при занятиях. Сидеть криво на них было технически невозможно, даже для ног была специальная планочка. И в институте мне повезло: там, в здании XVIII века, сохранились длинные-предлинные столы, выкрашенные чёрной краской, а за ними – длинные-длинные, в целый ряд узкие скамейки; так что я понимаю, что значило ныне ставшее условностью выражение «на студенческой скамье». Возможно, скамейки так и жили тут с XVIII века. А что им сделается? Это современная мебель разваливается «от взгляда», как выражалась моя давняя компаньонка.

Можно ли делать «вечные» вещи? Технически – разумеется. Но чтобы такие вещи стали нормой, потребуется совершить ни много ни мало – революцию. В наименьшей степени промышленную: современная промышленность способна производить любые вещи. Совершить потребуется - социальную, культурную революцию. Быть может, религиозную Реформацию.

Современный капитализм заточен на получение прибыли от сбыты мириадам потребителей. Только непрерывность этого процесса обеспечивает вращение колёс капитализма. А чтобы это происходило, нужно, как минимум, две вещи: 1)чтобы потребитель непрерывно жаждал новых покупок и 2)чтобы себестоимость товаров была как можно ниже. Для первого используется система оболванивания населения через систему образования, СМИ и тотальную рекламу, что превращает взрослых людей в психологических дошколят, непрерывно жаждущих новых игрушек и не имеющих никаких интересов кроме тех, которые полезны хозяевам жизни. Они, хозяева, научились формировать желания, потребности, чувства.

А чтоб вещи были дешевле, постоянно «рубят косты», выражаясь профессиональным жаргоном, т.е непрерывно понижают себестоимость. Что в результате получается товар, живущий «от пятницы до субботы» - оно и лучше: развалится – новый купят.

А теперь вообразите: все товары – долгоживущие. Притом дорогие. Купил холодильник – и на 40 лет свободен. А диван и покупать не надо: от деда остался. И чем же будет жив человек? Тот, что вот ещё вчера жил шопингом единым? О чём он будет думать, мечтать? В чём соревноваться с ближним своим? Потребуется какая-то иная шкала достижений. Сегодня её нет. Сегодня соревнуются в уровне потребления: кто смартфонами меряется, кто дизайном виллы, но площадка одна – потребительская.

Средневековый человек искал спасения для будущей жизни, которая казалась ему единственно подлинной. А жизнь нынешняя – лишь подступом к той. Сегодняшний человек в будущую жизнь верит слабо, потому стремится повеселее и позабористей пожить в настоящей. Чтобы вернуться к долгоживущим вещам, человечеству придётся поднять глаза от корыта и вновь научиться глядеть в небо. Это трудно.

Можно ли провести такую революцию «в отдельно взятой стране»? Не отгородившись от стран безудержного потребительства – нельзя. Потребительство легко, оно базируется на худших сторонах человека, потому всегда будет соблазнительно.

Но перспектива – за долгоживущими вещами и за непотребительскими ценностями. Если человечеству суждено выжить, его ждёт Новое Средневековье, в котором именно так и будет.
рысь

НЕЧТО ЭЗОТЕРИЧЕСКОЕ

ПОВТОРЕНИЕ ПРОЙДЕННОГО

Популярнейшая мысль Гегеля, самая, наверное, известная: исторические события и лица являются дважды – первый раз в виде трагедии, а второй – в виде фарса. Сказано хлёстко, но более остроумно, чем верно. На самом деле, совсем не обязательно дважды повторяются события, иногда гораздо больше, и совсем не обязательно в виде фарса. Иногда жанр событий сохраняется.

Кто-то из известных писателей, кажется, Хемингуэй или Ремарк, высказал такую мысль: сколько б не было у тебя женщин, это будет одна и та же женщина, только имена у неё разные. Это очень верное наблюдение: мы постоянно притягиваем в свою жизнь похожих меж собой людей и сходные события. Всякий минимально наблюдательный и порядком поживший человек согласится: всё повторяется.

Причина, на мой взгляд, простая: характер человека. Судьба – это развёртывание характера во времени.

История, большая история целого народа – это тоже развёртывание характера во времени, только на этот раз характера народа. Про характеры разных народов говорить нынче не принято: зашуганные политкорректностью современные люди столь скользких тем избегают. Политкорректность велит считать всех равными и одинаковыми – вероятно, так удобнее хозяевам жизни для их гешефтов и манипуляций. Но что бы мы ни думали, народы - разные, и у каждого свой, неповторимый характер и своя особенная судьба. И именно поэтому в истории каждого народа можно увидеть удивительные цитаты из его собственного прошлого. Если, конечно, внимательно читать эту захватывающую книгу по имени история. Впрочем из прошлого приходят не только цитаты – из прошлого может иногда и «прилететь», да так, что мало не покажется.

На эти мысли наводят меня события самого последнего времени.

Вчера сообщили. Отряд разминирования возвратился из Сирии в Россию, в Пальмире оставлена только группа, занимающаяся обучением сирийских саперов. Об этом сообщил министр обороны России Шойгу в ходе коллегии Минобороны.
«Отрядом разминирования международного противоминного центра Вооруженных сил полностью выполнены задачи в Пальмире. Произведена очистка местности площадью 825 га, а также 116 км дорог. Обезврежено порядка 19 тыс. взрывоопасных предметов», — заявил он.

А ведь похожее уже было – пятьдесят с небольшим лет назад. Наши сапёры, деды нынешних, работали вдали от дома, в далёкой южной стране. В Алжире.

Было вот что.

3 июля 1962 г. Алжир, народ которого на протяжении многих лет боролся против французских колонизаторов, получил независимость.

Уже в первые месяцы своего существования Алжирская Республика столкнулась с жизненно важной проблемой – очисткой плодородных земель от взрывоопасных предметов.

То есть что получается? Французы, просвещённые и гуманные, служащие нам, русским варварам, вечным образцом и укором, французы, научившие нас, по выражению Хлестакова, «галантерейному обращению» и снабдившие наши девственные умы идеей представительной демократии и разделения властей – вот эти самые французы, уходя из Алжира, оставили там премилый сувенир. Они этот Алжир плотно заминировали.

Об этом полезно знать всем, а в особенности тем экзальтированным соотечественникам, которые «Шарли». Возможно, их взгляд на вещи расширится и станет более объёмным. И они перестанут быть «Шарли».

Так вот о минах. Самые плотные минные заграждения находились вдоль алжиро-марокканской и алжиро-тунисской границ (линии «Шаля» и «Морриса»).
Ещё в 1959 году граница с Марокко на всех самых важных участках была перекрыта минными полями, системой постов и проволочными заграждениями (560 км, в том числе 430 км электрифицированных). Вдоль границы с Тунисом протянулись 1500 км электрифицированных проволочных заграждений, усиленных сплошными минными полями.

По оценкам некоторых очевидцев, французские сапёрные батальоны на границе Алжира с Марокко и Тунисом оборудовали полосу заграждений, состоящих из многих рядов заминированной колючей проволоки, часть которой находилась под напряжением в 6000 вольт. На каждом километре в полосе от 3-5 до 10-15 км в земле находилось до 20 тысяч мин всевозможной конструкции: «выпрыгивающие» мины, осветительные, «глубинные», фугасные, осколочные противодесантные натяжного и нажимного действия, французские выпрыгивающие мины АРМВ (с радиусом разлёта осколков до 400 метров), американские М-2, М-3 и М-2-А-2, французские противопехотные мины нажимного действия, не обнаруживаемые APID, в пластиковом корпусе и др. По словам бывшего колониста и полковника ВВС Франции, а затем известного писателя Жюля Руа, «только безумец осмелился бы ступить на эту землю».


В общем, славно потрудились. «Messieurs, vous me comblez!» - как писала государыня Екатерина французским просветителям. Меня, знаете, тоже восхищает разносторонность французского гения: не только по словесной и амурной части, а и в борьбе с дикарями проявили тщательность и вдумчивое трудолюбие. Точно и не французы вовсе, а немцы какие-нибудь. «Ах, Франция, нет в мире лучше края!»

Схемы минных полей, естественно, алжирскому правительству не передали – с какой стати? Пускай дикари сами кувыркаются, как знают. Мин на всех хватит, там их заложили больше, чем было жителей Алжира на тот момент. И то сказать: обидно было уходить после 132 лет оккупации. Подлинные же схемы мест минирования были переданы Алжиру французами лишь совсем недавно, уже в начале 2000-х годов, после 40-летнего молчания.


Специалистов нужной квалификации в Алжире, понятно, не было. Потому алжирское руководство было вынуждено обратиться за помощью к европейским государствам (ФРГ, Италии, Швеции). Обратилось – и получило отказ. Попытки заключить договоры с частными компаниями тоже результатов не дали. К примеру, начавшая работу группа итальянцев под руководством отставного генерала Иполито Армандо из-за подрыва на минах нескольких человек, в том числе и начальника работ, вскоре прекратила разминирование.

В сентябре 1962 года правительство Алжира обратилось за помощью в уничтожении минно-взрывных и иных заграждений к СССР. Советская сторона согласилась выполнить эту опасную работу безвозмездно (соглашение от 27 июля 1963 г.).

И выполнила.

Последние советские сапёры покинули Алжир в июне 1965 года. За это время они обезвредили около 1,5 млн. мин, разминировали более 800 км минно-взрывных полос и очистили 120 тыс. га земли.

После возвращения на Родину, большинство сапёров были удостоены советских правительственных наград. В их числе полковник П. Кузьмин, капитаны В.Ф. Бусалаев, М.Д. Курицын, Н.К. Соловьёв, старший лейтенант А.И. Улитин, сержанты и рядовые В. Андрущак, Н. Ахмедов, В. Зуя, Е. Морозов, Н. Пашкин, У. Перфилов, военный врач М.П. Болотов, военный переводчик А.Н. Водянов и многие другие. Ефрейтор Николай Станиславович Пяскорский был посмертно награждён орденом Красного Знамени.

О тех событиях была написана хорошая песня – слова Е. Долматовского, музыка В. Мурадели.
Эта песня в свое время входила в репертуар дважды Краснознаменного ансамбля песни и пляски имени А.В. Александрова. Сейчас не входит – ни в репертуар, ни вообще в культурный обиход. И то сказать, у нас даже высшие лица не стыдятся объявлять, что-де воспитывались на творениях Битлов и Роллинг Стоунз. Что это – как не культурная оккупация?

Вот текст песни.

В саперной части я служил,
Там, где березы и метель.
Читал в газетах про Алжир, —
Он был за тридевять земель...
И вдруг Алжир меня зовет
Освободить страну от мин:
«Кто доброволец — шаг вперед!»
Шагнули все, не я один.
Припев:
Так всю жизнь готов шагать по миру я,
Верные товарищи — со мной.
Я до основанья разминирую
Наш многострадальный шар земной!
Не брал оружия с собой,
В далекий путь я только взял,
Я только взял в тот мирный бой
Миноискатели и трал...
Прошел я с ними весь Алжир.
Мне было выше всех наград —
Что будет здесь цвести инжир,
Светиться будет виноград.
Припев.
Был ранен взрывом командир,
Глушил нас гром, душил нас зной...
И стала мне страна Алжир
Нежданно близкой и родной.
Я про Алжир люблю прочесть
Депеши утренних газет...
Читаю и горжусь, что есть
На той земле мой добрый след!
Припев.

Её очень задушевно исполнял Марк Бернес; можно найти в интернете, послушайте – не пожалеете.


О тех событиях предпочитают помалкивать. Из политкорректности, наверно. Чтобы не задеть, не обидеть, не затронуть ненароком Францию, а заодно и нежные чувства тех наших соотечественников, для которых в самом имени Франции есть что-то сладостно-трепетное.

Ах! Франция! Нет в мире лучше края! –
Решили две княжны, сестрицы, повторяя
Урок, который им из детства натвержён.
Куда деваться от княжён!

Именно из трепетной любви, полагаю, у нас крайне редко говорят и пишут о том, что во время Второй мировой войны неизмеримо больше французов сражалось на стороне Вермахта, нежели на стороне антигитлеровской коалиции. Только в советском плену оказалось двадцать три тысячи с лишним. А сражались против нас – сотни тысяч. Но кто об этом знает? Про Нормандию-Неман, где было человек двести, – каждый знает, а про это… ну было… и прошло. А если о чём-то не говорят – то его словно и не было.

История часто напоминает мне тёмный лес, по которому идёт человек с фонариком – историк. Он высветил мухомор – все орут: «Тут были сплошные мухоморы!». Высветил малиновый куст – все орут: «Была не жизнь, а малина!». Вопрос в том, в чьих руках фонарик. Явно не в наших он руках.

Мне думается, надо внимательно присматриваться к повторяющимся событиям – и пытаться понять, какое послание высших сил в них содержится. Вполне возможно, что эта событийная пара говорит о подлинном призвании нашего народа – помогать, спасать. А цитата из полувековой дали ещё и предупреждает: не верьте Западу. Его жизненная роль – прямо противоположная: хватать, присваивать. Я далека от копеечного морализма: народы, как и люди, имеют свой неповторимый характер. Это я просто к тому, что забывать не надо о характере наших партнёров, как теперь принято уклончиво выражаться. А так – взаимодействовать и дружить со всеми надо.

И ещё одно повторяющееся, прямо символическое событие вспоминается. Гибель наводчика Александра Прохоренко, вызвавшего огонь на себя. Как раз в то время моя дочка-десятиклассница писала сочинение (называемое ныне почему-то проектом) про поэзию Симонова. Именно она обратила моё внимание на удивительно сходство Лёньки из поэмы «Сын артиллериста» и реального, сегодняшнего Прохоренко. Впрочем, у литературного Лёньки есть вполне реальный прототип. Но тому повезло остаться в живых. А Прохоренко погиб – за други своя. Такая вот цитата из прошлого. Мне кажется, она тоже высвечивает подлинную роль нашего народа, его органический способ поведения. Хапать и наживаться – это не наше, а спасать и жертвовать собой – органический. Это наша предначертанная свыше роль, это именно и есть то, что Господь «думает о России в вечности» (согласно популярному изречению Владимира Соловьёва) а не то, что мы своим слабым умом можем сами себе и о себе придумать.

Мне думается, что эти парные события предупреждают о трудных временах, которые нас ждут. От нас потребуется терпение и мужество. Нам придётся стряхнуть с себя, как шелуху, всю эту психологию конкуренции, личного успеха, наживы, мамонизма, т.е. всего того, что насаждалось у нас четверть века и привело только к упадку и разложению.

В 1939 году Сталин, беседуя с Коллонтай, проницательно сказал о близком будущем, в котором мало весёлого и много трагического.

"Все это ляжет на плечи русского народа. Ибо русский народ ­великий народ. Русский народ - это добрый народ. У русского народа - ясный ум. Он как бы рожден помогать другим нациям. Русскому народу присуща великая смелость, особенно в трудные времена, в опасные времена. Он инициативен. У него - стойкий характер. Он мечтательный народ. У него есть цель. потому ему и тяжелее, чем другим нациям. На него можно положиться в любую беду. Русский народ - неодолим, неисчерпаем".

Так, во всяком случае, записала Александра Михайловна в своих воспоминаниях. Словно к нам, сегодняшним, обращены эти слова из далёкого прошлого.

рысь

АПОФЕГЕЙ В КИНО И В ЖИЗНИ - ч.1

Посмотрела сериал из двух серий – «Апофигей» по когда-то бешено популярной повести Юрия Полякова. Помню, повесть эта была напечатана в «Юности», её ещё успел прочитать мой отец, и очень забавлялся, читая. Даже спрашивал у меня: нет ли ещё чего-нибудь в этом роде – «смесь секса с партийной работой» - так он выразился. А потом отец вскоре умер - мгновенно, от тромба. А потом умер и СССР, тоже мгновенно.

Тогда повесть мне очень понравилась: сочный язык, меткие наблюдения, хотя ничего нового она мне не открыла: на ту пору я, как и большинство людей моего круга, были убеждены, что «коммуняки» себя изжили и вообще всё зло от них. И надо наконец перестать гнобить людей их, коммуняцкими, затеями и наконец всё разрешить – и жизнь сама собой наладится. Вряд ли эта философия заслуживает наименования либерализма = это скорее инфантилизм и обломовщина, к которой наши американские друзья ловко подверстали идеи Вашнгтонского консенсуса. Собственно, в момент публикации повести, в 1989 г., ругать компартию и вешать всех собак на «партократов» было делом самым простым, беспроигрышным и популярным, вроде как о погоде поговорить. Каждый приличный человек был против компартии – а как ещё-то? «За» были только так называемые «красно-коричневые», которые в глазах приличных людей были одиозны и нелепы. Помню, наша соседка по посёлку, где у неё была дача, при получении квартиры в Новокосине очень хотела поселиться в бело-голубом доме, а не в красно-коричневом (там были панели разного цвета, а дома-то совершенно одинаковые). Вот до чего стремились простые граждане к новой жизни! Так что не надо о том, что-де народ был не при чём, он-де советскую власть не свергал, а так, знаете, в сторонке стоял.

Любопытно, что в фильме партократы изображены без того, прежнего, молодого ниспровергательского задора, которым пропитана повесть. Это и понятно: за двадцать лет мы прозрели, что те давние «партократы» построили то, что до сих пор делят и приватизируют, а «партократы» нынешние, которых принято собирательно именовать «чиновниками» - даже и помыслить не могут о том «кипенье великих работ», которое их исторические предшественники так-сяк, по-дурацки, архизатратно, жестоко порою, но всё-таки, как могли, организовывали. Нынешние к подобным задачам даже и не подступаются. Делают вид, что они тут вроде как и не причём, не их это задача: это пускай бизнес занимается, иностранные инвесторы суетятся, а мы – ну, в крайнем случае будем улучшать инвестиционный имидж России.

Так вот о фильме… Меня, собственно, интересует не фильм как таковой. Фильм – хороший, актёры хорошие, что-то есть в нём советское, добротное, психологическое. Хорошо, что коротко – всего две серии, а то ведь и на две недели могли развезти. Но я не о том.

Меня вот какой вопрос интересует. Как так случилось, что ВСЯ интеллигенция, особенно молодая, на момент перестройки стояла на твёрдых антисоветских позициях. Не виляйте, товарищи: не вся-де, не в полной мере, смотря что понимать под антисоветскими позициями. Те, кто помнит те далёкие времена и был тогда во вменяемом возрасте, - сегодня пожилые уже люди, как ни хорохорься, так что уж себе-то не врите на старости лет. А под антисоветскими позициями следует понимать глубочайшее холодное презрение ко всему происходящему, соединённое со спокойным убеждением, что ничего разумного наши начальники придумать не могут. Ни в какой области. Так – «сиськи-масиськи». Именно на этом фоне замечательно действовали все прописи «вашингтонского обкома». То, что в Советском Союзе, - всё дрянь по определению, это ясно. Но должна же быть где-то пускай не обетованная, так хоть образцовая земля! Вот она и была – Запад. «Во всех цивилизованных странах…» - и все почтительно умолкали и не дерзали сомневаться в благотворности перенесения этих дивных достижений на нашу почву. На этой волне реформировали школу, ЖКХ, да много чего реформировали. Такое состояние сознания – не порождение Перестройки; напротив, именно Перестройка и всё, что за нею последовало, было порождено этим состоянием сознания. Оно сформировалось, сколь я понимаю, уже в 70-х годах, в пору классического Застоя, когда (это я лично помню) было такое ощущение, что политическое положение никогда не изменится, потому что это – вроде климата: какой уж Бог дал – такой и есть. Такое состояние сознания выразительно отражено в повести и в фильме. Особенно непримиримо отвращение, которое питает к советской действительности героиня – молодой историк Надя. Заметьте, речь идёт не о ненависти (редко кому удавалось раскачать себя до ненависти), а именно брезгливо-скучливое отвращение.

При этом объективно именно в ту пору, в эпоху Застоя, Советский Союз достиг максимума своей мощи и влияния в мире, и при этом благосостояние народа, вероятно, тоже достигло максимума. Простые люди были безусловно сыты, имели реальную возможность получить бесплатные квартиры, дети были устроены, уровень преступности был относительно невысок: по улицам ходили без опасения, дети гуляли без присмотра. Был знаменитый Дефицит, который объяснялся фиксированными, и при этом политически низкими, ценами, но по более высоким ценам – на рынке – всё можно было купить. У народа было много свободного времени – даже не столько физического, сколько психологического: ни о чём особо заботиться не надо было, все жизненные отправления – ремонт дома, учёба детей – всё это брало на себя государство. Поэтому процветали разные хобби, народ ходил в походы, пел под гитару, много читал. Даже для поездок за грибами профком выделял автобус. Такое, по существу детское, положение сильно способствовало инфантильности сознания: «Дай!» Почему у Машки такая кукла есть, а у меня нету-у-у? Я тоже хочу-у-у-! Почему в Америке получают две тысячи долларов, а я – двести рублей? Я тоже хочу-у-у! Подобное всегда происходит, когда что-то раздаётся бесплатно. Такова человеческая психология, вряд ли что-то тут можно изменить. Я давно заметила на основе личного опыта: если что-то давать людям в качестве подарка (например, помогать родственникам или друзьям), то одариваемый в своей эволюции проходит три этапа. 1) Радостное удивление и благодарность. 2) Привычка: такая у нас традиция, что я получаю ЭТО. ЭТО – моё неотъемлемое право. 3) Затаённая обида: мало дали. Не все (хотя и многие) доходит до третьего этапа, некоторые застревают на втором.

К 70-м годам в Советском Союзе народ массовым порядком перешёл к 3-му этапу вышеописанной эволюции. Люди находились в детском положении: с одной стороны всё базовое, необходимое для жизни им давалось просто как гражданам страны. Так родители дают всё нужное своим детям – не в обмен на что-то, а просто потому что они – их дети. С другой стороны, было очень мало возможностей легально улучшить своё положение. Тоже детское положение! Улучшить положение трудно было не просто в материальном отношении. Невозможна была никакая карьера кроме казённой, государственной. Каждый сидел в своей клеточке и двигался по предусмотренным рельсам. А вот взять, уйти из этой клеточки и создать свою собственную клеточку – нельзя было. Положим, ты работаешь в НИИ, КБ, в школе. Тебя не устраивает то, что там происходит, хочется делать по-другому, попробовать какие-то свои придумки – то, что многим, особенно молодым людям очень хочется. Молодым всегда кажется: всё это устарело, вот я сделаю лучше, умнее, все закачаются. Это естественное свойство молодости. В рыночной экономике это самое рядовое дело. От моей компании за пятнадцать лет существования отделилась масса фирм и фирмёшек наших бывших продавцов, которые решили уйти в автономное плавание, стать хозяевами и наконец показать городу и миру, как надо работать. По правде сказать, никто из них не достиг впечатляющих успехов, но самое наличие такой возможности – благотворно. Пускай ты даже никогда ею не воспользуешься, но она – есть. Так вот в «совке» её не было. Ты не мог уйти, положим, из проектного института и начать проектировать самостоятельно. Или, уйдя из школы, организовать курсы иностранного языка. Только подпольно! Такое положение вызывало ощущение духоты, связанности, крайней несвободы.

Разумеется, люди разные бывают: кому-то такая предусмотренность жизни – огромное благо. Вполне вероятно, большинству полезны и благотворны жизненные рельсы, по которым ты катишься от школы до пенсии. Я несколько раз рассказывала о моей школьной приятельнице Г., которая в двадцать лет знала, как будет развиваться её жизнь в родном НИИ до самой пенсии. Мне её рассказ казался ужасом: жизнь, как коридор в НИИ, где из начала виден конец. Но, скорее всего, нормальному среднему человеку такой строй жизни ужаса не внушает. Вроде как большинство – удовлетворено, но неприятность в том, что те, кого это не удовлетворяло – это дрожжи человечества. Это самые изобретательные, активные, рисковые. Вот их-то духота угнетала.

Продолжу завтра.
рысь

ВЕК РАБОТНИКА ТОРГОВЛИ - часть 3

КАК МЫ СТАЛИ ТОРГАШАМИ?

Читатели, откликнувшиеся на предыдущую заметку, поняли меня чересчур материалистически: вот-де есть люди и народы героические и другие – соответственно торгашеские. На самом деле речь шла о ДУХЕ. О духе, который воплощается в людях, явлениях, предметах. Воплощается в разной степени. О духе в том смысле, в котором Макс Вебер говорил о «духе капитализма», а Монтескье – о «духе законов», в том смысле, в котором мы говорим о духе римского права или духе православия.

Один из комментаторов был недоволен отсутствием чёткого определения духа. Это трудно – определить дух, поскольку это одно из первичных понятий, которые не определяются, вроде материи. Приблизительно, наверное, можно определить так: дух – это энерго-информационная сущность, способная воздействовать на материальную реальность и даже порождать её.

Это понятие отчасти родственно понятию «эгрегор», которым любят оперировать эзотерики. Эгрегор, как они его понимают, это некое сгущение ноосферы, которое порождается мыслями и чувствами многих людей по какому-то поводу. Люди «кормят» свой эгрегор, думая о чём-то (о деньгах, о мировой революции, о разврате, о поэзии), а он в свою очередь подкармливает своих адептов, помогая им, присылая нужную информацию, организуя встречи с нужными людьми.

Так вот сегодня правит миром дух торгашества. Торгашеский дух – это дух предельно буржуазный, материалистический. Он не признаёт никакой иной реальности, кроме материальной. Главное для него – деньги как воплощение этой материальной реальности. Всё имеет свою цену, иногда высокую, но она есть всегда. Войны, революции, избирательные кампании – всё это дело денег. Нет ничего, чего нельзя было бы купить за деньги. Просто иногда данная инвестиция может оказаться необоснованной, а вообще-то можно всё.

У нас этот дух правит последние двадцать лет. Мы подхватили его с детским восторгом – как символ новой веры и воплотили в жизнь с карикатурной преувеличенностью. Мне думается произошло это потому, что вообще-то нашему народу торгашеский дух чужд. Он не сродствен нашей душевной организации. Мы народ скорее «героический» - по терминологии Зомбарта. И торгашеский дух оказался для нас чем-то вроде водки, которой спаивали индейцев (или кого там спаивали) у которых просто нет фермента, разлагающего спирт. Нет у нас к этому духу иммунитета. Потому он и размножился до необыкновенных пределов.

Сыграло тут роль и вот что. При советской власти этот дух считался исчадием ада, его проклинали всей силой тотальной пропаганды и тем самым загоняли в душевное подполье. Что-то вроде фрейдистского либидо. А когда вдруг оказалось «можно» - тут такое началось!

Когда-то на нашей профессиональной выставке в Амстердаме мне привелось побывать на симпозиуме по проблемам профессиональной уборки. И вот один немец из института Роберта Коха рассказывал об уборке больниц. Проблема такая: убирают всё более мощными антисептиками, а внутрибольничные инфекции – как были, так и есть, ещё и больше прежнего. Оказывается вот что: большинство микробов убивается, а те, которые остаются, на просторе так размножаются и такие накачивают мышцы, что мало не покажется. Поэтому тот учёный немец советует поаккуратнее бороться с микробами. В разумных пределах они менее вредны, чем тотальная война против них.

Так или иначе наш народ воспринял дух торгашества, но воспринял так, как подросток водку. Для нашего народа торгашеский дух – это разрешение всего. И то сказать: раз прежний грех – уже не грех, а высшая добродетель, значит и нет больше никакого греха. «Если бога нет – всё позволено».

Наш народ пережил огромную духовную ломку. Кара-Мурза называет этот процесс разрушением русской матрицы. Можно и так сказать, но у Кара-Мурзы этот слом русской матрицы был произведён какой-то внешней силой НАД нашим народом. А по-моему, народ в ней участвовал. Ещё как участвовал.

Я хорошо помню, с каким энтузиазмом мы усваивали новую религию торгашества. Поговорка «если ты такой умный, почему ты такой бедный?» - казалась вершиной мудрости, в ней виделся «смысл философии всей». Главное – деньги. Люди, прежде столь разнообразные, разделились на две неравные части: у которых они есть и у которых их нет. Вспоминая свои тогдашние чувства, думаю, что стремление заработать (пардон, «сделать») деньги стало для многих (и для меня в том числе) – чем-то высшим, чем деньги, каким-то пропуском в новый мир, признанием твоей качественности. Как-то вдруг стало всё продаваться. Сначала путёвки в санатории, которые прежде «распределялись», потом явилась бесхлопотная возможность поступить за деньги в институт – и понеслось. Помню, когда я впервые участвовала в какой-то выставке, организаторы спросили: «Медаль будете получать? Цена такая-то». Я не скажу, что меня это шокировало: я просто отметила – вот оно теперь так, это прежние лошки советские ради этих висюлек спину гнули, а теперь всё просто: заплатил и порядок.

Незадолго до конца СССР прошёл фильм «Интердевочка», воспевший валютную проститутку. Писали, что многие девочки-школьницы после него возмечтали о профессии и судьбе героини. Тогда же шло бурное развенчание прежних кумиров. Был такой журнал – «Столица», принадлежавший голландскому, кажется, концерну, Independent media, впоследствии сгинувший в кризис 1998 г., так вот он раз за разом гнал статьи о том, что все эти Зои Космодемьянские – дрянь собачья, тоталитарное фуфло. Главное – иметь деньги, остальное – дело десятое – вот чему учили СМИ. То есть так, конечно, не говорили, но как-то так выходило, что имеющие деньги – молодцы, симпатяги, с них хорошо бы брать пример. Примером и учителем жизни были США – страна, где много, очень много денег. Я помню, как в ту пору вернулся в Россию, мужнин одноклассник, увезённый родителями-евреями за границу ещё подростком. Он был американским гражданином, и – Боже правый! – как его принимали. Просто за то, что американец. Как его любили женщины, как искали его дружбы мужчины. Даже на нас пал отражённый свет его славы. Оглядываясь назад, я понимаю, что настоящих больших денег у него сроду не было, но ведь не в них дело. Дело в духе. Любили идею денег. К тому же тогда, имея сто, ну пускай двести долларов, можно было крепко гульнуть. Что и делалось. Друг наш даже женился под горячую руку на какой-то приезжей из провинции искательнице большой судьбы.

В этой бурной атмосфере выросла не просто коррупция – тотальная приватизация казённых присутственных мест. Именно тогда Гаврила Попов, один из тогдашних светочей нового мышления, предлагал легализовать плату чиновникам за то, чтобы «порешать вопрос». Предложение, кстати, резонное – вроде легализации проституции.

По-другому просто быть не могло. Чиновником может править две силы – честь или страх. (Лучше комбинация того и другого). Честь, какая честь? Где её источник? Все прежние принципы объявлены трухой, на что опереться чести? Страха тоже не стало, поскольку те, кто должен быт представлять потенциальную угрозу – заняты своими делами: тащат, что плохо лежит, им не до того. Любопытно, что известный юрист-конституционалист, высланный из советской России на знаменитом «философском пароходе», размышляя о будущем России, считал, что при падении советской власти, была бы благотворна мощная, национально ориентированная диктатура. Если этого не будет, то произойдут две вещи: невиданная вспышка «публичной продажности» (так он называл коррупцию) и кровавые войны на окраинах империи. Как в воду глядел.

Сегодня продаётся всё без всякого изъятья, чиновники – это просто один из многочисленных товаров, а так-то всё продаётся. Молодые девушки прямо-так выставляют ценник. Это называется: «Я себе цену знаю». Можно купить диплом (странно даже – неужели не у всех они ещё есть), можно купить диссертацию, не говоря о других бытовых услугах. Вот только завели ЕГЭ – тут же стали им торговать.

Любые лицензии, сертификаты – продаются. Это у нас заменяет производство средств производства, о чём беспокоился один из моих читателей. Продаются и предметы широкого народного потребления. Повсюду объявления: больничные листы, медкнижки, экзамены в ГИБДД. Всё для блага человека. И это всё – порождение ДУХА. Дух вообще правит миром. Вот так и правит…

Депутатские места и сами депутаты – всё стало продаваться. Тут нет коррупции. Коррупция – буквально значит «порча». А тут никакой порчи нет – теперь правила такие. Вот такое действие произвёл на наш народ дух торгашества.

Откуда он взялся и почему не был отвергнут, а , напротив, радостно усвоен, - об этом в следующий раз.
рысь

Поговорим о старине: ДАЧА ДЕТСКОГО САДА

Попался в ЖЖ материал о советских пионерских лагерях. А мне захотелось написать ещё об одной советской реалии, которая затонула в медлительной Лете вместе с Атлантидой – Советским Союзом. Я о даче детского сада. С этим явлением я познакомилась благодаря сыну; сама я в детстве на дачу детского сада не ездила (муж, впрочем, ездил).

Так вот. Откуда взялась сама идея такой дачи?

Поскольку страна наша на момент революции была сельская, крестьянская, городская жизнь в глубине души ощущалась как аномалия. Вполне вероятно, так оно и есть – аномалия. И с самого начала была поставлена задача – детей на лето из городов вывозить. Чтобы оздоровить, чтобы дать возможность хоть немного пожить жизнью, которая русским человеком ощущалась как нормальная: с лесом, полем, речкой. Задачи воспитательные – это было, на мой взгляд, вторично, особенно на детсадовском уровне. Первое – здоровье. Родители трудно работали, возможностей вывезти за город детей у простых тружеников не было – вот и придумали лагеря для детей постарше и дачи детского сада для малышни.

Был ещё такой момент. Революционный народ овладевал не просто барским и буржуйским имуществом, но и в какой-то мере их образом жизни. Раньше только буржуи на дачах жили, а мы – вот возьмём да и пошлём своих детей на наши пролетарские дачи. Скорее всего, так вот, в таких словах, никто не формулировал, но в подсознании это было. Был такой лозунг: «Всё лучшее – детям!» А что может быть лучше выезда из душного города? Там и взрослому-то летом торчать без большой нужды неохота, уж ребёнка, который дышит прямо на уровне выхлопной трубы – и вовсе нездорово.

Разумеется, сразу всё и для всех создать не получалось, но понемногу многие детские сады, особенно ведомственные обзавелись летней дачей, куда выезжали дети. Непременно выезжали сады, расположенные в Центре.

Судя по известному рассказу Николая Носова «Репка», существовали какие-то дачи, которыми по очереди пользовались разные сады. Возможно, сначала, когда этих дач было мало, это было организовано именно так. А потом, когда стали жить побогаче, появились дачи, приписанные к каждому саду. Не знаю…

Расскажу, как это было в моём случае. Мы жили тогда в районе Арбата. Сад был в Калошином переулке, во дворе. Бедноватый детсад, но вокруг – садик, где по осени даже созревали райские яблочки, которые собирали и варили детям компот. Сейчас это детсад закрыт, и превратился в развалины, а сад – частично прирезан к соседнему престижному дому, а большей частью – вытоптан до безжизненной пыли.

Когда сыну было без малого пять лет, он начал проситься поехать с детьми на дачу. Обидно: люди едут, а он – нет. Мы не планировали его туда отправлять: могли обойтись и своими силами: у нас была бабушка и «домик в деревне». Но ему уж очень хотелось поехать вместе с друзьями. Ну и решили его отправить на пробу. Рассудили: если что – приедем и заберём.

В саду дали список, что надо взять с собой: неимоверное количество маек-трусов, рубашек, свитеров, на каждую вещь велели нашить метку. Я заказала в соседней прачечной метки с фамилией – была в те времена такая услуга, стоила копейки. Такая х/б лента, на которой чёрными печатными буквами написано то, что хочет клиент. Некоторые писали имя и фамилию, а я из экономии – только фамилию. И оказалась на редкость дальновидна: некоторые вещи дождались дочери; а поскольку фамилия у моих детей оканчивается на –вич, то метка годилась и девчонке тоже.

В один из дней начала июня к детсаду подъехал автобус, мы загрузили в него вещи – и тронулись. Сын радостно махал нам из окна, расставание его не печалило совершенно. Потом выяснилось, что он предполагал вернуться в тот же день домой.

В детсаду сказали, чтобы 21 день родители не приезжали: дети должны успеть адаптироваться. Ну сказали – так сказали, мы были дисциплинированные родители.

Боялась ли я отправлять ребёнка невесть куда? Знаете, нет. Хотя уже вовсю бушевала Перестройка (это был 1990 г.), все броделевские «структуры повседневности» оставались вполне советскими. И не только физические и организационные структуры, но и соответствующее им жизнеощущение людей. Я была твёрдо убеждена, что отправить туда ребёнка – вполне безопасно, потому что воспитательницы знают своё дело. Там может быть скучно, но не опасно. А может, я просто была плохая, легкомысленная мамашка, не склонная «переживать». В общем, сплавила ребёнка.

Никаких сотовых телефонов тогда не было, осведомлялись по обычному телефону, звонили в детский сад. Но что там узнаешь? Все здоровы, всё в порядке.

Через три недели поехали мы с мужем в этот самый сад, вернее на дачу детского сада. Это оказалось в районе т.н. Красной Пахры – по Калужскому шоссе. Там очень много всяких заведений детского отдыха: лагерей, таких вот дач.

Тогда всё это казалось делом совершенно не ценным: так, элемент пейзажа как по-другому-то может быть? А на самом деле, дело это жутко дорогое – держать здание со всей начинкой, которое используется три месяца в году. И государство на это шло. Недаром, иностранцы относились к этому с почтительным изумлением – это я помню по тому недлительному эпизоду, когда в юности работала в каникулы в качестве переводчицы при делегации итальянских профсоюзных деятелей. У них этого не было и близко, там детский сад-то работает до обеда. А дальше? А дальше как хотите. Вот, между прочим, стихотворение Джанни Родари, автора «Чиполлино», переведённое Маршаком аккурат на тему летнего детского отдыха.

Приятно детям в зной горячий

Уехать за город на дачи,

Плескаться в море и в реке

И строить замки на песке.
А лучше — в утренней прохладе

Купаться в горном водопаде.
Но если вас отец и мать

Не могут за город послать,—
На каменной лестнице,

Жарко нагретой,

Вы загораете

Целое лето.
Или валяетесь

Летом на травке

На берегу

Водосточной канавки.
Если б меня президентом избрали,

Я бы велел, чтобы в каждом квартале

Каждого города всем напоказ

Вывешен был мой строжайший приказ:
1.Детям страны президентским декретом

Жить в городах запрещается летом.
2.Всех ребятишек на летнее жительство

Вывезти к морю. Заплатит правительство,
3.Этим декретом — параграфом третьим —

Горы Альпийские дарятся детям
Заключенье:
Кто не исполнит приказа, тому

Будет грозить заключенье в тюрьму!
Вернёмся, в Москву 90-го года.

Поскольку Яндекс-карт тогда не было, да и бумажных подробных карт не было тоже ( ритуально боялись шпионов), мы долго петляли в районе этой самой Красной Пахры. Прохожие посылали нас то туда, то сюда, но в конце концов – нашли.

Дача оказалась стандартным двухэтажным детсадовским зданием, построенным из серого силикатного кирпича. Это был стандартный проект детского сада, иногда его делали из кирпича, чаще – из бетонных блоков. Территория – зелёная, растут молоденькие ёлочки. Дача – на краю поля, дальше лес. Хорошо! Дача оказалась гораздо лучше стационарного детсада. Во всяком случае, неизмеримо новее.

Сын обрадовался, сразу стал копаться в мешке с подарками: у него как раз был день рождения – 5 лет. Спросила: «Тебе тут нравится?» Ответил: «Нравится. Вон беседки какие красивые». Беседки, в самом деле, были хоть куда: затейливые, разрисованные.

Потом пошли мы с ним прогуляться по окрестностям. Собиралась гроза, погромыхивало. «А это Илья Пророк по небу катается» - пояснил сын. Я, воспитанная в заветах атеизма и позитивизма, тут же начала нудеть про электричество, но успеха не имела. Он рассказал и про праздник Троицы, про Ивана Купалу. В моём тогдашнем представлении все эти сведения однозначно проходили по ведомству мракобесия и реакции.

Когда беседовали с воспитательницей, я спросила, о чём она беседует c детьми, что читает. Воспитательница страдальчески сложила у груди ладони:
«Уж и не знаю, о чём рассказывать! Раньше-то как хорошо было: поговоришь про Володю Ульянова – и порядок. А теперь про это запретили, а нового не дали. Вот придумываю, что могу, из головы». Так я поняла, откуда Илья Пророк. Поняла и посочувствовала воспитательнице.

А вот что было замечательно в их деятельности, это приучение к порядку. Сын, вернувшись с этой самой дачи, складывал свои вещи. Всё подряд складывал: полотенца, трусы, майки. А потом опять начал бросать как попало – в соответствии с духом нашей не слишком порядливой семьи.

Ещё сын поведал такое сенсационное известие: «Знаешь, а тут не бывает ночи». Оказалось, что их укладывают спать засветло: воспиталкам-то тоже хочется пожить своей жизнью, чайку попить, поболтать. А утром дети просыпаются – и опять светло. Значит, ночи не бывает.

Окончилось его пребывание на даче так. Нам позвонили и сказали, что Гриша заболел. Подозревают то ли корь, то ли что-то вроде этого. Он, как они выразились, «контактен по этой самой болезни» (не помню по какой). Так что, если можете, - заберите. Мы поехали забирать. Пока доехали - стемнело, дети уже спали. Нам велели подняться по внешней запасной лестнице на второй этаж и забрать ребёнка вместе с приготовленными вещами. Так мы и сделали. У него была небольшая температура. «А почему ночь?» - пробормотал он сквозь сон.

Привезли домой, подозрение на ту инфекцию, по которой он был «контактен», - не подтвердилось. Оказалось – просто насморк, который вскоре прошёл. Но оно и к лучшему: пора уж домой.

В этот самый период мы переехали с Арбата, и сын наш ушёл из того сада. Новый сад был шикарный по тем временам, ведомственный. В него нас устроил мужик, с которым мы менялись квартирой. В недавнем прошлом он был работником ЦК КПСС, правда мелкой сошкой, а на ту пору издавал прогрессивную антисоветскую газету. Не помню. Как она называлась, но помню подзаголовок: «Газета для тех, кто считает, что так жить нельзя». (Был такой фильм, нечеловечески популярный, - «Так жить нельзя»).

Тот ведомственный детсад был с хорошей мебелью, игрушками и, говорят, кормёжка была лучше, чем в старом саду, но я сравнить не имела возможности.
А вот дача нового сада, куда сын отправился на следующий год, оказалась гораздо проще и старее, хотя лично мне нравилась больше. Мне вообще близка эстетика старины, некоторой замшелости, лёгкой заброшенности; мне нравится старое, мытое дождями дерево, а от старого красного кирпича я просто «тащусь».

Дача нового сада находилась в Егорьевском районе. В мае родителей туда возили на субботник. Было так. В одну из суббот к детсаду подогнали автобус, нас погрузили и мы поехали. Дача представляла собой одноэтажный бревенчатый дом, довольно длинный. По фасаду тянулась просторная веранда, а внутри – спальни. Похоже, что построено это всё было ещё до войны. Но всё было сравнительно ухожено и исправно. Рядом был пионерский лагерь. Дача находилась среди леса. Мне очень понравилось. Впоследствии выяснилось, что там полно комаров, но что уж поделаешь - природа. Мы убирали территорию и комнаты. Мужики орудовали на игровой площадке, а женщины мыли полы, окна. Какие там были туалеты – не помню. Наверняка, они были, но я не запомнила. Я была советским человеком, и не придавала нужникам того самодовлеющего значения, которое они приобрели впоследствии.

Любопытно, что никто не отказывался ехать на субботник. Кто-то, наверное, сачканул под сурдинку, но вот так в открытую отказаться («Я не обязан!») – вот такого не было. А ведь среди родителей, наверняка, были какие-то шишки на ровном месте, начальники какие-то, но все поехали как миленькие. Тогда взять в руки швабру, тряпку или молоток – было в порядке вещей. Тогда не было «таджиков» для строек и «молдаванок» для домашних услуг, что надо – делали сами, чай не баре.

Договорились, что сына заберём в день его рождения – 6 июля. Так и сделали. Попрощался с ребятами, в последний раз на чём-то там покачался или покрутился – и поехали.

А дома нас ждал сюрприз: вши. Откуда ни взялись в столь приличном месте? Дети все вроде ухоженные, многие из семей низовой номенклатуры… Моя свекровь кричит: «Немедленно керосин! Мы в эвакуации только им и спасались!» А где его взять? В Москве же нет керосиновых лавок, а на заправках его не продают. (Между прочим, на Кипре – продают, там употребляются установки для обогрева, работающие на керосине). Тут мне повезло: я как раз в тот момент поехала в командировку и разжилась на одном заводе бутылкой керосина. Соврала, что нужно для борьбы с вредителями огорода: как-то стыдно было признаться, что ребёнок завшивел. Керосин, в самом деле, изумительно действенное средство, от него и волосы становятся очень пушистые, только вот воняет он гадостно.

Потом я услышала и прочитала, что в 1990 и 91-м годах было какое-то нашествие вшей. Мне кажется, эти гады чувствуют бедствие и наползают невесть откуда. Они ловят какие-то бедственные волны, которые исходят от людей. Говорят, что происходит это от грязи. Война, эвакуация – понятно, от грязи. Но какая особая грязь в 1990 г.? Водопровод работал, мыло было (хотя иногда и с перебоями: в конце 80-х эпизодами исчезали: сигареты, лампочки, мыло). А потом всё кончилось, вши ушли восвояси.

Впрочем, я отвлеклась от темы – от дачи детского сада. Сейчас их нет. Содержать дорого, а если возложить расходы на родителей – получится нечто неимоверное, дешевле отправить в Ниццу с гувернанткой. К тому же принадлежали эти дачи предприятиям, а предприятия - либо закрылись, либо бедствуют. И принадлежат они частникам, а охота частнику содержать подобную муру? Вот именно. За что боролись…

Потому и стоит заброшенная дача детского сада знаменитой Трёхгорки – это недалеко от места, где я живу. Сама-то Трёхгорка вроде теплится, выпускает что-то, но ей явно не до дачи. Но почему-то не продают. Может, надеются на что-то, а может, покупателей не находится: место неудобное, на склоне оврага. Там та же эстетика 30-х годов, что и на той даче, о которой я рассказываю.

Хорошо ли было детям на этих дачах? Смотря с чем сравнивать. У бабушки в деревне или с родителями на Средиземноморском пляже – им было бы однозначно лучше. Но если сравнивать с сидением в душной квартире в душном городе, дача детского сада – неизмеримо лучше. Это просто спасение. Помимо прочего она была и камерой хранения для детей. Куда их девать-то летом? У родителей отпуск – пара недель. Редко кто сегодня уходит в отпуск сразу на месяц. Ну, взяли ребёнка с собой на пару недель, а дальше? А если нет бабушки или она работает? Есть неработающие мамашки, всё есть на свете, есть и собственные виллы, и бонны, но этих явно не большинство. Дача детского сада нужна была именно тому большинству, для которого вопрос, куда пристроить ребёнка летом, стоял в полный рост. Дача детсада давала ответ на этот вопрос.

Сейчас вопрос по-прежнему стоит, а дач – больше нет.
рысь

ИЛЬЯ ИЛЬИЧ ОБЛОМОВ НА ФОНЕ РАЗРУХИ

Это реакция на интервью профессора Катасонова, опубликованное в прошлом (неделю назад) номере "Литературной газеты".

ИТОГ - РАЗРУХА
Сейчас в связи с круглой датой – двадцатилетием Великой Августовской капиталистической революции много говорят об итогах прожитого нами двадцатилетия. Не ища каких-то оригинальных терминов, можно сказать попросту: итог - разруха. Слегка припорошённая гламуром. Об этом все знают, притерпелись, притёрлись, но говорить об этом как-то не принято: вроде как со смертельно больным о его болезни. Все всё знают. Но помалкивают и даже находят симптомы улучшения: насморк вот прошёл...

Для лицезрения разрухи достаточно выехать за МКАД. Когда едешь на поезде в Тулу, пейзаж местами как после бомбёжки: там и тут торчат остовы промышленных зданий, какие-то ржавые конструкции, зияют пустыми окнами т.н. «молочно-товарные фермы»…

У нашей семьи агробизнес в Ростовской области, так что разруху я созерцаю предметно. Это два бывших процветающих совхоза, где было… много чего было: и производство кормов, и оросительная система – и всё в ходе реформ покинуто, разнесено вдребезги. Про соцкультбыт и речи нет. Пять лет мы восстанавливаем то, что когда-то было; денег вбухали уйму, и только недавно что-то стало получаться. Но дореформенный уровень ещё далеко-о-о-о не достигнут. И это, заметьте, в самой что ни наесть сельскохозяйственной зоне страны. Так что экономическая реальность – вот она такая.

Никаких внятных симптомов улучшения нет. Враньё, что мы дошли до какой-то там нижней точки и вот теперь начался подъём. Предприятия продолжают закрываться, провинция, где нет нефти-газа, - беднеет. В моей торговой компании около сотни местных отделений – мы держим руку на пульсе, как в этих регионах с занятостью и с доходами населения. Так что пользуемся мы не цифирками из казённых отчётов, а сведениями, так сказать, с мест. Цифиркам я вообще не верю: любой бухгалтер средней квалификации может создать любую статистику. Вон, пишут, производительность труда возросла. И не стыдно? Цены просто выросли – да и всё тут.

Но я не к тому, чтобы хныкать. Известно: любое восхождение начинается в гигантского провала. Это и в малой человеческой жизни так, и в большой национальной. Чего в наших проторях и убытках жальче всего? На мой взгляд – умений. Которые были и которых теперь нет.

INDUSTRIA = ТРУДОЛЮБИЕ

Мы, русские, бросили созидание, творчество. То есть именно то, что, рассуждая атеистически, отличает человека от животного, а говоря религиозно – позволяет ему считать себя образом и подобием Божьим. Потому что Бог – Творец, и человек – тоже – творец. Ну, может, не совсем бросили мы творчество, но радикально ослабили созидательную работу. Именно творчество – любое: промышленное, художественное, социальное, научное, философское – преодолевает трагизм истории и, уж извините за высокопарный тон, трагизм конечности человеческой жизни.

Мы бросили хозяйственно осваивать и обустраивать свою землю. Человек создаёт на земле вторую природу – технику и промышленность. Так вот это мы бросили.

Мы с каким-то странным восторгом – то ли детским, то ли мазохистским – бросили и даже радостно разрушили свою промышленность. Наверное, восторг всё-таки был детский: сделать ровно обратное тому, что велит делать учитель, родитель – словом, начальство. В советской парадигме промышленность представлялась чем-то сакральным, некой высшей ценностью – ну так провались она в тартарары, пропади пропадом!
Один старый инженер (его зовут Виктор Александрович Федотов), когда-то работавший с моими родителями, издал бесхитростные воспоминания о своей жизни и работе. Любопытный эпизод. Август 1991 г., только что победила «капиталистическая революция», сковырнула докучный совок, свалила «империю зла», отворили «тюрьму народов», словом, «свобода нас встретила радостно у входа». И что же сделали бывшие зеки «тюрьмы народов», извергнутые из узилища? А вот что. Прямо на следующий день после победы демократии на московский станкозавод, выпускавший сложнейшие автоматические линии пришли дюжие парни с кувалдами и принялись беспрепятственно крушить эти сложнейшие и дорогостоящие станки. Кто они были, и почему их никто не остановил – автор так никогда и не дознался. Может быть, оборудование кому-то мешало сдать помещения под склады и офисы, а может, просто случился пароксизм пугачёвщины: в русском народе ведь очень сильно иррациональное, хаотическое начало. Гуляй-Поле у нас близко и выплёскивается очень легко, назад только затолкать его трудно.

Что не сокрушили кувалды, добила приватизация – «эффективный собственник». Частник эффективнее казённого управляющего только тогда, когда он сам создал объект своих попечений. Когда вложил в него свои деньги и душу. А ежели получил в подарок – с какой стати он будет корячиться? Выкачать из него, что можно, да и выбросить, забыв как страшный сон. Вполне эффективное поведение. Я уж не говорю о том, что большие промышленные объекты попадали в руки людей, не имеющих опыта управления ларьком в подземном переходе. Но я меньше всего склонна к моралистическому пафосу – просто зафиксируем такой факт.

В нашем промышленном одичании, в тотальной деиндустриализации плохо не то, что сокрушили конкретные заводы. Не то, что разрушились какие-то конкретные производственные установки, машины там какие-то, то, сё. Заводы, в конце концов, можно разбомбить и построить новые. Более того, многие заводы именно и следовало бы перестроить, радикально обновить – всё это так. И это нормальный процесс промышленного развития: новое приходит на смену старому, на месте старых промышленных помещений возникают стильные лофты – это нормальный процесс жизни.

Но! Всё это так, если есть люди, которые обладают соответствующими навыками. Промышленными навыками. Если есть инженерный корпус (по-советски выражаясь, техническая интеллигенция), если есть квалифицированный рабочий класс, если то и другое нормальным образом обновляется.

У нас же дело обстоит вовсе не так: мы как народ утратили промышленные навыки. У нас разрушено индустриальное сознание. Мы были народом инженеров и квалифицированных рабочих, а стали народом офисных сидельцев, прозванных менеджерами, и невнятных проходимцев, объявленных предпринимателями. А вместо квалифицированных рабочих у нас гастарбайтеры из бывших советских республик, владеющие ровно двумя навыками: «могу копать» и «могу не копать». Да, верно, советский рабочий класс был не первого ряда и вызывал значительные нарекания, главным образом, по части пьянства. Но это общее российское явление, свойственное не только «работягам». Но рабочий класс – был. Сегодня его - нет.

Это означает, что мы как народ поглупели, разучились, дисквалифицировались. Дело тут именно в народе как целом, а не в отдельных судьбах. В конце концов, став челноком, а потом владельцем ларька, бывший инженер, вполне вероятно, живёт совсем неплохо и даже может кое-что себе позволить из современных удовольствий. А женщины-инженерши, освоившие самый широкий спектр профессий, – от домработницы до торговки, почасту и вовсе довольны жизнью. В моей торговой компании таких мириады. Но народ как целое существенно понизился в качестве.

Промышленность – это вовсе не какое-то случайное явление, которое может быть у данного народа, а может и не быть – вроде циркового искусства или способности сочинять сонеты. Это нечто иное. Промышленность – это показатель умелости и квалификации того или иного народа. Недаром полновесная, многоотраслевая и самостоятельно созданная промышленность есть только у нескольких народов мира – их можно пересчитать по пальцам одной руки. Латинское слово industria в произведениях средневековых моралистов означала вовсе не «промышленность» (имеется мнение, что это слово вообще изобрёл Карамзин), а просто-напросто «трудолюбие». Промышленность – это очень трудное дело, это в первую очередь не заводы и фабрики, а навыки народа. Вот эти-то навыки, технические и умственные привычки народа, теряются, выветриваются, не передаются следующим поколениям. Да что там «теряются» - потерялись уже.
Главное – народ массовым порядком поглупел и обезручил.

Ещё сценка из воспоминаний того же старого инженера. Вот он 22-летним рядовым выпускником вполне заурядного Станкина приходит на станкостроительный завод в подмосковной Коломне. Ему немедленно поручают спроектировать какой-то узел – и он проектирует: руками, без компьютера и даже без калькулятора – с одной только логарифмической линейкой, ну и, естественно, кульманом. И через самое короткое время изделие молодого специалиста идёт в производство. И это не дивное исключение – это зауряднейшая норма: таких парней были тысячи и тысячи.

Что сегодня делает молодой выпускник вуза? Что ему поручают? Ну, наверное, обзвонить клиентов, переформатировать прайс-лист, переделать диаграмму-круг в диаграмму-столбики, чтобы красивее смотрелось на видеопрезентации. Умственное наполнение этих занятий просто несравнимо!

Тут, кстати сказать, кроется причина радикального ухудшения образования, о чём говорит профессор Катасонов, и все работники высшей и средней школы об этом говорят. Но преподаватели часто забывают вот о чём. Образование – это не какая-то автономная и самодовлеющая сущность. Образование всегда подстравивается под те задачи, которые строят перед обществом. В СССР система образования была нацелена главным образом на создание кадров инженеров военно-промышленного комплекса. Дело это серьёзное и трудное: иначе самолёт не полетит и бомба не взорвётся. Так именно и учили: серьёзно и основательно. Учили всем предметам в том числе и гуманитарным: стиль был таков. Сейчас образование настроено на производство офисных сидельцев и, ежели повезёт, гламурных тусовщиков. Чего им забивать голову нудным и затруднительным? Для данной цели существующее образование вполне подходит.

У нас было второе (по объёму) станкостроение в мире (первое в США). Станкостроение вообще есть у очень малого количества стран. Другим станки проще купить. Наличие собственного станкостроения указывает на то, что данный народ стремится к массированному техническому прорыву, что у него именно такой замах – не только использовать, но и создавать технику. Советские станкозаводы поставляли станки и автоматические линии не много-не мало – в ФРГ. Я лично знакома с двумя братьями, которые ездили наладчиками при этих станках. Символична их дальнейшая судьба. В 90-х заводы их закрылись, и я, помнится, привлекала их в качестве водителей возить иностранцев из аэропорта (я тогда работала представителем итальянской фирмы в России). На своём потрёпанном фордике, купленном в лучшие времена в Германии, «бомбил» бывший наладчик станков с ЧПУ.

У меня дома в сарае свалено множество толстых журналов перестроечной эпохи. Остались с тех времён, когда, по словам кого-то из тогдашних юмористов, было «интереснее читать, чем жить». К сожалению, в связи с ремонтом дома многое из этого поучительного чтения пришлось сжечь. Ради ностальгического интереса открываю иногда наугад то, что осталось. На все лады повторяется: не нужна нам эта дурацкая промышленность, и так вон сколько всего наклепали. И инженеров нам столько не нужно, и ничего не нужно, и так мы Верхняя Вольта с ракетами. «Мы копаем руду, чтобы сделать металл, чтобы сделать экскаваторы, чтобы копать руду, и далее по кругу» - была такая невесть кем изобретённая формула, которая от частого повторения стала звучать как непререкаемая истина. (Именно так, между прочим, действует реклама). Это была артподготовка к тотальному разрушению промышленности. Наступление велось с двух сторон – со стороны слюнявой экологии (ах, мы загадили всю природу!), и со стороны зубастой экономики (ах, производить у нас не выгодно!). А поскольку философия безделья усваивается гораздо охотнее, чем философия упорного труда – наша промышленность оказалась в общем мнении одиозным, вредным, выдуманным злонамеренными большевиками явлением.

Постыдной чепухе о нано-технологиях, которые якобы заменят собой всю эту развалившуюся совковую индустрию, полагаю, не верят даже её сочинители. Очевидно: никакие высокие технологии не могут вырасти просто так, на голом месте. Как нельзя овладеть высшей математикой, не зная арифметики. Фантазировать о нано-технологиях и каких-то там постиндустриальных свершениях – это всё равно что ожидать, что человек, сроду не написавший заметки в стенгазету, вдруг ни с того ни с сего сочинит роман-эпопею в четырёх томах. Горький когда-то говорил о привычке «этого милого русского человека рассуждать о бархатных костюмах в будущем, не имея в настоящем даже пары крепких штанов». К чести русского человека следует заметить, что рассуждениям о нано-технологиях и экономике знаний никто всерьёз не верит. Во всяком случае, я ни разу не встречала того, кто бы верил.

Учащающиеся аварии и катастрофы ясно указывают на результаты и перспективы деиндустриализации. То ли ещё будет! Весьма вероятно, что скоро не то, что делать технику – и дедовы чертежи-то прочесть людей не найдётся. А что – вполне свободно. Если все станут на НR- менеджеров с мерчандайзерами учиться…

Наша разруха - вещь преодолимая. Пока преодолимая. Но надо сознать правду: она гораздо длительнее и глубже, чем та разруха, которая была после Октябрьской революции и гражданской войны. Та длилась никак не более десяти лет, а по сути – и поменее. (ХIV съезд ВКП(б), вошедший в историю как «съезд индустриализации» был в 1925 г. – всего-то восемь лет прошло с революции). Опасна, на мой взгляд, даже не так глубина разрухи, как её длительность. Сегодня техническое одичание длится двадцать лет – почти полный срок трудовой жизни поколения, в течение которого человек превращается из зелёного стажёра в мастера и знатока. Так вот этого-то и не произошло! В наличном на сегодняшний день техническом сообществе есть так-сяк поколение «дедов» (кому 60 и более), а поколения «отцов» (кому 40-50) – практически нет. «Деды» завтра уйдут – на покой или вообще из жизни. Если прямо сейчас, сию минуту, не собрать пригодных парнишек и не передать им дедовы технические навыки – разруха станет необратимой. И никакое Сколково со всей его нано-маниловщиной делу не поможет.

Я сейчас с близкого расстояния наблюдаю весьма интересный и поучительный процесс. Группа выпускников Физтеха, куда входит и мой муж, пытается собрать ошмётки космической науки для решения некой государственной задачи, связанной с космосом. Объявлено, что космические исследования государство будет поддерживать, и оно, надо признать, поддерживает: деньги выделили – большие деньги. И что же? Кто-то бежит за длинным рублём? Да нет, как-то не торопятся. С изумлением оглядываемся по сторонам, и выясняется: торопиться-то уже почти что не-ко-му. Старикам как-то неинтересно, они устали, среднего поколения – нет, а молодёжь просто ничего не умеет. Да и мудрено было бы, чтоб умела, коли её не учат…
Да и учить-то почти что некому. Опять-таки наблюдение с близкого расстояния. В некогда знаменитом Физтехе пытаются закрыть одну из старинных кафедр. Она не нужна? Устарела? Её заменять на что-то дивное и прогрессивное? Да нет. Просто понадобилось помещение. Она, кафедра, старинная и потому, как на грех, находится в центральном здании, а это всегда ценность. Ну, пускай не «золотая миля», но всё-таки... Впрочем, кажется, пока не закрыли.

ХОТЕЛИ КАК ЛУЧШЕ?

Сейчас все ноют: американцы нас неправильно научили, либерализм у нас не работает, надо было изучить мировой опыт…

Но тут мне хочется, против общего тренда, заступиться за американцев. Они, конечно, плохие, но при всём при том нас не оккупировали, тогда мы сохраняли государственный суверенитет (сейчас – не знаю). Следовательно, мы могли искать себе любых учителей. Могли увлечься идеями laissez-faire, а могли государственного дирижизма, да хоть корпоративного государства – мало ли какие идеи на свете есть. Некоторым, сказывают, удаётся не только увлекаться чужими идеями, но и свои выдумывать. Но вот увлеклись нео-либерализмом и поспешили его, как выражались в оны дни, претворить в жизнь.

Вот тут нельзя не помянуть нашу прогрессивную интеллигенцию. Её роль в нашей смуте бесспорна и весьма велика. Интеллигенция наша всегда гордилась тем, что она в отличие от западных интеллектуалов не просто мыслительная часть общества, а нечто гораздо большее – радетельница и печальница за народ, воспалённая совесть нации и всякое такое. Эта её «дополнительная» функция всегда безмерно уважалась и ценность её уж точно никогда не подвергалась никакому сомнению. Уважалась до такой степени, что как-то неловко было спрашивать: а как с основной-то функцией справляются товарищи учёные и всякие там обществоведы и властители дум – передовые публицисты?

И вот если так поставить вопрос, то вырисовывается несколько иная картина. Оказывается, что искони вела себя наша интеллигенция, как дурной служащий, который добровольно берёт на себя множество лишнего и дополнительного, мучительно утомляется, трудится не покладая рук и при этом не делает главного и основного, ради чего его, собственно, и наняли на работу.

Я давно заметила по личному опыту руководителя: те служащие, которые кому-то помогают, за что-то там радеют и переживают, почти наверняка не выполняют своих прямых функциональных обязанностей. Я таких повидала немало, среди моих служащих такие попадаются регулярно. Художественное выражение такого типа – Шурочка из «Служебного романа», которая пылко отдаётся общественной работе, оставив в полном небрежении свою бухгалтерию.

Так вот наша народолюбивая интеллигенция – это настоящая Шурочка: за народ печалится, а то, за чем её «наняли» - не делает. Для чего вообще интеллигенция? Не у нас, а – в принципе? Очевидно: чтобы снабжать общество знаниями, имеющими характер объективной истины.

И как у нас с этим? Андропов, отметил своё недолгое правление исторической фразой: «Мы не знаем общества, в котором живём». А кто его должен был знать? Вам запрещали вести исследования, преследовали, затыкали рот? Хорошо, пускай так, хотя кое-какие исследования велись даже под гнётом инквизиции. Ну, по крайней мере, так и скажите, что ничего не знаете, что не имеете представления, как можно реформировать экономику. Нет ведь: в Перестройку все дружно и радостно заделались либералами-западниками, провозвестниками вольности и прав.

Причина, на мой взгляд, проста и печальна. Об этом было говорено ещё в «Вехах» сто лет назад. Николай Бердяев неоднократно писал о генетическом свойстве нашей интеллигенции – нелюбви к мысли. В особенности к сложной мысли. Бердяев говорил даже об особой привязанности к мысли элементарной – к «карманному катехизису», как он выражался. Это именно так и есть. У нас ценимы только простые мысли: «Социализм прекрасен, он панацея ото всех зол и бед». - «Нет, социализм ужасен. Даёшь капитализм!» - «Всё зло в Госплане».

Вот с таким умственным багажом наш народ пошёл на штурм ненавистного совка. Особенностью мыслительного кода российской интеллигенции является ещё и то, что она находится всецело во власти интеллектуальной моды – западной, разумеется. Помню, как моден был Хайек, как рвали из рук журнал «Вопросы философии» с его эссе «Дорога к рабству». Я ничего не имею против именно Хайека – мало ли кто что напишет. Я просто о детской готовности верить в любую муру, лишь бы была она занятно новой и неутомительно элементарной. Притом всякая следующая мысль полностью вычёркивает предыдущую: «Что ему книжка последняя скажет, то ему сверху на душу и ляжет» - лапидарно определил это милое свойство Некрасов (Это из поэмы «Саша», ежели кто забыл).

Только совершенным нежеланием знать истину можно объяснить распространённое и успешно внедрённое в общественное сознание представление перестроечной поры, что-де надо спешно ликвидировать колхозы-совхозы («Агрогулаг», как его хлёстко называли), потому что угнетённые колхозники только и мечтают заделаться вольными хлебопашцами («трудиться на себя, на своей земле» - ну, знаете, что тогда писали). Ничего подобного не было и близко, и никто не полюбопытствовал, как это есть на самом деле.

Вот такова была интеллектуальная база наших реформ. И совершенно не удивительно, что никакого либерализма не возникло, а возник всеобщий развал и тотальное Гуляй-Поле, на котором бесчинствуют шайки более или менее инициативных атаманов. В любом случае никакого нового общественного богатства не создаётся, а только перераспределяется богатство наследственное – совковое.

Разумеется, главная ответственность за произошедшее лежит на тех, кто был тогда у власти. Но речь не о том, чтобы указать пальцем на виновного. Гораздо важнее другое – умственное обеспечение власти, если так можно выразиться. История наших реформ показала: собственных идей наши начальники не имеют – и не просто не имеют, а не имеют привычки иметь. И поэтому вполне возможно внедрить в их головы любую чепуху под видом новейших достижений современного обществоведения. Достаточно протыриться в спичрайтеры, десижн мейкеры и прочую подобную обслугу. Это крайне важное поучение прошедшей эпохи.

ЗАГРАНИЦА НАМ ПОМОЖЕТ?

Я не помню статьи профессора Катасонова о совместных предприятиях, напечатанню в ЛГ 22 года назад, а вот ту эпоху – помню хорошо. И совместные предприятия – помню. В 90-е годы я даже самым непосредственным образом участвовала в их организации, и работала там.

В идее совместного предприятия нет ничего ни плохого, ни хорошего: всё, как ни банально это звучит, зависит от людей. От реальных исполнителей этого дела. Хотят люди работать, делать что-то полезное, усовершенствоваться в своём мастерстве, стремятся стать лучшими на рынке – тогда и совместное предприятие будет работать и приносить пользу людям и прибыль учредителям. Впрочем, то же самое будет происходить независимо от состава учредителей – есть ли среди них иностранцы или строго коренные русаки. Так что совместное предприятие или нет – дело второе, может, и десятое. Первое дело - деловой кураж учредителей. Даже не опыт, не квалификация (это дело наживное: набьёшь шишек – вот тебе и опыт), а именно горячее желание достичь успеха. Все деловые люди знают, что именно тут коренится суть вопроса. Это понимали лучшие из экономистов. Кейнс писал, что бизнес делается не на основе экономических расчётов (которые невозможны), а просто из желания «активных сангвиников» сделать что-то новое и интересное.

Было у нас это? Где-то было. Но там был и успех. Но в массовом, типичном случае – не было.
Как смотрели у нас на эти самые совместные предприятия, впоследствии под сурдинку переименованные в «иностранные инвестиции». А вот как смотрели, ежели обчистить словесную шелуху. Приедут иностранцы, вложат свои немереные бабки и всё закрутится. И станем мы жить-поживать, как они в своих Европах. «И всё будет чрезвычайно хорошо», как говаривал известный персонаж Ильфа и Петрова. С чего это вдруг закрутится и будет хорошо? А невидимая рука рынка – вы разве не знаете? Великий Адам Смит учил.
То есть какая была идея? Простая. Очень русская была идея. Приедут иностранцы и всё устроят. На месте ржавых и пыхтящих цехов эпохи сталинской индустриализации по воле заокеанского дядюшки воздвигнутся светлые кондиционированные, роботизированные, компьютеризированные и ещё невесть какие предприятия, которые будут выпускать нечто в высшей степени прогрессивное, не будут загрязнять природу, а сливать в наши хрустальные реки они будут строго газировку с сиропом. Так именно и мнилось: приедет откуда-то кто-то умелый, знающий, сильный – и всё наладит. Какой-то коллективный немец приедет и решит за нас наши проблемы. Тем более, что исторический прецедент есть: в самый трудный и провальный момент приезжал добрый и умный немец и разргебал-разруливал запущенное до самого последнего нельзя хозяйство. А звали того немца, как вы легко догадались, Андрей Иваныч Штольц. И можно было дальше лежать на диване, не участвовать в своих собственных делах и без страха ожидать нового провала.

Собственно, и «невидимая рука рынка» так полюбилась нашему народу, потому что в нашем общественном сознании приобрела эта рука вполне обломовское звучание. Ничего делать не надо, суетиться, напрягаться – упаси Боже. Надо только притаиться и ждать – рука рынка всё за тебя сделает.

Но, к большому сожалению, Штольцев среди наших иностранных друзей нет. Такая жалость: Обломовых сколько угодно, а вот Штольцев нет. Может, их и раньше-то не было: недаром Штольц выглядит как-то худосочно, сконструировано. Радикальная разница между литературным Штольцем и реальными иностранцами в том, что Штольц действовал в интересах своего друга, которого искренне любил. А вот реальные иностранцы действуют в своих интересах. И странно было бы их в этом упрекать: в чьих ещё интересах они должны действовать? Понятны и прозрачны их глобальные геополитические интересы: попользоваться нашими природными ресурсами, которых остаётся на земле всё меньше. Да никто этого особо и не скрывает. Ну а отдельные экономические операторы стремятся к получению прибыли, к обеспечению устойчивых рынков сбыта. Ничто не ново под Луной.

Поэтому воображать, что они с нами чем-то вот так по доброте душевной поделятся и будут заниматься нашими делами, как своими, – смешно. Особенно забавна мысль, что они снабдят нас какими-то ведомыми им «знаниями». Товарищи дорогие, вы же сами бубните, что на дворе «экономика знаний». Выходит дело, знания – наше богатство. Кто же богатство за так отдаёт? Не отдадут вам никакого богатства! А ежели и отдадут – то знания эти окажутся такими, что лучше их поскорей забыть. Липовыми окажутся знания. Что-то вроде либеральной мудрости рубежа 80-х и 90-х. И что слетятся учёные мудрецы на наши гранты в Сколково и всему научат – нечего воображать. Ещё легендарный маркиз де Кюстин, предтеча всех советологов и кремлинологов, проницательно заметил: Европа сбывает в Россию таких «специалистов», которые дома не нужны.

Поэтому надо действовать своим умом, своей волей и своими руками. Участвовать в своей жизни нужно. К большому сожалению, сегодня на всех уровнях у нас проводится политика невмешательства в собственные внутренние дела – идёт всё как-то и ладно. Вот эта обломовская привычка всегда наносила нам огромный вред. Очухивались мы обычно только перед лицом большой катастрофы.


ДЕЛАТЬ-ТО ЧТО?

Прежде всего – признать разруху. И не врать, что у нас вот уже начался рост, всё исправляется, и вот уже совсем скоро… Разруху признать надо.

Это противоречит современному тренду – позитивному образу мышления, которое сегодня понимается в духе хосписа: ничем не огорчить и не взволновать смертельно больного. Но, ничего не поделаешь, если мы хотим вылечить болезнь, то мы должны её признать, а не лечиться от лёгкого насморка или мимолётного переутомления.

А что плохого в разрухе, если вдуматься? Начать сначала, с нуля – вот так взятьи отстроить страну. Засучить рукава и приняться за всенародную работу. Если начать работать сегодня, то через пять лет мы увидим первые результаты, через десять они станут неоспоримыми, а через пятнадцать – страну будет не узнать. Научиться можно решительно всему на свете. Когда-то китайцы делали автомобили, над которыми потешался всяк, кому не лень, потом стали делать просто сносные, а теперь – даже и очень приличные. И так во всём.

Надо только осознать, что перед нами как народом стоят задачи индустриального этапа развития: проложить дороги, наладить транспорт, подтянуть сельское хозяйство до более-менее современного уровня, наладить переработку сельхозсырья, восстановить и развить животноводство. Наладить переработку нефти, о чём бубнят уж которое десятилетие. То же и с древесиной. Научиться строить качественные и энергоэффективные дома, притом не только рядом с Москвой, а везде… Здесь нет ничего нано-технологического, но делать это надо.

В отношении промышленности вообще интересная картина вырисовывается.
Мы как народ живём в непрекращающемся кризисе идентичности: никак не удаётся нам понять, кто мы такие, куда идём и где находимся. На какой версте исторической дороги.

Оттого вечно попадаем впросак.

В начале ХХ века, когда капитализм в России далеко не достиг пика своих возможностей, когда, можно сказать, только начинал помаленьку развиваться, и ему ещё было бы расти и расти, Ленин счёл, что страна переживает «высшую и последнюю стадию капитализма» и «канун социалистической революции». И все с облегчением поверили в то, что капитализм себя изжил. Наверное, они просто боялись его, капитализма, по малодушию. Народники боялись, и большевики боялись.

Ровно то же самое случилось через сто лет в отношении индустриализма. Мы вдруг по-маниловски вообразили, что индустриальный этап развития мы как-то счастливо преодолели или как-то чудом проскочили и теперь можно оттолкнуться от земли, воспарить белокрыло и невесть как перелететь в мир нано-технологий и экономики знаний. И не нужны нам никакие пуды зерна и тонны стали и проката, а нужно что-то нано-неуловимое.

Даже неловко говорить, что не только сейчас, но и в лучшие времена (в 1990 году, который, видимо, будет играть такую же роль, как 1913 год в советской статистике) перед нашим народом стояли и стоят самые типичные задачи индустриального этапа развития: провести дороги, например, - шоссейные, железные. Бог с ними, с магнитными подушками и прочими наворотами: просто сносно устроенные поезда нужны, способные ездить с современной скоростью.

Для промышленного развития нужны кадры. Значит нужно восстановить народное образование, свойственное индустриальной эпохе. Образование нам нужно компактное и функциональное. Для начала такое, как было при СССР в эпоху его наивысших достижений – в 50-е годы; дальше улучшать. Немедленно и чохом закрыть все образовательные новоделы – всё, что наоткрывали с 91-го года, все эти эколого-политологические и финансово-юридические университеты и академии. Это требует большой политической воли, но без воли ничего большого сделать нельзя – ни в какой области.

А если есть воля – можно и коррупцию потеснить. Обороть её раз и навсегда – нереально, но систематически теснить и затолкать в приемлемые рамки – можно. Сегодня ведётся потешная, имитативная, игровая борьба с коррупцией – и это все знают. Современные информационные технологии позволяют просвечивать все транзакции и чиновников и их окружения – было бы желание. Сегодня его нет. Но это не означает, что так будет всегда.

Самое главное знание, которое принесло нам прожитое двадцатилетие, печальное знание: дело не в общественном строе, а в разумном и упорном, разумно организованном труде. Сто лет назад казалось: достаточно свергнуть самодержавие – и наступит счастье и процветание. Двадцать лет назад мнилось: достаточно сковырнуть совок и социализм – и вот оно начнётся. Это та самая привычка к элементарным мыслям и простым решениям, свойственная нашей интеллигенции. Это не работает! И в этом, возможно, главное поучение прошедшего двадцатилетия.

Нам ещё предстоит создать приемлемую и работающую модель не только народного хозяйства, но и всей народной жизни. Модель, соединяющую частную инициативу и государственную организующую волю. Модель такой жизни, которая позволит нам преодолеть разруху и идти вперёд. Вот эту модель и надо обсуждать и обдумывать, а не делать вид, что всем всё давно известно и уже осуществлено в цивилизованных странах. Не сделано, не осуществлено. Самим надо думать и самим работать. Штольц не приедет.
рысь

ЧТО БЫЛО И ЧЕГО НЕ БЫЛО В СОВЕТСКОМ СОЮЗЕ

Советская жизнь – тема модная. Чем дальше, тем моднее. Сложилась уже целая литература о золотом веке, о затонувшей Атлантиде – стране советов.
В интернете время от времени вспыхивают такие разговоры. Начинает обычно кто-то что-то вспоминать: ах, как было хорошо… И тут же непременно кто-нибудь оборвёт ностальгического мемуариста: ага, были тебе бесплатные квартиры – убогая хрущёвка через двадцать лет. Ну и далее по всем пунктам: от Гулага до пустых прилавков. Любопытно, что порою подобные разговоры ведутся среди людей молодых, не живших в те времена. Значит, тема интересна и молодёжи. Но в любом случае, никакого прогресса знания о той жизни не наблюдается – разговор ведётся на детсадовском уровне: было хорошо – было плохо. Вот и на днях в ЖЖ возник такой разговор, да их вообще много повсюду.

Так что же было на самом деле?

БЫЛ ЛИ СССР «ГОСУДАРСТВОМ РАБОЧИХ И КРЕСТЬЯН»?

Да, Советский Союз был государством рабочих и крестьян.

Эта пропагандистская, на первый взгляд, формула очень многое объясняет. Так было заявлено, и – представьте себе! – так было на самом деле. Это был на самом деле первый в истории эксперимент – государство трудящихся и для трудящихся. Многие черты той жизни, мне лично крайне антипатичные, вытекают из этого фундаментального факта. Я имею в виду тот неистребимый налёт убогости, серости, безвкусия, антиэстетизма, которым была подёрнута советская жизнь во все времена. «Чай не баре, сойдёт и так!» - вот что прочитывалось во всём окружающем: в каждом рукотворном пейзаже, интерьере, в любом изделии промышленности. Это эстетика людей бедных, голодавших и холодавших, которым «не до жиру – быть бы живу». Поэтому никто в совке (говорю это беззлобно – скорее ностальгически) не заботился о том, чтобы еда была вкусной и даже (какое буржуазное извращение!) красивой – главное, чтобы она была питательной и сбалансированной по белкам-жирам-углеводам. Такая же история с одеждой, мебелью и всем прочим.

БЫЛА ЛИ В СССР ЕДА?

Поэтому когда сегодня люди до хрипоты спорят: были тогда все сыты или ни черта не было или была какая-то дрянь, они не осознают, что правы те и другие.
Да, люди были сыты, но не было ничего яркого, вкусного, излишнего. Но при этом дети в моё детство получали в школе стакан молока. Бесплатно. Многие его терпеть не могли: кипячёное, с пенками, а я, извращенка, любила пенки. И было то молоко - полезное! А вот вредных, но таких желанных и вкусных газированных напитков или уж совсем уродских напитков из порошков – радикально не было. Они считались вредными и ненужными.
Да, не хватало мяса по социальной цене 2 руб. за кг. (На рынке-то по 6-8 руб. его всегда было вдоволь), но государство следило за тем, чтобы в рабочих столовых каждый получал мясное (или рыбное) блюдо. Вообще, государство внутренне тяготело к рационированию, к распределению, если не прямо по карточкам, то косвенно – через так называемые общественные фонды потребления. Чтобы всем хватило помаленьку. Чтобы у всех было необходимое, а излишнего никому не нужно: мы люди простые, пролетарии. Такой подход не объявлялся, не декларировался, но он лежал в основе, в подкладке жизни.
Но люди, к сожалению, так устроены, что, едва оправившись от голодной нищеты, они начинают хотеть излишнего, даже порою жертвуя необходимым. Пресловутая пирамида Маслоу с его иерархией потребностей, описывает не живого человека, а унылого филистера или, ещё вернее, пластмассовый манекен. Живой человек очень часто, почти всегда, хочет излишнего в ущерб необходимому.

Знаменитый специалист по советской жизни С.Г. Кара-Мурза затеял несколько лет назад целую дискуссию: как питались в Советском Союзе. Люди присылали ему свои воспоминания, он анализировал статистику. И выходило, что питались вполне прилично. Но опять-таки – прилично по белкам-жирам-углеводам. А по впечатлениям, по эмоциям – не прилично. А люди живут эмоциями и помнят эмоции. Об этом хорошо сказал М.Веллер в своём философском трактате «Всё о жизни».

БЫЛО ЛИ В СССР РАВЕНСТВО?

В Советском Союзе было очень большое социальное равенство. Невероятно, невиданное ни до ни после.
В принципе русские люди вообще имеют склонность к социальному равенству, если не социальному – то психологическому уж точно. Это русское чувство – равенство всех перед Богом. Недаром во многих случаях помещичьи дети играли с крестьянскими, Пушкин дружил с няней и слугой Никитой. И просто снисходил до них – именно дружил, как с равными, как с Пущиным и с Чаадаевым.
Вообще, чувство равенства-неравенства у разных народов разное. Взять поведение колонизаторов в колониях. Англичане жили очень обособлено и ни коем образом не смешивались с «дикарями». Французы – жили менее обособлено, а португальцы – и вовсе легко смешивались, женились на туземках. Так вот у русских в душе не высоки социальные перегородки. Любопытно, что граф Лев Толстой ощущал крестьян равными себе, а презирал торгашей и адвокатов. Возможно, поэтому нам душевно и сродствен социализм.

Так или иначе в совке было необычайное, невиданное равенство. Такого равенства, по-видимому, не было нигде в мире. Речь идёт даже не о медианном доходе, децильном коэффициенте и прочей наукообразной муре (об этом чуть позже). Гораздо важнее само ощущение жизни, её стиль, та социальная атмосфера, в которой живут и формируются люди, тот воздух, которым они дышат. Какой он был, этот воздух?

Впервые в истории рабочий человек, трудящийся стал главным персонажем жизни, а не придатком к станку, который надо терпеть, поскольку не удалось пока механизировать-автоматизировать данный техпроцесс. Сейчас рабочий человек ощущается именно так - как придаток к станку, и сам себя он так ощущает.
А в Советском Союзе рабочий, крестьянин, вообще простой труженик ценился, уважался. Он считался главным, основным персонажем жизни – создателем материальных ценностей. О нём пели песни: «Нет на свете выше звания, чем рабочий человек», снимались фильмы, писались романы. Иногда, и даже часто, это выходило назойливо и безвкусно – все эти бесконечные сталевары, хлеборобы, строители, изображённые почасту теми, кто об их жизни имел весьма смутное понятие. Но так или иначе простой трудящийся человек присутствовал в искусстве – как сегодня бандюки и шлюхи.
Сегодня принято говорить, что всё это было не правда, а коммуняцкое враньё, и не было в жизни таких рабочих и крестьян, как изображалось в кино и в «производственных» романах. Вообще, правда, особенно правда в художественном произведении – вещь очень трудно уловимая, ускользающая. Пусть даже и так – это была не правда, не полная правда. Как, впрочем, нельзя назвать полной правдой «производственные» романы Эмиля Золя или Артура Хейли. Но в любом случае всё это придавало уважения простому трудящемуся человеку, он сам себя начинал уважать больше. А это очень важно – уважать себя, своё положение и занятие. И изображение чего бы то ни было в несколько идеализированном виде способно подтянуть действительность к изображённой модели.
Так или иначе, в центре не только литературы и искусства, но и жизни, стоял трудящийся человек – рабочий, крестьянин, инженер, учёный.

В школе мы не разделялись по социальным слоям. Я пошла в первый класс в г.Егорьевске. Мой папа был директором завода, одного из двух промышленных предприятий города, то есть входил в местный эстеблишмент. В мой же класс ходили дети из деревни с живописным названием Огрызково, и все мы были внутренне равны. Помню, у нас в классе было две отличницы: я и Анечка Сорокина, дочка нашей почтальонши. И уважали нас за отличные успехи, собственные успехи, а не за родительские достижения. «Выпендриться» в школе можно было только отличной учёбой, общественной работой, ну и отчасти спортивными достижениями, впрочем, спортсмены стояли несколько особняком, у них была своя, отдельная, шкала достижений. Сегодня в школах предметом гордости являются: шмотки, поездки за границу и электронные гаджеты.
В принципе, и в наше время были какие-то «центровые» (особенно в столице), которые в своём кругу ценили положение родителей, те же заграничные шмотки, магнитофоны – т.е. именно то, что сегодня является единственным основанием ранжирования школьников по уровню престижа. Но такой подход к делу был сосредоточен в узком кругу: в столичных английских спецшколах, мидовском интернате, а в обычных школах этого не было. Престижность положения школьника определялась его личными достижениями. Тогда мы как-то этого и не ощущали: а как иначе-то может быть? Вполне оценить тот, советский, подход я смогла уже в 90-е годы, когда в школу пошёл мой сын. Он был спокойно и твёрдо убеждён: какое дело, кто как учится, главное – кто на чём ездит.

Часто приходится слышать, что в СССР была-де уравниловка: работай-не работай, а всё равно получишь одно и то же.
Неверно.
Материального равенства не было. Равенство было скорее психологическое, социальное, но не материальное. Опять-таки из детских воспоминаний 60-х годов. Мы жили в Егорьевске в заводском доме – кстати, очень хорошем, красивом, с зелёным сквером перед домом. (Сегодня такие дома называют «сталинскими»). Так вот у нас была трёхкомнатная квартира, а мои подружки – дети рабочих жили в таких же квартирах того же дома, но – коммунальных, где каждая семья занимала комнату или две, в зависимости от размера семьи. В подъезде убирали сами жильцы, по очереди. Так вот моя мама, как и все, мыла пол на этаже и один марш лестницы. Это было нормально: «Бар у нас нет!». Иногда эта почётная функция доверялась мне. Мы вместе со всеми ходили на субботники по уборке территории дома и, надо сказать, было у нас чисто и даже красиво. Мы, дети, мечтали, чтобы нам доверили покрасить извёсткой цветочные вазоны, в которых по весне сеяли настурцию. Была и семья, которая жила в полуподвале, но потом их переселили.
Нечего и говорить, что во дворе я играла и дружила с обычными детьми – с теми, которые там были (а было их, надо сказать, много: двор кишмя кишел детьми). Любопытно, что дружить полагалось принципиально со всеми детьми двора, а не с какими-то отдельными. Положим, девочки прыгают через верёвку. Тогда было очень принято прыгать через верёвку, мы достигали в этом деле незаурядного мастерства; есть даже известное стихотворение Агнии Барто «Верёвочка». Прыгали так: двое крутят верёвку, а одна прыгает, остальные ждут очереди. Подходишь, пристраиваешься – и прыгаешь, выгнать тебя не могли, не полагалось. Вежливостью считалось поздороваться и спросить: «За кем?». Помню, когда я приехала в Москву, то обнаружила, что там принято спрашивать: «Девочки, можно с вами поиграть?» - в Егорьевски таких церемоний не признавали. Никакого «своего круга», а паче того – «социальной однородности» не было и в помине.
То есть уравниловки не было, но было внутреннее равенство. А неравенство материальное было связано с трудом, с ответственной должностью, с большей трудовой нагрузкой. Во всяком случае, в принципе, в замысле было так. Сегодня достаток связан с удачей (повезло), хитростью (протырился), но уж, во всяком случае, не с большей трудовой нагрузкой и пользой для общества. Я уже не говорю о совершенно криминальных методах приобретения богатства. Признаться, сегодня свой буржуазный предпринимательский достаток я ощущаю скорее как результат везения, чем высокую оценку своего незаурядного труда на пользу обществу. Любопытно, что даже и денежно ориентированные западноевропейцы так это дело ощущают: во многих языках «сделать фортуну» - значит, «разбогатеть».
Так вот в СССР было такое удивительное, уникальное, невиданное в истории, положение: люди были внутренне равны, а разница в достатке определялась (как тенеденция) – разницей в трудовом вкладе.
Особенно впечатляющим было психологическое равенство. Этого не было нигде и никогда. И нет. Это новость, привнесённая в жизнь Октябрьской революцией. До революции барин простолюдину говорил «ты», а тот ему «ваше благородие». Революция отменила «благородий». Любопытно, что столбовой дворянин Николай Бердяев высоко оценил это новшество, хотя к большевизму и вообще к революции был настроен крайне критически. Он говорил, что ещё лучше будет, когда все всем будут говорить «ты» - как братьям.
До революции была непроходимая стена между офицерами и солдатами, рабочими и инженерами. Рассказывают, что какой-то бывший царский офицер, знакомый в юности с Александрой Михайловной Коллонтай, застрелился, узнав, что она вышла замуж за матроса Дыбенко. И дело было не лично в Коллонтай: просто для этого офицера мир погиб, если дочь генерала вышла за матроса.
Любопытно, что эта стена есть и сегодня на Западе. Низшие и высшие разделены там на первый взгляд незаметной, но вполене реально существующей стеной. Помню, один итальянец, прочитавшей в советском учебнике итальянского что-то вроде: «Джованни и Пьетро – друзья. Они вместе работают на фабрике, Джованни – рабочим, а Пьетро – инженером», - сказал, что писать такую глупость не стоит даже в учебнике иностранного языка. При этом, конечно же, все добропорядочные обыватели говорят, что они не «classista», т.е. не сторонники высоких социальных перегородок. Так-то оно так, но перегородки эти – есть. Настолько есть, что порой люди их не замечают, как не замечают воздуха, которым дышат.
Сегодня эти перегородки с тем радостным улюлюканьем, с каким мы разрушали свою промышленность, сельское хозяйство и вообще – жизнь, так вот эти саамы перегородки возрождены и у нас. «Наш (и соответственно не наш) круг», «девочка хорошего дома», «социальная однородность», «шпана», «рожи», а то и вовсе «быдло» - всё это расцвело пышным цветом в капиталистическое двадцатилетие. Помню, одна дама из «социально однородных» лишилась дара речи (буквально: она на несколько секунд замолчала), когда узнала, что я записала свою дочку в школу нашего посёлка, где может встретиться «шпана», «рожи» и даже «чёрные».

ДАВАЛИ ЛИ В СССР КВАРТИРЫ?

Ответ: однозначно да. Квартиры давали. Мне не хочется искать статистику: её можно найти в книжках того же Кара-Мурзы. Достаточно привести такой эмблематический факт. Несколько лет назад, ещё до кризиса, московский строительный комплекс во главе с г-ном Ресиным бурно возликовал: был превзойдён уровень ввода жилья, который был достигнут в шестьдесят каком-то году, в котором ввели больше всего квадратных метров за всю историю московского жилищного строительства. Очевидно. Что тогда все эти квартиры немедленно роздали трудящимся, а сегодня множество квартир так и остались «инвестиционными», и в них никто не живёт. Очевидно, что все жители больших городов жили в квартирах, и все эти квартиры они получили, за микроскопическим исключением кооперативных квартир, построенных на средства жильцов.
Так что квартиры, в самом деле, давали. Обычно принято говорить. Что квартиры были плохие – «хрущобы», низкие потолки, маленькие кухни, общее уродство. Всё это верно и неверно одновременно. Общее ощущение уродства и убожества создаётся главным образом, полным отсутствием ухода за жильём: подъезды загажены, лифты изуродованы – ну, сами знаете. Подъезд, в котором живёт моя тульская тётушка, и я иногда бываю, производит не просто удручающее, а какое-то устрашающее впечатление: кажется, там уже должны завестись монстры. Но при чём тут сами дома? Помойку можно сделать и из дворца, и такие примеры имеются. А простые люди нигде не живут во дворцах, даже в самых богатых странах, вроде Швеции. Где живут? В пятиэтажках. Без лифта. (Правда, чаще они четырёхэтажки). В Германии, а паче того в Голландии, мебель затаскивают через окна, настолько узкая лестница. Но, разумеется, подъезды убирают. Помню, в 1991 г. я попала в дом к моему сослуживцу из итальянской компании. В подъезде 4-х этажного дома лестница была из белой плитки и на каждой ступеньке стоял горшок с геранью. Меня это потрясло до глубины души – видите, двадцать лет помню.
Касательно размера квартиры – тут тоже не всё однозначно. На Западе в разных странах типичные размеры квартир – разные. В Швеции побольше, в Голландии поменьше. Другое дело, что люди приспосабливают размер жилья к потребностям в данный момент: переезжают в квартиру побольше или поменьше. У нас это было сделать очень трудно. Но главная причина, по которой хотелось больше, больше, больше квадратных метров - что за эти метры не платили из своего кармана. Сейчас, когда платят – мгновенно возрос спрос на мини-квартиры. С малюсеньким санузлом с душевой кабиной, с кухонной нишей в комнате.
Так что никакого особенного, специфически советского уродства наших домов и квартир, за исключением того. что мы создавали (и создаём) своим личным свинством, - не было.
Говорят, что нужно было ждать полжизни, чтобы получить квартиру. Это верно. Скажу больше. Несколько моих знакомых семей стояли на очереди на своих предприятиях по многу лет и должны были вот-вот получить квартиру, но – не получили. Предприятия закрылись в результате реформ – и они остались с носом. Некоторые из них, как они рассказывают, могли купить кооперативную квартиру, но – не захотели: считали, что им и так должны дать. Но не дали. Кстати, кооперативные квартиры могли купить не абы кто, а только те, у кого не хватало метров до нормы.
Да, люди ждали квартир годами и даже десятилетиями. Всё так. Но объясняется это не скудостью и недостатком, вернее, далеко не только этим.
Главная причина в другом.
При дармовой раздаче чего бы то ни было спрос принципиально не удовлетворим. Сколько ни дай – всегда будет мало. Всегда будет не хватать. Советское государство элементарно подставилось, взвалив на себя бремя обеспечения всех бесплатным жильём. При этом важно вот что. Жильё давали по норме – это так. Но впоследствии не забирали, если эта норма превышалась. Если старушка оставалась в трёхкомнатной квартире – она там так и жила. «Коммуналка» была дешёвая – чего не жить-то? Старалась прописать к себе какую-нибудь внучатую племянницу, чтобы та после смерти старушки осталась она в этой квартире.
Спрос на дармовое удовлетворить нельзя – это бездонная бочка. В принципе. Помню, когда-то, в начале существования нашей компании, мы начали бесплатно раздавать информационные материалы. Наши потенциальные продавцы брали их пачками, мы не успевали заказывать. Потом мы находили наши материалы в окрестных урнах. Стали продавать: 1 руб. за лист. Положение устаканилось.
Тот, кто когда-либо помогал своим родственникам знает, это явление. Сначала тебя многоречиво благодарят с оттенком даже некоторого изумления («Надо же, как мне повезло! И за что мне такое?»). Потом изумление пропадает, и твои дары ощущаются как самое обычное, естественное и рядовое явление: «Я этого достойна», как говорится в известной рекламе. Отсюда совсем недалеко до третьего шага: мало дали. Мало, несвоевременно, ненадлежащего качества. И вообще у соседа лучше. Советском Союзе это притязательное чувство «Мне недодали!» было необычайно распространено в народе.
Вполне вероятно, что именно это чувство во многом и подточило фундамент нашей жизни. Сегодня, когда все блага покупаются за деньги, взгляд на вещи стал гораздо здоровее: есть деньги – покупаешь, нет – ну что же… Если будет введён настоящий налог на недвижимость, мы бы сильно продвинемся в решении жилищного вопроса.

В следующей части я хочу обсудить следующие вопросы:

БЫЛ ЛИ В СССР ДЕФИЦИТ?

БЫЛА ЛИ В СССР БЕЗОПАСНОСТЬ?

БЫЛА ЛИ В СССР СВОБОДА СЛОВА?

БЫЛА ЛИ В СССР ДЕМОКРАТИЯ?

БЫЛО ЛИ В СССР СЧАСТЛИВОЕ ДЕТСТВО?

Я не люблю советскую жизнь. Если и испытываю что-то похожее на ностальгию, то разве что по детству. Мне эстетически противен социализм, более того – мне противна распространяющаяся идеализация той жизни. В этом проявляется любовь нашей интеллигенции к простым решениям и элементарным мыслям – как называл это Бердяев, к «карманным катехизисам». 20 лет назад было: социализм плох – капитализм хорош, сейчас стало: капитализм плох – социализм хорош. При огромном количестве публикаций на эту тему настоящего анализа как не было, так и нет. У нас явно наблюдается нелюбовь к сколько-нибудь сложной мысли, даже и у вроде бы серьёзных авторов господствует мысль плоская и элементарная. Впрочем, это явление мировое.
Один из героев культового писателя советской интеллигенции - Юрия Трифонова, старый революционер, сидевший при всех режимах, говорит: «Нет ничего глупее, чем искать идеалов в прошлом». Легенда о золотом веке в прошлом – это выражение растерянности и усталости. «Богатыри – не вы» - бросил Лермонтов своему поколению.
И всё-таки СССР был прорывом в иную жизнь. В нём было много гениальных прозрений, которые не сумели осуществить. Скоро сойдёт с исторической сцены (да и просто вымрет) поколение, которое помнит ту жизнь. Притом помнит в сознательном возрасте. Надо успеть её, ту жизнь, описать и осмыслить.