Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

рысь

ЧТО ЕЛИ В МОЁМ ДЕТСТВЕ - окончание

ШКОЛЬНЫЕ ЗАВТРАКИ

Сейчас на правительственном уровне вспомнили о школьных завтраках, даже хотят сделать их бесплатными. Я расскажу, как это было в те давние времена. 

Как в нашей сверхпереполненной школе ухитрялись устраивать для нас горячие завтраки – этого я объяснить не могу. Но завтраки были.  Притом горячие. Наверное, тогдашние люди были какими-то другими, не такими, как сегодня, и они могли достигать значимых результатов в гораздо менее благоприятных условиях, чем мы, нынешние. 

Было так. Когда мы только начали заниматься, у нас было по три урока ежедневно, а потом стало четыре, и так было до конца начальной школы. Вот когда уроков стало четыре, учительница объявила, что мы должны сдавать по 72 коп. в неделю на питание. Кажется, это было по желанию, но желание было у всех. Мне тоже дали 72 коп., я положила их в пенал, чтоб не потерять, и отдала учительнице. Получалось по 12 коп. в день (тогда была шестидневная неделя, что для школы, по-моему, лучше, чем пятидневка). 

И вот в очередной понедельник нас построили парами, и мы во главе с учительницей пошли в столовую. Про столовую я особо ничего не помню, помню только, что путь туда лежал через своего рода балкончик, нависающий над лестницей, что было интересно. В столовой нас уже ждала еда на столе и питьё на подносе. Мы организованно завтракали под надзором учительницы и по одному, а не строем возвращались в класс. Велено было, выходя из-за стола, говорить спасибо – просто так, в пространство. 

Collapse )
рысь

ЧТО ЕЛИ В МОЁМ ДЕТСТВЕ

Сегодня много говорят и пишут о еде. Как ели раньше, как едят сегодня – всё это вызывает неизменный интерес. Эти беглые заметки – просто личные воспоминания о далёком детстве в 60-е годы.  Я жила в Егорьевске, что на юго-востоке Московской области, с родителями и с бабушкой. Папа – директор станкостроительного завода - главного в городе предприятия (одного из двух), мама работает на том же заводе в конструкторском бюро, бабушка ведёт хозяйство и воспитывает меня. 

Начнём в главного – с хлеба. 

ХЛЕБА И СЛАДОСТИ

В соседнем с нашим доме была булочная; оказавшись в Егорьевске, я обнаружила, что  она и сейчас там есть. В те далёкие времена меня часто посылали туда за хлебом с монетками в кулаке или в варежке. Самый главный хлеб был буханки – белые, серые и чёрные. Их, кажется, можно было попросить разрезать надвое и купить половину.  Сегодня больше всего похожи на тот хлеб буханки, сделанные предприятием «Манана», распространённые на востоке Москвы и Московской области. Были также соединённые меж собой небольшие булочки – сайки. Их можно было покупать по одной – сколько надо. 

Удачей было, когда привозили халу – обсыпанную маком плетёнку. Взрослые халу резали, словно она обычная буханка, а мы, дети, любили расплетать, точно косичку, и есть уже отдельные полоски. Хала и сама по себе хороша, а уж с маслом… 

Collapse )
рысь

ЭЛЕКТРОННОЕ ПОРТФОЛИО И КРЫЛОВСКИЙ МИШКА

Продолжаю о выступлении Ольги Четвериковой об «электронной школе». 

Замена учителя на дивайс – это однозначно «нет».  А вот электронное портфолио – дело, на мой взгляд, недурное.

Сегодняшние бумажные портфолио, которые ведут школьники и часто студенты – это симулякр, говоря по-современному, и показуха, выражаясь по-советски. «Творческие достижения» школьника в нынешнем их виде – это чаще всего достижения взрослых: родителей, учителей. Теперь никто не заботится, чтобы дети делали ЭТО сами; есть даже теория, что совместное с родителями «творчество» укрепляет семейные узы и продвигает семейные ценности.

Вот как это функционирует в реальности. Дочке моей сотрудницы – первокласснице, было задано нарисовать плакат, пропагандирующий здоровый образ жизни. Мама, педагог по образованию, придумала сюжет, а папа, профессиональный художник, исполнил. Плакат занял первое место на каком-то  конкурсе и, надо понимать, улучшил показатели школы, формирующие какой-то там рейтинг.  Это, конечно, дурь. 

А вотучёт всех оценок по всем предметам за все годы – дело вполне полезное. Потому что сегодня многие школьники при поощрении родителей учатся только по «нужным» предметам, а на ненужные – «забивают». Возможно, было бы полезно иметь какой-то интегральный показатель школьной успеваемости, составленный из текущих оценок по всем предметам. Тут открылось бы много нового и интересного. 

Collapse )
рысь

ПОДРЫВНОЙ ЭЛЕМЕНТ

Снова всколыхнулись разговоры о бедности, и мне захотелось рассказать об одной случайной встрече, словно специально приуроченной к этой теме.

У меня была намечена встреча в кафе, в московском спальном районе. Не новом, новым он был полвека назад, когда застраивался пятиэтажками. Пятиэтажки пока сохранились: место не козырное, потому дорого квартиры не продашь, а недорого – чего возиться? Когда-нибудь потом… Вот и сохранились пятиэтажки, многие даже и отремонтированы. Промежутки межу домами обильно заросли зеленью, вид почти деревенский.

Только села за стол, как позвонили и со всемыслимыми извинениями и реверансами сказали, что встреча откладывается на час.

Collapse )
рысь

СТАРЫЕ КНИЖКИ

В статье «Коллективное-сознательное, или от какого наследства мы отказались» http://zavtra.ru/blogs/galina-ivankina-kollektivnoe-soznatelnoe-ili-ot-kakogo-nasledstva-myi-otkazalis-2013-02-18-142438
автор Галина Иванкина утверждает: «русский народ мыслит себя, как живой сплочённый организм». То есть душа нашего народа по-прежнему общинная, соборная, коллективистская, а ему навязывают ценности конкурентного капитализма, где человек человеку волк: погоню за личным успехом, privacy, идеал борца-одиночки, идущего к своей цели, как некогда выразился Евгений Евтушенко, «сквозь everybody, сквозь everything». Отсюда всякие неудачи и неустройства нашей жизни: не получается, например, подлинно народное кино; и это, скорее всего, не главная беда, хотя Г.Иванкина пишет главным образом о кино.

Мысль сама по себе – верная. Но вот продолжение – что надо бы эту самую русскую соборность, которую мы обронили по дороге к рынку и капитализму, снова затащить на корабль современности, - вот эта идея кажется мне утопичной. Когда-то в начале Перестройки звучали такие прекраснодушные предположения: объединим всё хорошее, что есть в капитализме и социализме – и заживём. На самом деле, всё хорошее имеет коррелят в виде чего-то плохого, и впрячь в одну телегу то и это – ох, затруднительно.

Коллективизм и индивидуализм – это совершенно различные, даже противоположные, способы организации общества, это разный дух. В общинном обществе главное – коллектив (от бригады или школьного класса до целой страны), а человек – имеет подчинённое значение. В обществе индивидуалистическом главное – это свободный независимый индивид. Общинное, коллективистское общество – это общество-семья, где один за всех – все за одного, где терпящему бедствие – протянут руку, где не дадут особенно возвыситься (всяк сверчок знай свой шесток), но и на дно не дадут свалиться. Индивидуалистическое общество – это общество-рынок, где идёт непрерывная война каждого против всех за место под солнцем, за сытный кус: «кипит здесь вечная, бесчеловечная вражда-война». В обществе-рынке никто тебе не поможет, а вот в карман залезть – охотников много. Значит, надо постоянно следить за манёврами «партнёров», не показывать спину и вообще быть постоянно на чеку. Пожилые люди помнят, как изменились отношения людей за годы капитализма. Люди стали непрерывно «шифроваться», боясь, что сведения о них будут использованы им во вред. Об этих двух моделях общества много говорил С.Г. Кара-Мурза в своих книжках.

Объединить эти две модели – решительно невозможно, это, повторюсь, разный дух. Нашему народу начали встраивать в голову модель индивидуалистического общества с началом рыночных реформ. Это была колоссальная травма народной души. Тогда все СМИ в унисон затрубили о том, как ужасен коллективизм, как омерзительна совковая уравниловка, как угнетателен советский обычай обсуждать семейные дела на парткоме, как унизительна манера бабушек у подъезда делать замечания всем детям двора. Главное, учили нас, это суверенная личность, ставящая и достигающая своих целей.

Как это было понято и кем подхвачено? Как понято? Просто. Я – главный. Сказали же, что главное личность. Вот я и есть она. Что хочу – то и ворочу – вот как было понято. Подхвачено было в первую очередь теми, кто меньше всего был укоренён в жизни – криминальной и полукриминальной средой, которая необычайно распухла в 90-е годы. Тогда вообще бандюк стал героем времени, как когда-то Николай Островский или Паша Ангелина.

То, что общество-рынок требует жёсткого законопослушания, трепетного уважения к Закону – этого, разумеется, никто и не заметил. Русский человек как не уважал формальных законов и правил, так и не уважает. Он уважает справедливость и тех, кого считает её носителем и защитником. А формального права он не уважал и не уважает. Идеал правового государства никогда не был ему близок и привлекателен.

Как реагировала народная душа на эту травму? А вот как. Русский добрый, мягкий, семейный человек – озверел. Общим ощущением стало: всё позволено. Помните, как у Достоевского: если Бога нет, то всё позволено. Для русского человека если каждый за себя – то это именно и есть «всё позволено».

Я уже рассказывала где-то впечатливший меня эпизод. Мы сидели в ресторане с нашими итальянскими поставщиками и беседовали о том-о сём, в частности, кто в какой стране хотел бы и мог жить, кому какая нравится. Я спросила, мог ли бы мой итальянский собеседник жить в России. «Ни в коем случае!» - убеждённо ответил тот. – «Холодно?» - предположила я. – «Нет, люди злые», - столь же убеждённо, как о хорошо продуманном сказал он. Я очень удивилась и спросила, кто его обидел. И вот что он рассказал. Однажды он был в Минске (иностранцы плохо различают Россию и Белоруссию – для них это одно). Там в подземном переходе старик продавал сигареты, разложив их на перевёрнутом ящике. Вдруг старику стало дурно, он потерял сознание. Так вот прохожие, вместо того, чтобы помочь, стали растаскивать его скудный товар. «У нас бы никогда так не сделали», - повторял итальянец.

Это – маленькое проявление большого рыночного озверения. Почему же изначально рыночные народы – не озверевают, а наши – озверевают? От этого самого и озверевают – от несоответствия этой жизненной парадигмы народной душе. Наш народ по природе мягкий, душевный, семейный. Будучи насильственно выброшен из тёплого лона семьи, коллектива, лишённый его, коллектива, неусыпного контроля вместе с постоянной поддержкой, наш человек идёт вразнос. Раз справедливости нет – пропадай моя телега, - так в глубине своей говорит народная душа. Раз так - тогда тащи, насильничай, отпихивай конкурента от кормушки. Сказано же: человек человеку больше не друг, а конкурент в борьбе за блага. Схватишь, успеешь – молодец, не схватил – лох. Главное нынче деньги. Единственная стыдная вещь на свете – не иметь денег.

Вот истинный источник нашей всевозможной разнузданности, включая и знаменитую коррупцию.

Меж тем русский человек как был так и остаётся в глубине добрым и мягким. Тяготеющим к моральному суждению - по всем вопросам. Там где западный человек говорит о выгоде или об истине – русский человек на первый план выдвигает мораль (сдобренную изрядной дозой эмоций). Я уже давно пишу в ЖЖ, да и в СМИ тоже. На любой мой текст откликаются десятки читателей. И больше всего они пишут … да-да, именно о морали. У меня был один френд, живущий в Америке и считающий себя гражданином мира. Меж тем русская душа в нём осталась в прежнем виде: он постоянно меня воспитывал, словно я его отбившаяся от правильного пути сестрёнка-одноклассница и даже где-то писал, что заботится о моей душе (честное слово!). В этом морализме есть что-то умилительное, наивное, но в этом и слабость нашего народа: суждение ТОЛЬКО моральное – однобоко и, в сущности, поверхностно. Нельзя исключать, что на этом природном морализме сыграли жулики манипуляторы во время Перестройки. Им удалось обвести вокруг пальца наш народ разговорами о пресловутой «слезинке ребёнка», злых большевиках, и чувствительными повествованиями о благородных «поручиках голициных». Так что народная душа – это, возможно, единственная константа жизни народа.
Уверена: когда мы осознанно начнём строить новое общество, нам надо будет опираться на нашу органическую народную душу. В этом обществе, безусловно, общественное должно быть выше личного, а все люди должны стать работниками единой фабрики, если угодно – колхоза. В этом «колхозе» должно всем найтись место: и рабочему, и учёному, и лавочнику, и землепашцу. Критерием полезности работника должно быть создание новых ценностей, а не перераспределение имеющихся. Естественный коллективизм нашего народа надо не ломать, а – использовать на его же, народа, благо.
То, что душа нашего народа – общинная, коллективистская доказывает такое наблюдение. Вернее – самонаблюдение.
Мне очень нравятся книжки и фильмы 50-х годов. Я охотно смотрю фильмы этого времени, которые никогда не видела, т.к. при их появлении либо ещё не родилась, либо была малолеткой, а потом не привелось посмотреть, т.к. всегда мало смотрела телевизор. А сейчас я иногда покупаю на рынке книжки этого времени и с интересом читаю. Мне очень повезло: у нас в посёлке есть древний блошиный рынок, называемый почему-то Пиявкой. Там можно купить и старинные вещицы, и одежду б/у, и, конечно, книжки самого разного содержания. В прошлую субботу моя дочка купила за 50 руб. 2-й том «Истории дипломатии» издания, кажется, 1961 г. и газету «Правда» 1937 г. Я же люблю покупать старые советские книги, напрочь забытые. Иногда на них встречается чернильный штамп с такой, например, надписью «Библиотека профкома Кучинской текстильной фабрики».

Что меня влечёт в этих книжках? Вообще, в тех давних произведениях? Мне кажется, именно тот дух, соответствующий нашей народной душе.

А вот года три назад я посмотрели с дочкой спектакль по пьесе Виктора Розова «Её друзья» во МХАТе им.Горького. Это первая пьеса Розова, которая сразу оказалась удачной, её в своё время много ставили. Потом перестали – понятно почему: она казалась прямолинейной, дубовой, сентиментально-нравоучительной. В мою юность я о такой даже не слыхала, хотя в мои школьные годы мы коллективно смотрели какие-то пьесы Розова. А вот об этой – я даже не слыхала. Написана пьеса была в 1949 году, это, сколь я представляю, время, впоследствии прозванное эпохой «лакировки действительности», когда единственным конфликтом советской жизни считался конфликт хорошего с лучшим, например, просто хорошего работника с новатором. Покажи этот спектакль 10-20-30-40 лет назад – показалось бы дрянью собачьей, билеты бы через профком принудительно распределяли или в нагрузку бы давали к чему-нибудь ценному и дефицитному. А сегодня – смотрится, вызывает интерес. Взрослые глядят с неотрывным вниманием пьесу о старшеклассниках, адресованную им же – старшеклассникам.

Что же там привлекательного? История такая: десятиклассница, которая, как говорится, «идёт на медаль», внезапно начинает стремительно слепнуть. Тогда одноклассники принимают решение помочь ей закончить школу и ежедневно со слуха проходят с нею все предметы. В Москве ей делают операцию и возвращают зрение, она поступает в Тимирязевскую академию. Любопытно, что Розов прочитал в газете о таком реальном происшествии.

Пьеса поставлена в ультрареалистической манере, с самыми натуралистическими декорациями, даже сундук точно такой, как сохранился у нас в доме. Зритель погружается в атмосферу 50-х годов, которую большинство «по жизни», конечно не помнят: этажерки, старая, потёртая мебель, обои в полосочку… Разве что две бабушки-зрительницы лет 75 умилялись: наше-де детство. Действительно, героям пьесы сегодня 80+ лет, кому повезло дожить. Но и для более молодых и даже для совсем молодых этот стиль интерьера привлекателен: он возвращается к нам под именем винтажа или даже модного стиля «шебби-шик» - потёртый шика. Сегодня это модно – жить как бы среди бабушкиных вещей. Новое и глянцевое уже не влечёт, влекут вещи с историей. Распространяется мода на креативную реставрацию старой мебели: её ошкуривают, окрашивают и дают ей новую жизнь. Так старый хлам превращается в ценный антиквариат, на фоне которого новая, хоть бы и итальянская, мебель выглядит убогой дешёвкой.

Точно так и старые мысли и чувства. Они тоже дивно влекут нас, современных. Не иначе, пришла их пора – на новом витке исторической спирали. Какие забытые, вышедшие из употребления мысли и чувства воскресает пьеса? О чём она? На языке той эпохи – о дружбе.

Сегодня то, что когда-то называлось дружбой, – вещь не существующая. Нет её. То есть, конечно, отдельные люди дружат между собой, но это скорее приятельство или сотрудничество. Это частное дело частных людей. При этом утратилось понятие, например, «дружный класс» - нет больше такого. Я, помню, когда-то давно, в начале 90-х, пыталась спросить у одного итальянского ребёнка: «У тебя дружный класс?» - и он меня не понял. Ответил: некоторые друг с другом дружат, а некоторые нет. Теперь такое положение достигнуто и у нас. Двадцать лет назад оно показалось бы нам знаком прогресса и цивилизации. Моя дочка сказала, что в наше время невозможно то, что описано в пьесе. Никто никому не помогает учиться – разве что в индивидуальном порядке своим близким приятелям. А так чтобы целый класс – такого нет, не бывает.

Оно и понятно. Поскольку на дворе рынок и капитализм, зачем помогать товарищу лучше учиться, ведь это твой потенциальный конкурент в битве за сытный кус, за жизненный ресурс, за комфортное место под солнцем. И это совершенно логично. Соответственно и детей учат вести себя определённым образом. Жизнь нынче ощущается как нескончаемая битва за какие-то ценные блага, которых на всех не хватает. И в этой битве логично отталкивать других претендентов на блага или уж, во всяком случае, не помогать им. В традиционном обществе (можно сказать, в общинном, или «совковом» – это всё одно и то же ) господствующее чувство жизни – иное. Все люди ощущаются сотрудниками по общей работе, плоды которой в дальнейшем разделят на всех. Чем лучше работает твой сосед, тем лучше спорится общее дело. Некая соревновательность всё равно присутствует, это в натуре человека, но она сродни спортивной, это не битва за жизненные блага, которые достанутся либо тебе, либо ему. Я говорю не столько о реальном положении, сколько о господствующем чувстве жизни, о своего рода жизнеощущении.

Во время написания пьесы (в 1949 г.) была очень памятна недавняя война, которая была выиграна во многом благодаря этом общинному, коллективистскому духу: сам погибай, а товарища выручай. Победить можно было только всем вместе, помогая друг другу. Вообще, когда люди попадают в бедственные или просто трудные условия, им поневоле приходится сплачиваться. Знаменитое гостеприимство горцев объясняется просто: там трудно и опасно жить, поэтому приютить путника – условие выживания, сегодня приютишь ты, а завтра тебя.

В 90-е годы это общинное жизнеощущение как только ни пинали! Уравниловка, совок! И, надо сказать, успешно пинали: мы сегодняшние ощущаем людей если не врагами, то конкурентами. Про ухищрения безопасности и говорить нечего: замки, охрана, видеокамеры…

И вот пьеса возвращает нас во времена, когда люди друг другу помогали, когда они, патетически выражаясь, были братьями. Во всяком случае, идеал был таков, сегодня он противоположный. А это крайне важно – каков идеал. Этот идеал передавался в том числе и через школу, через систему воспитания. Я ещё застала, да всякий, кто учился до 91-го года, застал. Помню, мы помогали двоечникам и отстающим. Был у нас в начальной школе такой второгодник (а может, третьегодник) Рузаев. Так вот его посадили с моей подругой для того, чтобы она на него положительно влияла и подтягивала. Но у неё как-то не получалось, говорили, что Рузаев в неё влюбился, отчего подтягивать его стало решительно невозможно. Тогда к нему прикрепили меня. Я занималась с ним ежедневно по арифметике и достигла кое-каких успехов. А сидела я с такой Надькой М., за которую я чувствовала большую ответственность. В 8-м классе я написала на экзамене два сочинения: для себя «Выбирай себе дорогу с пионерских юных лет» и для Надьки «За что я люблю свой край». Надька получила четвёрку; получила бы и пятёрку, но наляпала ошибок при переписывании. Это, конечно, жульничество, но очень уж я боялась, что Надька напишет на «пару». А так-то я с нею честно занималась, она даже кое-чему научилась.

Тогда ещё не было формулы «Это твоя проблема», проблема, если она возникала, была как бы общей. Кстати, выражение «Это твоя проблема» было некой культурной новостью в 90-е годы, даже анекдот родился: Некто говорит другу: «У моей жены – любовник». - «Это её проблема», - отвечает друг. – «Но этот любовник – ты», - говорит первый. – «Это моя проблема», - отвечает друг. – «Но что же мне делать?» - недоумевает первый. – «Это твоя проблема», - отвечает друг. Тогда казалось забавно...

Так вот сегодня в нашем народе, на мой взгляд, происходит какая-то подспудная, незаметная работа. Это ещё не возвращение к традиционному нашему жизнеощущению, а скорее смутная тоска по нему. И потому нам нравятся произведения, в которых разлита эта атмосфера дружбы и солидарности, которых нам так не хватает. Мы смутно тоскуем по тому времени, когда мы были едины, когда даже незнакомые люди, так сказать, по умолчанию, были друзьями. В спектакле школьники декламируют отрывок из поэмы Маяковского «Владимир Ильич Ленин»:
Единица! -
Кому она нужна?!
Голос единицы
тоньше писка.
Кто ее услышит? -
Разве жена!
И то
если не на базаре,
а близко.
Партия -
это
единый ураган,
из голосов спрессованный
тихих и тонких,
от него
лопаются
укрепления врага,
как в канонаду
от пушек
перепонки.
Плохо человеку,
когда он один.
Горе одному,
один не воин -
каждый дюжий
ему господин,
и даже слабые,
если двое.
1290 А если
в партию
сгр_у_дились малые -
сдайся, враг,
замри
и ляг!
Партия -
рука миллионопалая,
сжатая
в один
громящий кулак.
Единица - вздор,
единица - ноль,
один -
даже если
очень важный -
не подымет
простое
пятивершковое бревно,
тем более
дом пятиэтажный.

Десять лет назад этот отрывок если и мог где-то прозвучать, то разве что в целях издевательских, чтобы постебаться. Сегодня он будит забытые чувства, бывшее когда-то жизнеощущение, с которым побеждали. Всё это ещё смутно, невнятно, но перемена зреет.

Ещё одна книжка той же поры, детская: Сергей Розанов «Про Травку». Травка – это имя шестилетнего мальчика, полное имя его – Трофим.
Сюжет такой. Травка с папой поехал за город к знакомым покататься на лыжах и – потерялся. Папа уехал, а Травка остался: папа как-то не уследил. И вот Травка пытается уехать в тот посёлок, куда уехал папа. Дальше следуют разные приключения, беготня, суета, поиски, всё перепутывается, но в конце концов разрешается ко всеобщему удовольствию.

Травка узнаёт массу нового и интересного. Ему удаётся то, чего в обычной жизни ни за что бы не удалось: например, прокатиться на паровозе. Автор очень увлекательно и «вкусно» описывает, как устроен паровоз, как он работает, фырчит, сыплет искрами. А до этого столь же смачно описан обычный троллейбус (это они с папой едут на вокзал). Жизнь, что описана в книжке, - абсолютно реалистическая, там нет эльфов, колдунов и прочих любимых современными детьми персонажей. При этом жизнь, описанная в книжке - солнечная, просторная, перед глазами – даль бескрайняя. Вот папа показывает Травке строящееся здание МГУ (тогда сталинские высотки казались настоящим чудом): вот здесь ты, когда подрастёшь, возможно, будешь учиться. И как-то всё человеку подвластно, открыто: учись хорошо – тебя примут в МГУ, учись хорошо в МГУ – тебя распределят на хорошую работу, будут продвигать. И по вере – воздавалось: мой отец, придя с войны, отлично учился – попал на хороший завод – пошёл быстро в гору.

А сколько замечательных людей встречает Травка в своём невольном путешествии! Да все люди – прекрасные, добрые, готовые помочь. Все они суетятся в стиле комедии ошибок, демонстрируя свою доброту, широту и естественную солидарность: а как по-другому-то может быть? И от всех Травка узнаёт что-нибудь интересное, техническое. Директор электростанции, папа его новой приятельницы Солнечки, рассказывает, как вырабатывают электроэнергию. Это ведь страшно интересно – как в лампочку попадает частичка солнышка. Вообще, автором владеет непроходящий восторг (свойственный обычно гуманитариям) по поводу техники и её творцов. Мне кажется, восторг был истинным; всё-таки фальшь и заданность – улавливается, а тут я, взрослый человек, читала со светлым, радостным чувством. Автор то и дело повторяет про всякие технические устройства: ведь это люди придумали себе таких замечательных помощников!

Вообще всё зависит от угла зрения, от заточки сознания: кто-то видит суетливый, заплёванный вокзал, а кто-то – чудо техники: вон автокар поехал, а вот паровоз отправляется. Гениальная мысль лежит в фундаменте НЛП: каждый живёт в своём мире. Не имеет свою точку зрения, это-то очевидно, а прямо-таки живёт в своём, вполне герметичном, мире, видит совершенно разные вещи, глядя на один и тот же физический объект.

В те годы очень многие жили в мире радостном и светлом, а впоследствии его утратили. Может быть, причиной такого светлого жизнеощущения была недавняя война, смерти, разрушения, голодуха. Простая сытость, крыша над головой, возможность работать и учиться, в выходной (он был один в те времена) поехать за город покататься на лыжах – всё это создавало ощущение счастья. Потом, когда реальные трудности и страдания отодвинулись в историческую даль, на первый план начали выступать претензии и недовольства, кислятина-обида и чувство смутной обделённости: чего-то судьба недодала. И жизнь стала заполнять серая скука. Господствующим чувством в 70-80-е годы стало недовольство и скука: квартиры плохие, шмотки немодные, заняться нечем. Жизненный горизонт сузился: на хорошее место можно устроиться только по блату, квартиру жди двадцать лет… Тьфу! Этим чувством питалась Перестройка с её слоганом «Так жить нельзя!» И правда – так чувствовали.

Был такой советский писатель, когда-то очень популярный, а сейчас, по-моему, забытый – Юрий Трифонов; это с его лёгкой руки бывший Дом Правительства, на ул. Серафимовича, уродливое творение Иофана, стали звать «Дом на набережной» - по заглавию его главного романа. Я этого писателя не то, что люблю, но ценю. К чему я о нём вспомнила? Он всегда писал только о себе – в разных вариантах. Сюжеты, если внимательно прочитать, - повторяются. В 1950-м году, совсем молодым, он написал имевшую большой успех повесть «Студенты», она даже получила сталинскую премию. Там точно такая же светлая атмосфера, как в повести о Травке (повесть эта для взрослых). Прошло двадцать лет, и Трифонов пишет цикл т.н. московских повестей и знаменитый роман «Дом на набережной». Сюжеты – повторяются, а атмосфера – скуки, серости и безнадёги. Какое-то трагическое вырождение постигло наше общество.

Вернёмся, впрочем, к Травке. Не перестаёт поражать острый интерес к технике. Из этой забавной детской повести понимаешь: не случайно через десять лет после описываемых событий СССР запустил человека в космос. И все наши нобелевские открытия относятся к той поре или возникли в силу инерции, накопленной с тех времён. Ничего не бывает случайного: для технического прорыва нужен всенародный культ техники, промышленности, изобретательства. Нужны технические кружки, школы ДОСААФ, где мальчишки могут приобрести соответствующие знания и умения. Чтобы один стал чемпионом и лауреатом, тысячи, сотни тысяч должны выйти на старт. А чтобы они вышли, нужны а) материальные возможности, т.е. наличие этих кружков, притом бесплатных, материалов, руководителей; б) соответствующая атмосфера в обществе, где первый человек – это учёный, изобретатель, космонавт, а не биржевый спекулянт и фотомодель.

Детская повесть про Травку как раз работает на эту благотворную, созидательную атмосферу. На атмосферу общего созидательного, увлечённого труда. Там не было конкуренции, не было соревнования за ценный ресурс, который достанется либо тебе, либо мне. Жизнеощущение было иное: чем мы все вместе лучше поработаем – тем больше будет у всех жизненных благ. Это совершенно иное чувство жизни. И порождает оно иные отношения: добрые, почти родственные, как среди героев повести о Травки.

Сегодня Травка (или его прототип) – глубокий старик, ему лет 70. И странно ему, наверное, думать, что сегодня внуков нельзя выпускать одних гулять, что детей воруют, а потому основу воспитания составляет: не разговаривай с незнакомыми, ничего о себе не рассказывай, мир полон опасностей. И впрямь ведь полон… А может, внуки его уже взрослые, институты закончили: один – эколого-политологический, другой - философский факультет Высшей Школы Экономики. Зато в Карачарове, где работал травкин папа, открыт торговый центр, и чего там только нет.

Вот к такому миру – светлому, радостному, коллективному – нам и надо стремиться. Он соответствует нашей народной душе. Наверняка, кто-то уж изготовился заныть: «О чём вы говорите, когда на шее народа сидят олигархи и коррупционеры?». Это верно, но я уверена, что мы – накануне больших перемен. И очень важно понимать, ЧТО именно мы намерены строить и создавать. Во времена брежневского застоя тоже было сильное ощущение перемен и потребность в них; не случайно Виктор Цой прославился далеко не пропорционально своим дарованиям благодаря одной строчке: «Перемен мы ждём, перемен». Но не было внятного понимания, чего же мы хотим, как будет выглядеть то – новое. А когда человек (или народ) не знает, чего он хочет, всегда найдётся кто-то, кто подсунет свои желания и сумеет их продавить. Так что внятный ответ на самый важный жизненный вопрос: «Чего же ты хочешь?» - должен быть готов заблаговременно. Цель может быть не достигнута или достигнута не полностью, но если её нет – уж точно ничего хорошего ждать не приходится.

Вот на такие мысли навела меня статья Галины Иванкиной вроде бы про кино.
рысь

МОЖНО ЛИ ДЕЛАТЬ "ВЕЧНЫЕ ВЕЩИ"?

На сайте «Завтра» - статья А.Фефелова «Вечные вещи» http://zavtra.ru/blogs/2008-07-3072: «… доминирующий в развитых странах тип производства и потребления является расточительством, непозволительной роскошью для планеты и ведет к экологическому коллапсу». При новой индустриализации, - считает автор, - Россия могла бы начать делать «вечные» вещи, чей срок службы сопоставим с человеческой жизнью. К тому же ремонтопригодные.

Мысль очень правильная. Современный вещный мир – это перемалывание ресурсов планеты, которое множит свалки. В Японии уже есть целый остров, сделанный из мусора; у нас в Подмосковье – скромнее: всего лишь горнолыжный склон «Лисья Гора» - тоже из мусора. Считается экологически ответственным поведением сортировать отходы, но никто не смеет предложить просто меньше их производить, т.е. делать вещи, которые не превращаются в мусор за несколько месяцев.

Когда-то так и было: люди делали «пожизненные» вещи. Я очень люблю бывать в сохранившихся кое-где средневековых городках, наполненных такими вещами: итальянском Орвьето, чешском Крумлове. Тогда не было идеи прогресса, и людям казалось, что жизнь будет вечно такая, как теперь, и бабкиным горшком ещё попользуется внучка, сидя за сработанным дедом столом.

Первые поколения машинной техники делали, исходя из той же идеи вечности. В нашей семье жила зингеровская дореволюционная швейная машинка, прабакина, с тонкой талией и золой росписью, и шила за милую душу. На егорьевском меланжевом комбинате ещё в 60-е годы сохранялись и работали английские станки, установленные вскоре после отмены крепостного права.

В Егорьевске я застала старинные школьные парты; в Москве таких уже не было. С наклонной столешницей, дыркой для чернильницы, поднимающейся крышкой, со скамейкой, жёстко соединённой со столом. Парты были из цельного дерева, покрашенные коричневой масляной краской, а столешница была зелёная. Это было чудесное изобретение, впоследствии забытое: они создавали принудительно правильную посадку при занятиях. Сидеть криво на них было технически невозможно, даже для ног была специальная планочка. И в институте мне повезло: там, в здании XVIII века, сохранились длинные-предлинные столы, выкрашенные чёрной краской, а за ними – длинные-длинные, в целый ряд узкие скамейки; так что я понимаю, что значило ныне ставшее условностью выражение «на студенческой скамье». Возможно, скамейки так и жили тут с XVIII века. А что им сделается? Это современная мебель разваливается «от взгляда», как выражалась моя давняя компаньонка.

Можно ли делать «вечные» вещи? Технически – разумеется. Но чтобы такие вещи стали нормой, потребуется совершить ни много ни мало – революцию. В наименьшей степени промышленную: современная промышленность способна производить любые вещи. Совершить потребуется - социальную, культурную революцию. Быть может, религиозную Реформацию.

Современный капитализм заточен на получение прибыли от сбыты мириадам потребителей. Только непрерывность этого процесса обеспечивает вращение колёс капитализма. А чтобы это происходило, нужно, как минимум, две вещи: 1)чтобы потребитель непрерывно жаждал новых покупок и 2)чтобы себестоимость товаров была как можно ниже. Для первого используется система оболванивания населения через систему образования, СМИ и тотальную рекламу, что превращает взрослых людей в психологических дошколят, непрерывно жаждущих новых игрушек и не имеющих никаких интересов кроме тех, которые полезны хозяевам жизни. Они, хозяева, научились формировать желания, потребности, чувства.

А чтоб вещи были дешевле, постоянно «рубят косты», выражаясь профессиональным жаргоном, т.е непрерывно понижают себестоимость. Что в результате получается товар, живущий «от пятницы до субботы» - оно и лучше: развалится – новый купят.

А теперь вообразите: все товары – долгоживущие. Притом дорогие. Купил холодильник – и на 40 лет свободен. А диван и покупать не надо: от деда остался. И чем же будет жив человек? Тот, что вот ещё вчера жил шопингом единым? О чём он будет думать, мечтать? В чём соревноваться с ближним своим? Потребуется какая-то иная шкала достижений. Сегодня её нет. Сегодня соревнуются в уровне потребления: кто смартфонами меряется, кто дизайном виллы, но площадка одна – потребительская.

Средневековый человек искал спасения для будущей жизни, которая казалась ему единственно подлинной. А жизнь нынешняя – лишь подступом к той. Сегодняшний человек в будущую жизнь верит слабо, потому стремится повеселее и позабористей пожить в настоящей. Чтобы вернуться к долгоживущим вещам, человечеству придётся поднять глаза от корыта и вновь научиться глядеть в небо. Это трудно.

Можно ли провести такую революцию «в отдельно взятой стране»? Не отгородившись от стран безудержного потребительства – нельзя. Потребительство легко, оно базируется на худших сторонах человека, потому всегда будет соблазнительно.

Но перспектива – за долгоживущими вещами и за непотребительскими ценностями. Если человечеству суждено выжить, его ждёт Новое Средневековье, в котором именно так и будет.
рысь

ОФИСНЫЕ СИДЕЛЬЦЫ ИЛИ РАБОТНИКИ НАРОДНОГО ХОЗЯЙСТВА?

Популярный образовательный портал МЕЛ рассказал о главных инициативах нового министра образования. Материал так и называется: «5 доводов Ольги Васильевой , почему нам нужно вернуться к советской школе». В принципе нельзя сказать худого про принципы Васильевой: 1) нравственное воспитание; 2) единый стандарт; 3) трудовое воспитание; 4) ученические производственные бригады; 5) уборка в классах.

Все инициативы – хорошие. Но определить, это ли надо делать, или что-то другое, идти вперёд или радикально повернуть назад – к замечательной советской школе, которая кажется нам тем более лучезарной, чем больше мы от неё удаляемся, - вот на все эти вопросы никакого вразумительного ответа дать нельзя. Вернее, любой ответ будет абсолютно произволен и беспочвен. Почему? А вот почему.


Понимая необходимость изменений и приступая к реформе, нельзя в первую очередь задаваться вопросом: «Что делать?».

При начале реформ первым вопросом всегда должен быть: «Чего мы хотим?». Это очень сложный и болезненный вопрос. Даже в маленькой индивидуальной жизни ответить на него бывает очень трудно. Многие люди просто боятся его даже поставить, всячески забалтывают. Без ответа на этот вопрос никакое достижение, никакое движение вперёд невозможно. Это как «пойди туда не знаю куда». Ответ должен быть ясным и предметным, образ результата – зримым и осязаемым. Чем яснее образ результата – тем больше шансов достичь цели.

Второй вопрос, не менее, а то и более болезненный, чем первый, - это: «Что происходит в моём хозяйстве?». Отдать себе искренний отчёт в том, как обстоит дело, - очень трудно. Не интеллектуально – эмоционально. Прямой взгляд на вещи очень труден и мало кому свойствен. Эту работу нельзя поручить всякого рода экспертам, аналитикам и прочим персонажам, которых нанимают, порой за большие деньги, чтобы заболтать вопрос и укрыть от самого себя неприятную реальность. Тяжкую работу понимания происходящего должен выполнить первый руководитель. Первое лицо организации. Детали, конечно, придётся прояснять с помощью помощников, но картину первый руководитель должен нарисовать в своём сознании сам. Если для этого нужны эксперты или иные мудрецы – это повод задуматься: а может, они пускай и правят, а главный начальник чем иным займётся?

Когда на эти два вопроса получены ясные и искренние ответы, иногда может случиться чудо. Может статься, что ответ на вопрос: «Что делать?» - придёт сам собой. Это показатель того, что вы правильно проработали два первых вопроса. Ну а дальше – за работу, товарищи! Не спи, вставай, кудрявая!

Применительно к наробразу первый вопрос таков: кого мы готовим? Для какой деятельности? Все эти «компетенции», вся эти гигантская болтовня об инновациях и конкурентоспособности – всё это призвано не прояснить, а затемнить истину. Чем они потом, когда вырастут, будут заниматься? Они будут работниками народного хозяйства или офисными сидельцами? Они будут создавать это народное хозяйство, изобретать новое или выполнять указания иностранных господ? Тех самых «иностранных инвесторов», которых мы безуспешно призываем уж четверть века?

Ответить на этот вопрос, находясь лишь на почве наробраза, - нельзя. Вообще, никакая проблема не решается на том уровне, на котором она возникла: решение всегда лежит на более высоком уровне. Нужно понять, каковы планы и намерения государства? Мы собираемся проводить индустриализацию? Если да – нам нужны под неё кадры.

Если нет - и проблемы никакой нет. Тогда мы свободны, как ветер. Можно заниматься чем угодно. Хоть астрономией, хоть астрологией: для житейской практики их ценность примерно равна.

Но всё-таки хочется верить, что наша цель – подготовить кадры развития. Нам надо иметь достаточно инженеров, техников и рабочих, агрономов, зоотехников, чтобы сделать страну экономически независимой, передовой, производящей большинство товаров внутри своей территории. Я не обсуждаю эту задачу – я просто предполагаю, что она поставлена.

Теперь надо разобраться: а что происходит в наробразе сегодня? Сегодня происходит вот что. До 9-го класса дети так-сяк учатся по единой программе. А дальше – начинают готовиться к ЕГЭ по нескольким предметам. Иногда официально – в специализированных классах, лицеях и т.п. , а иногда с помощью репетиторов, курсов и т.п. В итоге к концу 11-го класса ученики добредают до конца школы, освоив ТРИ предмета. Я говорю о хороших, старательных, добросовестных учениках, которые собираются поступать в хорошие заведения, где требуются высокие баллы ЕГЭ. Все иные преподаваемые дисциплины они воспринимают как жужжание назойливой мухи, отвлекающей от дела. Нынешние 10-й и 11-й классы – это пускание по ветру громадных денег. Училки бубнят, школяры либо играют в телефончики, либо выполняют задания по профильным предметам.


Впрочем, и те, кто вообще ничего не учит и не стремится к знаниям никакого рода, тоже кое-как что-то сдаст и в какой-нибудь вуз поступит: число вузовских мест практически равно поголовью выпускников школ. Эти вузы играют роль своего рода детского сада, только не для дошколят, а для взрослых, они осуществляют некоторую социализацию молоняка, дают отмазку от армии и отдаляют на 4-5 лет момент появления молодого человека на рынке труда. По большей части вузы нынче гуманитарные, к делу не приложимые.

Что делать? Теперь всё становится ясно до прозрачности. Закрыть 9/10 гуманитарных специальностей или перевести их в статус народных университетов культуры. Дети получают единое базовое образование 8-9 лет, затем уходят из школы и идут в специальные учебные заведения: техникумы, ПТУ. После них процентов 10-20 поступают в вузы. Вузы только бесплатные, очень трудные. Не справляешься – вылетаешь. А справляешься – тебе ещё и стипендию платят.

Потрудившись увидеть всю картину наробраза так как она есть, руководитель немедленно поймёт, что ЕГЭ или не ЕГЭ – это, в сущности, мелочи. Не об этом сейчас надо думать.

о том же: http://portal-kultura.ru/articles/obozrevatel/152973-ege-proshchalnyy-poklon/
рысь

ПРЕКАРИАТ - ДИТЯ УПАДКА

Недавно повстречала приятельницу детства. Стали вспоминать, кто что и кто где. И оказалось вполне обычное, что никого сегодня не удивляет: ни один из наших друзей не работает по специальности. Даже не обязательно по специальности, полученной в вузе – просто хоть по какой-нибудь определённой специальности. Все где-то сидят, что-то делают, что и назвать-то затруднительно: кто торгует, кто в офисе… Почти невозможно вспомнить кого-то, кто делал что-то определённое в жизни, совершенствовался, становился мастером, приобретал известность в профессиональной среде, обрастал учениками – независимо от того, профессор ты или фрезеровщик. Такое было характерно для поколения наших родителей, а мы – те, что сегодня понемногу начинают выходить на пенсию, в своей жизни попробовали и того, и этого, иные даже изловчились заработали какие-то деньги, но профессионалами не стали. Кто стал – это редкость, исключение из исключений.
Кем мы стали? Никем
Да, наше поколение переехала пополам капиталистическая революция 91-года. До неё мы не успели сформироваться, а после – развалилась вся жизнь и пришлось как-то барахтаться.
Но вот что интересно: и поколение наших детей – ровно в таком же положении: и то, и это, одних высших образований у кого два, а у кого и все три, многие кандидаты каких-то там наук, а по существу – пшик. Перекати-поле. То, что в старину называлось «лицо без определённых занятий».
Любопытно, что и разницы-то особой между обладателями разных дипломов и тех, у кого их нет – как-то не наблюдается.
Не только у нас так - очень сходная картина в тех странах, с которых мы привыкли брать пример. Мои бывшие итальянские сослуживцы, а паче того – их дети, ровно в таком же положении. Какие-то обрывки работ: недолгие, неопределённые, невнятные, бесперспективные.
Оно и понятно: на протяжении последней четверти века исчезало и сегодня почти вовсе исчезло понятие профессии. Кто-то утратил свою профессию, кто-то – не приобрёл, в итоге все не профессионалы, а…- кто? Да так как-то… Для этого «так как как-то» даже слово придумано: прекариат. Слово склеено из двух: proletariat на precarious. По-английски это значит ненадежный, сомнительный, опасный, рискованный, шаткий, непрочный, случайный, нестабильный, неустойчивый.
Такие вот работнички – невнятные и ненадёжные. Вроде тех, о которых часто рассказывает мой сын, владелец маленького строительного бизнеса. Сначала они слёзно просят денег на проезд от места жительства, а получив – почасту исчезают, иногда прихватив что-нибудь из электроинструмента. Рассказывает сын в самых юмористических тонах, но дело-то серьёзное, не юмористическое.
Слово «прекариат» начали употреблять социологи ещё в 80-е годы ХХ века для самых неквалифицированных трудящихся, чьё социальное положение шатко и невнятно, вроде сезонных рабочих. Но с годами шаткость и невнятность расползлась и охватило собой почти что весь рынок труда.
Об этом явлении сейчас много говорят. Есть даже ставший почти классическим труд - Гай Стэндинг «Прекариат – новый опасный класс», опубликованный в 2011 г. (The Precariat: The New Dangerous Class).
«Пора осознать проблему мирового прекариата, и как можно скорее. В нем зреет недовольство и обеспокоенность», - пишет автор.
«Помимо незащищенности труда и незащищенности общественного дохода прекариату недостает самоидентификации на основе трудовой деятельности. Поступая на службу, эти люди занимают должности, менее перспективные в плане карьерного роста, без традиций социальной памяти, они не дают возможности почувствовать свою причастность к трудовому сообществу с устоявшейся практикой, этическими и поведенческими нормами, не дают чувства взаимной поддержки и товарищества».
«В 1960-е годы, - рассказывает Стэндинг, - типичный работник, выходящий на рынок труда в промышленно развитой стране, мог ожидать, что до наступления пенсионного возраста сменит четырех работодателей. В условиях того времени имело смысл отождествлять себя с фирмой, в которой он работал. В наши дни это было бы большой глупостью. Сейчас типичный работник – вероятнее всего, женщина – может рассчитывать на то, что сменит девять работодателей, прежде чем достигнет тридцатилетнего возраста. Такова степень изменений, которые несет с собой гибкость численности». Гибкость численности – это значит: чуть уменьшилась работа – увольняю, чуть увеличилась – нанимаю. Правда, никакого приличного работника так вот вдруг не наймёшь, ну зато дёшево и сердито.
По расчётам автора, четверть взрослого населения самых что ни наесть приличных стран относится к прекариату. Марин Ле Пен в своей недавней книжке «Во имя Франции» говорит, что одна треть работ, производимых во Франции, делаются силами таких вот трудящихся, что перебиваются на птичьих правах. И это не так уж много: в Южной Корее, есть данные, таких половина.
Прекарии страдают оттого, что Стэндинг называет "Четырьмя "A". Первая "А" - anxiety - тревога из-за неопределенности. Вторая "А" -alienation – отчуждение из-за необходимости заниматься не тем, чем хочется. Третья "А" - anomie– невозможность самоидентификации из-за разрыва социальных связей. Четвертая "А" -anger – злость - результат предыдущих трех "А".
Кто мы? Зачем мы?
У прекариата нет внятного самосознания и даже устойчивого самоощущения. Кто я? Каково моё место в жизни? Что я значу и значу ли я вообще что-нибудь, или я просто пыль, гонимая ветром? Все эти неловкие вопросы в большинстве случаев остаются без ответа. Вернее, хозяева дискурса дают на них утешительные ответы, слегка купирующие боль бессмыслия. Вроде таблетки анальгина при зубной боли.
Перво-наперво мастера агитпридумок говорят: так всё и должно быть. Профессия – это прошлый век. Даже детей в школе сегодня учат: ты должен быть готов к тому, что переменишь в жизни множество профессий. Сегодня полагается быть мобильным, динамичным, смело принимающим вызовы времени. Это в совке голимом восхваляли рабов системы, у которых было всего две записи в трудовой книжке: «Принят учителем школы № такой-то (слесарем-инструментальщиком п/я № такой-то) – уволен в связи с выходом на пенсию». Теперь не те времена! Сегодня человек постоянно стремится к лучшему, конкурирует, подстраивается под требования рынка. Едва поступил на работу – тут же начинай рассылать резюме во все концы в поисках нового места. Для писания резюме даже курсы особые есть; это, пожалуй, единственный профессиональный навык, которым обладает большинство современных работников. Какая ещё лояльность компании? Это прошлый век, отсталость. Сегодня человек постоянно должен находиться в поиске работы: это рынок, детка! Помню, в 90-е годы была широко распространена такая мудрость, которую выдавали за американскую и, следовательно, непререкаемую: работать в одном месте и по одному профилю больше четырёх лет нельзя. Иначе ты – лузер. За четыре года ты уже всё получил, что мог с данного места. Но четыре – это ещё ничего. Большинство трудящихся, которые нанимаются к нам в компанию, до этого работали на одном месте от полугода до полутора. (Впрочем, у нас они, по странности, задерживаются, что не совсем типично).
«Проповедь гибкости учит людей, что неизменность – враг гибкости. Опыт Просвещения говорит нам о том, что человек сам должен определять свою судьбу, а вовсе не Господь Бог и не силы природы. Прекариату говорят, что он должен соответствовать требованиям рынка и все время приспосабливаться.
Смещение в сторону временного труда – примета глобального капитализма», - пишет Стэндинг.
Рынок в руководящей картине мира – это некий абсолют, который не полагается обсуждать, а можно только лишь стремиться ему соответствовать. Кто соответствует - тому респект и уважуха; правда, чисто словесная. Современный мир вообще наладился решать свои проблемы словесно. Не смогли адаптировать мигрантов – объявили мультикультурализм. Не смогли решить проблемы негров – переименовали их в афроамериканцев. Всё, что есть, велено почитать нормальным и даже почтенным. Не соответствуешь новым трендам – значит, ты лузер. А лузерство полагается скрывать, как дурную болезнь.
В современном мире всё больше проблем решается словесно – переименованием неприятных явлений в приятные или хотя бы нейтральные.
Зато какие титулы создала глобальная рыночная экономика! Мелкого торговца, который от безнадёги завёл лоток между дверями крытого рынка, называют предпринимателем. Выбивалку накладных на складе – менеджером, а то и старшим менеджером. Интеллигентного бедолагу, перебивающегося рекламными статейками вперемешку с переводами невесть о чём – именуют иноземным словом «фрилансер». Многие занятия, которые в прежние времена были подработкой в свободное время, превратились в занятия единственные и в высшей степени ненадёжные. Например, в прежнее время некоторые преподаватели подрабатывали репетиторством, но всё-таки главным их делом было преподавание в школах и в вузах, с чем они связывали свою профессиональную и социальную идентичность. Теперь всё иначе. Теперь наметился своего рода «замкнутый цикл»: девушка долбит у репетитора английский, триумфально поступает в какой-нибудь лингвистический университет, пять лет там учит тот же английский, чтобы потом стать домашней долбилкой, потому что никакой внятной работы ей не светит.
У прекариата нет внятного самосознания и даже устойчивого самоощущения. Кто я? Каково моё место в жизни? Что я значу и значу ли я вообще что-нибудь, или я просто пыль, гонимая ветром? А может, я всё-таки современный амбициозный профи международного уровня: мне ведь переводик из Канады подкинули…. Все эти неловкие вопросы в большинстве случаев остаются без ответа. Вернее, хозяева дискурса дают на них утешительные ответы, слегка купирующие боль бессмыслия. Вроде таблетки анальгина при зубной боли.
А кому таблетка не помогает – пригодится примочка.
Бренд – примочка для самооценки
Бренд – это относительно долго живущая и хорошо узнаваемая марка товара. Но не только. Бренд – это ключевое слово эпохи. Сейчас говорят о создании личного бренда, т.е. бренда из себя самого. Проводятся семинары «Формирование личного бренда» (я, правда, никогда не участвовала в таком семинаре). Логично: человек давно уже стал товаром, так почему ж ему не стать брендовым товаром? Ведь современный потребитель стремится покупать только брендовые товары.
Брендовый товар стоит в разы больше товара no name при ровно тех же потребительских (и всех прочих) свойствах. В большинстве случаев их и изготовляют-то на одной и той же китайской фабрике. А уж компоненты для всех них – вне сомнения, «из одной бочки наливают». Но тем не менее – брендовое стоит в разы дороже. Это уж поверьте работнику торговли со стажем.
Разумеется, сами торговцы оспаривают идентичность брендовых и небрендовых товаров, но делают это всё менее настойчиво, скорее ритуально, по привычке. Сейчас вообще всё меньше разговоров о реальных физических свойствах товаров. Какая, в самом деле, разница тепла ли куртка, если такую носит сам Дима Билан? О физических свойствах товаров пекутся только в самой низкой нише: об этом говорят разве что с бабульками на рынках да в подземных переходах. А пригламуренной публике подавай марку и престиж.
Сегодня всё меньше рекламы, упирающей на реальные свойства рекламируемых предметов (сладкий, вкусный, тёплый, быстрый) – это прошлый век. Сегодня говорят о «правильном пиве», о будущем, которое «зависит от тебя» - т.е. о предметах виртуально-престижных. Кому охота пить неправильное или не контролировать своё будущее? Вот именно! Значит, надо покупать.
Именно поэтому производители предпочитают вкладываться гораздо больше в бренд, чем в реальный товар. Ощущение такое, что товар – всё больше превращается в докучный придаток к бренду. Успешные предприниматели – это те, кому удалось реализовать такую схему: раскрутить бренд, а потом продать его. И отдыхать. И это логично. Раскрученный сильный бренд стоит в наши дни гораздо больше, чем фабрика, производящая соответствующие товары. Фабрика, производившая когда-то сковородки и пр. под маркой «Тефаль» давно закрылась, сама фирма, кажется, разорилась. А бренд – продан. И продолжает жить и зарабатывать деньги своим хозяевам.
Брендируется в наши дни буквально всё. Включая такие вещи, которые вроде бы представляют собой чистую функцию, вроде швабры, унитаза или кастрюли. Тем не менее, и в этой области есть свои фавориты и аутсайдеры престижа. Однажды я познакомилась с одной гламурной дамой и оказалась у неё дома. ВСЕ предметы в ванной и на кухне у неё были самых дорогих брендов. Заметив, что я задержала на чём-то взгляд, она прокомментировала: «Я стараюсь, чтобы всё, к чему прикасается моя рука, было самой хорошей марки».
Современный человек, когда покупает, платит не за свойства товара, а за прирост самоуважения, самооценки. В какой-то мере так было и раньше, но сегодня это явление разрослось и стало ведущим и глобальным.
Почему именно сегодня людям так исступлённо нужен бренд?
Это суррогат уважения. А уважение человеку очень нужно, нужно ощущение какой-то своей значимости, ценности. Без этого невыносимо жить. Недаром выпивохи выясняют вечный вопрос: «Ты меня уважаешь?». Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке: уважения хочется каждому, но на трезвяк об этом помалкивают.
А за что его уважать-то – безвестного офисного сидельца, песчинку гонимую ветром? Да и кто будет уважать? Его и знать-то никто не знает. Он живёт в маленькой клеточке блочной громады, не зная ни соседей, ни жителей своей улицы – никого. Он не принадлежит ни к какому сообществу по месту жительства – это факт известный-преизвестный. По месту жительства он просто ночует: недаром районы блочных громад прозваны спальными. Он мотается на работу, отдавая транспорту изрядную часть своих силёнок, но и работа редко даёт толику уважения. Прежде всего, для огромного большинства работа эта – нечто случайное и временное. У него чаще всего и профессии-то никакой нет, разве что диплом какого-нибудь «финансово-юридического». Посидел здесь – пошёл туда. А ведь хочется, чтоб уважали, чтоб ты принадлежал к какому-то кругу, сообществу, и не к абы какому, а к кругу ценных и значимых. Уважали чтоб…
И тут на помощь приходит бренд. Приходит на мягких лапах, под видом друга. Как алкоголь, как «прозак». «Купи Х, - шепчет бренд – и тебя будут уважать». И он покупает. В первую очередь, разумеется, наш герой сам себя начинает больше уважать, потому что другим-то на него наплевать. «Мало того, - шепчет бренд, - ты будешь принадлежать к кругу избранных, которые тоже покупают Х. Ну, пускай не избранных, но всё-таки и не завалящих. Не замухрышек-нищебродов-замкадышей. Ты уже не один – ты с нами. С этими, у которых Х.»
Это даёт надежду. На что надежду? Ну, что парень, имеющий ЭТО, не может затеряться в жизни. И в конечном итоге всё будет Кока-Кола. А надежда она, сами знаете, дорогого стоит.
Это тоже своего рода болезненная приспособительная реакция к ужасу пустопорожней жизни – без смысла, без цели, без осознания себя.
Вот зачем нужен человеку бренд.
Прекариат: другой ракурс
Гай Стэндинг, как и большинство авторов, рассматривает прекариат с позиции, так сказать, охранительной: прекарии, по его мнению, того гляди взбунтуются и разнесут существующий порядок в щепки. Поэтому-де нужно реализовать концепцию безусловного основного дохода, то есть гарантированного государством денежного довольствия каждому гражданину. Попросту говоря, превратить временных и невнятных, но всё-таки работников во вполне легальных тунеядцев - прямой аналог римских пролетариев эпохи упадка, которым от казны полагались хлеб и зрелища.
Нельзя исключать такой исход: им, словно марксову пролетариату, нечего терять: от глобального пирога их отодвинули. Но в отличии от того пролетариата эти люди разобщены, плохо понимают происходящее и постоянно влекомы смутной надеждой: вот-вот что-то получится, куда-то устроюсь, разбогатею… А не устроюсь – сам виноват, не вписался в рынок. Так что этот класс, похоже, ещё долго не станет «классом для себя», выражаясь в марксистских терминах.
О прекариате много пишут в аспекте социально-сочувственном: как бедолагам солоно приходится. Вот и Ле Пен в числе прочих социальных проблем указывает на то, что «число краткосрочных работ дошло до тридцати процентов». Кстати, это не такая уж гигантская цифра: в Южной Корее, как пишет Гай Стэндинг в своей книжке, более половины всех трудящихся заняты на временных, «нерегулярных» работах.
Но у явления прекариата есть и другой важный аспект. Они, эти горемыки, - мощное орудие деградации всех сторон жизни. Они – неумехи. Не по своей вине, но факт остаётся фактом: неумехи. При том, что слово «профессионал», «профессиональный» - с языка не сходит – неумехи заполняют всё жизненное пространство. Уровень исполнения работ – любых – всё ниже, и он катится под уклон.
Найти сегодня знающего специалиста и умелого работника - невероятная удача. С кем ни поговори – от домохозяек до предпринимателей – все вздыхают и разводят руками: невозможно найти умелого человека. Если вдруг встретишь – считай, повезло; не всякому такая везуха выпадает. Умелого в чём? Да в чём угодно: от поклейки обоев до преподавания математики в школе. Директор школы, где учится моя дочка, печалится: никакими силами невозможно найти умелого педагога. При этом зарплаты учителей в Москве – приличные. Дело не в зарплате.
Работник космической отрасли недавно признался: непонятно, что будет, когда вымрут старики, которые ещё что-то умели. И дело тут не чисто в деньгах. Дело в том, что человек должен быть настроен на работу, а не на то, чтобы пересидеть, пока не подвернётся что-то позабористей. Человек заурядных способностей и даже неважной подготовки может научиться – если стремится к результату и верит в своё дело. Но для того, чтоб научиться – надо вложить в дело время жизни. По-другому не выходит. Существует представление, что специалистом человека делают 10 000 часов, отработанных по специальности. Не трудитесь считать: это пять лет полновесной работы на полный рабочий день. И кто может этим похвастаться? Даже если он и отсидит пять лет на одном месте (что не типично), рассылая резюме туда-сюда – будет он вкладываться в эту работу? Скорее всего – нет. Так оно и оказывается на самом деле.
Вообще, распространённое представление, что-де заплати больше – и человек будет хорошо работать, - неверно. Человек работает ровно так, как умеет. Если не умеет – толку от него не добьёшься, сколько ни плати.
Отсюда становится до прозрачности ясно, почему образовательные реформы имеют столь бледный, а часто и прямо смехотворный вид. Кого мы собираемся готовить? Для какой цели? Ах, образованного человека? Для чего – для светского small talk’ a? Если б мы готовили работников народного хозяйства, тогда можно было бы обсудить и прийти к выводу, чему и как учить, а так, как сейчас, - невозможно. В принципе. Эта задача не имеет решения, как пойти туда не знаю куда.
Скажу больше. Если бы каким-то непостижимым образом наша школа – средняя и высшая – начала замечательно, превосходно, лучше всех в мире учить, школяры не стали бы учиться. Буквально по старинному студенческому присловью: «Ему давали хорошее образование, но он его не взял». Не возьмут они! Потому что они поступают и учатся – ни для чего. Просто так учатся – чтоб продлить счастливое детство, потому что родители велели, потому что все так делают, потому что иначе возьмут в армию. Но вовсе не затем, чтобы научиться чему-то и ЭТО делать. Они же видят, как всё устроено в жизни, как работают их родители и знакомые. Так чего ж суетиться-то лишний раз, когда по специальности никто не работает? Да и нет её, по сути дела – специальности, так, запись в дипломе. Конечно, всегда есть исключения, встречаются люди, бескорыстно любящие знание, но я говорю о массовых процессах.
Теперь я перехожу к самому увлекательному вопросу: что со всем этим делать?
Я уже писала, что мы – наша страна, наш народ – находимся накануне больших перемен. Они висят в воздухе. В порядке дня стоит переход от разрушения – к созиданию, к творчеству новых ценностей. Не делить нефтяные доходы, а создавать передовую промышленность и сельское хозяйство, достойные нашего народа и нашей страны. Это вчерашний день – говорите? Сейчас экономика знаний? Ну что ж, знания так знания. Правда, по утрам отсталый народ на хлеб не знания намазывает – всё сыр с маслом норовит. Но знания, конечно, очень нужны. Для того, чтобы наладить производство в стране всего того, что требуется народу. Для такой большой страны, как наша, это вполне реалистичная задача.
Как только мы перейдём от разрушения и латания дыр на живую нитку – к созиданию и развитию, перед нами во весь рост встанет проблема кадрового дефицита. Да что дефицита – голода. Это будет самая-самая серьёзная проблема. Что кадры решают всё – это абсолютная истина, которой проникается любой, кто берётся сегодня за любое практическое дело. И каждый, кто берётся, немедленно осознаёт, в какой кадровой пустыне он находится. Ну что ж – надо выбираться.
Намечу некоторые важнейшие пути.
* Мобилизационная экономика: государство берёт в свои руки профессиональную подготовку всех уровней. Надо относиться к этому как к важнейшему общегосударственному делу. Готовить нужно тех, кто нужен, а не филолого-политологов. 9/10 гуманитарных специальностей закрываются или переводятся в статус народных университетов культуры.
* Обучение происходит строго за казённый счёт с выплатой стипендии, на которую можно прокормиться. Обязательное распределение после вуза. Хорошо, если при поступлении человек (примерно) знает, куда его пошлют. Для многих гарантия рабочего места – огромная радость и облегчение. Сколько времени должен отработать человек по распределению? Мне кажется, не менее пяти лет: именно за эти пять лет человек становится специалистом, врастает корнями в своё дело. Очень вероятно, что он так и останется там, куда его послали.
Принцип: лучше учишься – лучше распределение. Любопытно, что такой принцип распределения выпускников юнкерского училища описан в повести Куприна «Юнкера». Таким же он был в 50-е годы, когда мой отец заканчивал институт. Он был отличником, и ему предоставлялось выбрать из полного списка вакансий, и он выбрал Коломенский машиностроительный завод. Все студенты были ранжированы по успеваемости и выбирали себе место в порядке убывания успехов в учёбе. Мне кажется, это просто, практично и справедливо. И тогда, надо сказать, люди подлинно учились – просто потому, что видели ясную перспективу. Кстати, родители рассказывали, что уклоняющегося от распределения могли водворить на место едва не с милицией. Но среди их знакомых таких не было: распределение ощущалось как норма жизни – а как иначе-то?
Любопытно, что кое-где сегодня робко начинают заводить такой порядок. Приятель моей дочки, такой же выпускник школы, как она, живущий в Нижнем Тагиле, намеревается поступать в педагогический институт. Местные власти считают, что в школах недостаточно мужчин, и стимулируют поступление мальчиков в педвузы. Я не знаю всех условий, но знаю, что участник этой программы должен потом отработать пять лет там, куда пошлют. Но это всё точечные инициативы, а нужно, чтобы это стало нормой.
Вообще, пора сделать так, чтобы отъезд в дальние края по распределению стал нормой жизни. Это нужно пропагандировать, воспевать, романтизировать, ну и стимулировать материально, конечно. Нынешнее поколение молодых, уверена, воспримет это дело с энтузиазмом. Нам надо осваивать нашу землю, а не жаться к городам-миллионникам. Очевидно, что для такого дела нужен народнохозяйственный план. Что такое план, напомню: это задачи, сроки, ресурсы, ответственные, увязка с другими планами. План не имеет ничего общего с национальными программами, дорожными картами и т.п. – это другой жанр.
* Основной массе – среднее специальное образование.
Если сейчас стоит задача как можно дольше учить молодёжь, чтобы она не бузила и была вроде как при деле, то при переходе к созидательной экономике, потребуется, напротив, сделать так, чтобы люди начинали работать не в 23 года, а в среднем лет в 20. Это вполне возможно, если люди в своём большинстве будут получать среднее специальное образование Что это значит – я об этом много писала. Высшее образование должны получать процентов десять, но это должно быть подлинно высшее образование, направленное на производство новых знаний. То, что касается использования знаний уже имеющихся, - это всё компетенция среднего специального образования. Таких работ в народном хозяйстве больше всего.
*Было бы очень полезно поощрять и поддерживать профессиональные «династии», чтобы дети получали профессии своих родителей и продолжали их дело. Это очень улучшает качество трудовой подготовки. Вырастая в атмосфере определённой профессии, ребёнок уже с детства впитывает многое из того, что другой получает гораздо позднее, с помощью трудного опыта, а то и вовсе не получает. Не зря говорят, что хороший врач – это врач в третьем поколении; наследуют обычно профессии военного, дипломата. Человеку со стороны освоить их не так-то просто.
Не случайно в Средние века, да и позднее, профессии наследовались. Замкнутые профессиональные корпорации, цеха, отсутствие конкуренции помогало выработке качества труда, той самой умелости, которая восхищает нас при взгляде на старинные изделия. У нашего народа не было этого опыта, потому качество труда было всегда ниже. Наша поневоле торопливая, скомканная индустриализация не выработала массовый тип умелого работника, мастера (хотя, конечно, они были). Советское руководство это понимало: отсюда все эти «пятилетки качества». Понимать понимало, но до результата не довело, а потом всё и вовсе пошло прахом. Теперь придётся начинать даже не с нуля, а с большого минуса.
Назад в будущее?
Я не раз писала, что система жизни, которая ждёт нас на выходе из нынешней смуты и вообще на выходе из капитализма, будет, скорее всего, похожа одновременно на Средневековье и на советский социализм в его основных моментах. Для Средневековья характерно сословное строение общества. Когда-то сословия родились из практической потребности – как средства разделения труда. Занимаясь трудом определённого рода, люди достигали в нём виртуозности. Мне думается, что-то подобное в каких-то формах было бы полезно и сегодня. Если мы хотим отстроить страну и двинуться вперёд, нам потребно определённое «закрепление кадров» - географическое и социальное. Чтобы народ в целом стал умелым и производительным, нельзя, чтобы люди вот так беспрепятственно порхали по жизни: нынче я то, завтра это, а в итоге – ничего. Конечно, талантливые люди всегда выходили за рамки своего сословия, класса и даже предначертанной судьбы, но среднему человеку, каких абсолютное большинство, - это большое облегчение ничего не выдумывать, а идти по предначертанной дорожке. И большая польза для всего народа.
Любопытно, что в 1907 г. о том же самом писал известный тогда публицист Михаил Меньшиков. Писал он под впечатлением революции, но мысль его выходит за рамки непосредственной злобы дня и, как мне кажется, обращена к будущему. Сделаю значительную выписку: оно того стоит.
«В средние века европейское общество сложилось органически, как всякое живое тело, то есть по трудовому типу. Общество было сословно, но сословия были не пустые титулы, как теперь, совершенно бессмысленные, а живые и крепкие явления. Сословия были трудовыми профессиями, корпорациями весьма реального, необходимого всем труда. Дворянство было органом обороны народной, органом управления. Оно действительно воевало. Рождаясь для войны, оно часто умирало на войне. Духовенство действительно управляло духом народным; доказательство — глубокая религиозность того времени и уважение к священству. Купечество торговало и ничем другим не увлекалось, ремесленники занимались ремеслами, земледельцы — земледелием. Как живое тело, общество было строго разграничено на органы и ткани, и при всем невежестве и нищете, зависевших от других причин, этот порядок вещей дал возможность расцвести чудной цивилизации, при упадке которой мы присутствуем.
Упадок строения общественного начался очень давно. Почти за сто лет до революции рыцари и судьи народные превратились в придворных — трагическое призвание их подменилось светским распутством и бездельем. Духовенство потеряло веру в Бога. Среднее сословие, продолжавшее работать, выделило нерабочую корпорацию софистов, которые с Вольтером и Руссо во главе подожгли ветхую хоромину общества. Отказ столь важных органов от работы, извращение сословных функций повели к истощению самого туловища нации — крестьянства. Голодные ткани рассосали в себе атрофированные органы — вот сущность революции. Народ втянул в себя ненужные придатки и старается переварить их, чтобы создать новые. Разве не то же самое идет и у нас?
Что могло бы спасти Россию, это возвращение не к «старому порядку», каким мы его знаем, а к старому порядку, какого мы не знаем, но который был когда-то. Спасти Россию могло бы устройство общества по трудовому типу. Надо вернуть обществу органическое строение, ныне потерянное. Надо, чтобы трудовое правительство постоянно освежалось и регулировалось трудовым парламентом, то есть представительством трудовых сословий страны. Надо, чтобы нелепые нынешние сословия, фальшивые и бессмысленные, были заменены действительными сословиями, то есть, как некогда, трудовыми профессиями, и чтобы эти профессии — подобно органам и тканям живого тела — были по возможности замкнутыми. Необходимо всему народу расчлениться на трудовые слои и чтобы все отрасли труда были настолько независимыми, насколько требует природа каждого труда. Начинать нужно с главного очага революции — с бессословной школы».
Не следует понимать мысль Меньшикова чересчур буквально, как инструкцию. Но большая правда в его мысли есть.
Когда-то Шарль де Голль сказал: «Сталин не ушёл в прошлое - он растворился в будущем!» Точно так, мне кажется, и трудовые корпорации: они тоже не ушли в прошлое, они – дело будущего. И в них - залог будущих успехов нашего народа. Его шанс из прекариата превратиться в тружеников и умельцев.
рысь

БУДЕТ ЛИ В 17-М ГОДУ РЕВОЛЮЦИЯ - часть 2

ЧАСТЬ 2

ЧТО У ИСТОРИИ СТОИТ В ПОРЯДКЕ ДНЯ?

Сегодня достигло огромного накала противоречие между внешней и внутренней ролью России. В той или иной мере такое противоречие было и прежде. Сегодня оно стало особенно вопиющим. Историк В.Э. Баргдасарян не без остроумия назвал сегодняшнюю Россию «государством-оксюмароном»: патриотическая риторика + либерально-космополитическая система, а главный эксперт по экономике – Высшая школа экономики, проводящая позицию наших геополитических противников.

Кто-то прогрессивный и рациональный наверняка скажет: ну и нечего соваться в великие державы, ежели нет на то сил и возможностей. Вот и надо быть сырьевым придатком, если ни на что другое не способен. Мне кажется, это ложный выбор, не жизненный, а чисто умственный.

Роль каждой страны, равно как и любого отдельного человека, определяется не им, а дана свыше. Это – судьба, призвание. Есть большие люди, как и большие страны – не по территории, а по судьбе. Откуда человек знает, что ему надо стать большим человеком, ставить перед собой крупные задачи, куда-то карабкаться, страдать, может быть, погибнуть на этом пути? Не лучше ли занять свою удобную нишку и прожить тихую маленькую жизнь? Может быть, и лучше. Но человек (как и страна), имеющие призвание в большому, никогда не ограничатся маленьким и уютным. Здесь нет выбора, это дано свыше. Это вовсе не привилегия, это скорее задание свыше. В XIX веке говорили об «исторических нациях», т.е. нациях, оставивших след в истории и играющих в ней значительную роль. Это полный аналог «больших людей». Сейчас из политкорректности так больше не говорят, но умолчание – не есть отмена предмета или явления. Россия, безусловно, задумана Творцом как страна большой судьбы – может быть, вовсе не сладкой, даже трагической, но – большой.

Развиваться в качестве сырьевого придатка Запада наша страна не может: она может только деградировать, что и делала в последние четверть века. Те внешние признаки цивилизации и комфорта, что можно наблюдать в городах-миллионниках, так и остаются позолотой на помойке; эта позолота очень легко сходит, обнажая слегка подлатанную разруху. Меня часто упрекают за невнимание к значительным промышленным и сельскохозяйственным свершениям, которые имеют место. Свершения есть, но они носят восстановительный характер – как свершения в сельском хозяйстве, о которых упомянуто выше. «Страной, производящей машины», чем мы стали при большевиках, а потом быть перестали, сегодня мы в полной мере не являемся. Чудо-оружие и прочие чудеса производятся на импортных станках. Так что работа предстоит гигантская.

Словом, в наступающем году нам предстоит поворот от разрушительной революции к созидательной контрреволюции. «Мы долго молча отступали, досадно было, боя ждали…» . Отступать больше некуда.


Против кого будет эта революция?

Это будет схватка России со своим внутренним Западом на своей территории. Именно наш внутренний Запад хочет, чтобы Россия была сырьевым придатком. Побить его не просто. Трудно очень. Внутренний Запад – это филиал большого внешнего Запада, противостоящему нам на протяжении веков.

Выдавить внутренний Запад из своих пределов – это задача сродни изгнанию поляков из Кремля во время Смуты. Ставленники и сторонники Запада – везде. Они в госорганах, они – в СМИ и, главное, они – в умах. Это, пожалуй, опаснее всего. Силы пока не равны. Но соотношение меняется – и, как представляется, в нашу пользу.

Это видно хотя бы по тому, что сегодня наш внутренний Запад, т.н. либералы, как-то пожухли. То ли состарились, а приток новых кадров слаб, то ли большой Запад стал менее щедро кормить их материально и окормлять идейно, но так или иначе они зримо скукожились. Особенно после комических результатов, что продемонстрировали на парламентских выборах всякого рода «партии роста» и т.п. По-видимому, дело в том, что животворный источник, к которому они припадали, - либеральный глобализм – обмелел и перестал ощущаться чем-то единственным и безальтернативным.

Сегодня те, кого у нас зовут либералами, ощущаются как нечто антикварное. Как-то раз мне привелось встретиться на одном семинаре с видной представительницей этого направления, симпатичной дамой, которая мне всегда нравилась. Какую же унылую бурду она продуцировала! Я просто диву далась: дословно то же самое, что было в ходу в начале 90-х! В её выступлении было что-то винтажное, некая эстетика старины, словно в мамином кримпленовом платье, найденном на антресолях. Даже пятилетие белоленточного движения ощущается как юбилей чего-то древнего: неужто всего пять лет назад это было? А по ощущению – не менее десяти.

Я всегда была против шапкозакидательских настроений. Подлинный Запад - силён, но авторитет внутреннего Запада у нас в России - идёт по ниспадающей.

Однако обольщаться не стОит. Силён и внутренний Запад. Экономический блок Правительства как был, так и остаётся либеральным. Доколе? Почему? Когда? И каким образом? – у меня на все эти вопросы ответа нет: тут можно много и увлекательно фантазировать, но для обоснованного ответа нужна инсайдерская информация, которой у меня нет.

Вместе с тем преодолеть внутренний Запад в правительстве, парадоксальным образом, проще, чем бациллу западнизма, что живёт в толще нашего образованного и полуобразованного слоя.

Историческое несчастье нашего народа – традиционная западничество интеллигенции, соединённая со столь же традиционной фрондой. Можно сказать, «два в одном». Российская интеллигенция была создана властью, притом дважды: Петром I и Сталиным. Она не развилась исторически, не зародилась по средневековым монастырям, а прямо-таки была сконструирована «от начальства» для решения задач преобразования страны. И обе исторических генерации нашего умственного сословия вместо помощи и дельного совета власти вскоре начинали её, власть, презрительно охаивать и подпиливать её несущие конструкции. Историческую распрю русской власти с русской интеллигенцией Ключевский сравнивал с борьбой старика со своими детьми: «сумел народить, но не сумел воспитать». Это трагический фактор нашей истории – распря власти с умственным сословием - всё равно как если у человека нелады со своей собственной головой.

Фонтаном мудрости и иконой стиля для интеллигенции всегда был Запад: западная наука, философия, политэкономия – всё. Все наши руководящие учения : от марксизма до либерализма-глобализма – заёмные, не свои. Очень забавно слышать, как на Московском экономическом форуме норвежский экономист Эрик Райнерт призывает российских экономистов обратить внимание на своих собственных, российских, экономических мыслителей прошлого и найти в их трудах ответы на нынешние вопросы. Но куда там! Наши «экономы» ещё долго, похоже, будут пытаться натягивать на нашу действительность понятийную сетку сформировавшуюся на основе и для целей совершенно иной исторической, духовной, хозяйственной и психологической реальности.

Преподаватели бесчисленных «эколого-филологических» университетов, безвестные и бесчисленные копирайтеры, «писатели газет», сайтов и рекламных буклетов – все они в своём подавляющем большинстве преданные поклонники Запада, вернее, даже не Запада как эмпирической реальности (её они не знают), а некоего идеального образа, сидящего в мозгах ещё со времён Репетилова и «французика из Бордо». С реальным Западом их знакомство в лучшем случае – стажёрское, а то и чисто туристическое, или вовсе почерпнутое из фильмов и рекламно-пропагандистской продукции того же Запада. Не знают, но – любят. Притом бескорыстно. И часто в разговорах пылко отстаивают светлый образ Запада, словно состоят у Госдепа на окладе. Разумеется, это малая часть народа: жители городов-миллионников, так называемая гуманитарная интеллигенция. Их много в Москве, они когда-то ходили на Болотную – притом, подчёркиваю, бескорыстно. Так что определённый фактор они составляют. Здесь я вижу трудность – в их наивном бескорыстии. Они могут оказаться по своей неизбывной наивности на стороне противника.

Окончание завтра
рысь

НЕЧТО ЭЗОТЕРИЧЕСКОЕ

ПОВТОРЕНИЕ ПРОЙДЕННОГО

Популярнейшая мысль Гегеля, самая, наверное, известная: исторические события и лица являются дважды – первый раз в виде трагедии, а второй – в виде фарса. Сказано хлёстко, но более остроумно, чем верно. На самом деле, совсем не обязательно дважды повторяются события, иногда гораздо больше, и совсем не обязательно в виде фарса. Иногда жанр событий сохраняется.

Кто-то из известных писателей, кажется, Хемингуэй или Ремарк, высказал такую мысль: сколько б не было у тебя женщин, это будет одна и та же женщина, только имена у неё разные. Это очень верное наблюдение: мы постоянно притягиваем в свою жизнь похожих меж собой людей и сходные события. Всякий минимально наблюдательный и порядком поживший человек согласится: всё повторяется.

Причина, на мой взгляд, простая: характер человека. Судьба – это развёртывание характера во времени.

История, большая история целого народа – это тоже развёртывание характера во времени, только на этот раз характера народа. Про характеры разных народов говорить нынче не принято: зашуганные политкорректностью современные люди столь скользких тем избегают. Политкорректность велит считать всех равными и одинаковыми – вероятно, так удобнее хозяевам жизни для их гешефтов и манипуляций. Но что бы мы ни думали, народы - разные, и у каждого свой, неповторимый характер и своя особенная судьба. И именно поэтому в истории каждого народа можно увидеть удивительные цитаты из его собственного прошлого. Если, конечно, внимательно читать эту захватывающую книгу по имени история. Впрочем из прошлого приходят не только цитаты – из прошлого может иногда и «прилететь», да так, что мало не покажется.

На эти мысли наводят меня события самого последнего времени.

Вчера сообщили. Отряд разминирования возвратился из Сирии в Россию, в Пальмире оставлена только группа, занимающаяся обучением сирийских саперов. Об этом сообщил министр обороны России Шойгу в ходе коллегии Минобороны.
«Отрядом разминирования международного противоминного центра Вооруженных сил полностью выполнены задачи в Пальмире. Произведена очистка местности площадью 825 га, а также 116 км дорог. Обезврежено порядка 19 тыс. взрывоопасных предметов», — заявил он.

А ведь похожее уже было – пятьдесят с небольшим лет назад. Наши сапёры, деды нынешних, работали вдали от дома, в далёкой южной стране. В Алжире.

Было вот что.

3 июля 1962 г. Алжир, народ которого на протяжении многих лет боролся против французских колонизаторов, получил независимость.

Уже в первые месяцы своего существования Алжирская Республика столкнулась с жизненно важной проблемой – очисткой плодородных земель от взрывоопасных предметов.

То есть что получается? Французы, просвещённые и гуманные, служащие нам, русским варварам, вечным образцом и укором, французы, научившие нас, по выражению Хлестакова, «галантерейному обращению» и снабдившие наши девственные умы идеей представительной демократии и разделения властей – вот эти самые французы, уходя из Алжира, оставили там премилый сувенир. Они этот Алжир плотно заминировали.

Об этом полезно знать всем, а в особенности тем экзальтированным соотечественникам, которые «Шарли». Возможно, их взгляд на вещи расширится и станет более объёмным. И они перестанут быть «Шарли».

Так вот о минах. Самые плотные минные заграждения находились вдоль алжиро-марокканской и алжиро-тунисской границ (линии «Шаля» и «Морриса»).
Ещё в 1959 году граница с Марокко на всех самых важных участках была перекрыта минными полями, системой постов и проволочными заграждениями (560 км, в том числе 430 км электрифицированных). Вдоль границы с Тунисом протянулись 1500 км электрифицированных проволочных заграждений, усиленных сплошными минными полями.

По оценкам некоторых очевидцев, французские сапёрные батальоны на границе Алжира с Марокко и Тунисом оборудовали полосу заграждений, состоящих из многих рядов заминированной колючей проволоки, часть которой находилась под напряжением в 6000 вольт. На каждом километре в полосе от 3-5 до 10-15 км в земле находилось до 20 тысяч мин всевозможной конструкции: «выпрыгивающие» мины, осветительные, «глубинные», фугасные, осколочные противодесантные натяжного и нажимного действия, французские выпрыгивающие мины АРМВ (с радиусом разлёта осколков до 400 метров), американские М-2, М-3 и М-2-А-2, французские противопехотные мины нажимного действия, не обнаруживаемые APID, в пластиковом корпусе и др. По словам бывшего колониста и полковника ВВС Франции, а затем известного писателя Жюля Руа, «только безумец осмелился бы ступить на эту землю».


В общем, славно потрудились. «Messieurs, vous me comblez!» - как писала государыня Екатерина французским просветителям. Меня, знаете, тоже восхищает разносторонность французского гения: не только по словесной и амурной части, а и в борьбе с дикарями проявили тщательность и вдумчивое трудолюбие. Точно и не французы вовсе, а немцы какие-нибудь. «Ах, Франция, нет в мире лучше края!»

Схемы минных полей, естественно, алжирскому правительству не передали – с какой стати? Пускай дикари сами кувыркаются, как знают. Мин на всех хватит, там их заложили больше, чем было жителей Алжира на тот момент. И то сказать: обидно было уходить после 132 лет оккупации. Подлинные же схемы мест минирования были переданы Алжиру французами лишь совсем недавно, уже в начале 2000-х годов, после 40-летнего молчания.


Специалистов нужной квалификации в Алжире, понятно, не было. Потому алжирское руководство было вынуждено обратиться за помощью к европейским государствам (ФРГ, Италии, Швеции). Обратилось – и получило отказ. Попытки заключить договоры с частными компаниями тоже результатов не дали. К примеру, начавшая работу группа итальянцев под руководством отставного генерала Иполито Армандо из-за подрыва на минах нескольких человек, в том числе и начальника работ, вскоре прекратила разминирование.

В сентябре 1962 года правительство Алжира обратилось за помощью в уничтожении минно-взрывных и иных заграждений к СССР. Советская сторона согласилась выполнить эту опасную работу безвозмездно (соглашение от 27 июля 1963 г.).

И выполнила.

Последние советские сапёры покинули Алжир в июне 1965 года. За это время они обезвредили около 1,5 млн. мин, разминировали более 800 км минно-взрывных полос и очистили 120 тыс. га земли.

После возвращения на Родину, большинство сапёров были удостоены советских правительственных наград. В их числе полковник П. Кузьмин, капитаны В.Ф. Бусалаев, М.Д. Курицын, Н.К. Соловьёв, старший лейтенант А.И. Улитин, сержанты и рядовые В. Андрущак, Н. Ахмедов, В. Зуя, Е. Морозов, Н. Пашкин, У. Перфилов, военный врач М.П. Болотов, военный переводчик А.Н. Водянов и многие другие. Ефрейтор Николай Станиславович Пяскорский был посмертно награждён орденом Красного Знамени.

О тех событиях была написана хорошая песня – слова Е. Долматовского, музыка В. Мурадели.
Эта песня в свое время входила в репертуар дважды Краснознаменного ансамбля песни и пляски имени А.В. Александрова. Сейчас не входит – ни в репертуар, ни вообще в культурный обиход. И то сказать, у нас даже высшие лица не стыдятся объявлять, что-де воспитывались на творениях Битлов и Роллинг Стоунз. Что это – как не культурная оккупация?

Вот текст песни.

В саперной части я служил,
Там, где березы и метель.
Читал в газетах про Алжир, —
Он был за тридевять земель...
И вдруг Алжир меня зовет
Освободить страну от мин:
«Кто доброволец — шаг вперед!»
Шагнули все, не я один.
Припев:
Так всю жизнь готов шагать по миру я,
Верные товарищи — со мной.
Я до основанья разминирую
Наш многострадальный шар земной!
Не брал оружия с собой,
В далекий путь я только взял,
Я только взял в тот мирный бой
Миноискатели и трал...
Прошел я с ними весь Алжир.
Мне было выше всех наград —
Что будет здесь цвести инжир,
Светиться будет виноград.
Припев.
Был ранен взрывом командир,
Глушил нас гром, душил нас зной...
И стала мне страна Алжир
Нежданно близкой и родной.
Я про Алжир люблю прочесть
Депеши утренних газет...
Читаю и горжусь, что есть
На той земле мой добрый след!
Припев.

Её очень задушевно исполнял Марк Бернес; можно найти в интернете, послушайте – не пожалеете.


О тех событиях предпочитают помалкивать. Из политкорректности, наверно. Чтобы не задеть, не обидеть, не затронуть ненароком Францию, а заодно и нежные чувства тех наших соотечественников, для которых в самом имени Франции есть что-то сладостно-трепетное.

Ах! Франция! Нет в мире лучше края! –
Решили две княжны, сестрицы, повторяя
Урок, который им из детства натвержён.
Куда деваться от княжён!

Именно из трепетной любви, полагаю, у нас крайне редко говорят и пишут о том, что во время Второй мировой войны неизмеримо больше французов сражалось на стороне Вермахта, нежели на стороне антигитлеровской коалиции. Только в советском плену оказалось двадцать три тысячи с лишним. А сражались против нас – сотни тысяч. Но кто об этом знает? Про Нормандию-Неман, где было человек двести, – каждый знает, а про это… ну было… и прошло. А если о чём-то не говорят – то его словно и не было.

История часто напоминает мне тёмный лес, по которому идёт человек с фонариком – историк. Он высветил мухомор – все орут: «Тут были сплошные мухоморы!». Высветил малиновый куст – все орут: «Была не жизнь, а малина!». Вопрос в том, в чьих руках фонарик. Явно не в наших он руках.

Мне думается, надо внимательно присматриваться к повторяющимся событиям – и пытаться понять, какое послание высших сил в них содержится. Вполне возможно, что эта событийная пара говорит о подлинном призвании нашего народа – помогать, спасать. А цитата из полувековой дали ещё и предупреждает: не верьте Западу. Его жизненная роль – прямо противоположная: хватать, присваивать. Я далека от копеечного морализма: народы, как и люди, имеют свой неповторимый характер. Это я просто к тому, что забывать не надо о характере наших партнёров, как теперь принято уклончиво выражаться. А так – взаимодействовать и дружить со всеми надо.

И ещё одно повторяющееся, прямо символическое событие вспоминается. Гибель наводчика Александра Прохоренко, вызвавшего огонь на себя. Как раз в то время моя дочка-десятиклассница писала сочинение (называемое ныне почему-то проектом) про поэзию Симонова. Именно она обратила моё внимание на удивительно сходство Лёньки из поэмы «Сын артиллериста» и реального, сегодняшнего Прохоренко. Впрочем, у литературного Лёньки есть вполне реальный прототип. Но тому повезло остаться в живых. А Прохоренко погиб – за други своя. Такая вот цитата из прошлого. Мне кажется, она тоже высвечивает подлинную роль нашего народа, его органический способ поведения. Хапать и наживаться – это не наше, а спасать и жертвовать собой – органический. Это наша предначертанная свыше роль, это именно и есть то, что Господь «думает о России в вечности» (согласно популярному изречению Владимира Соловьёва) а не то, что мы своим слабым умом можем сами себе и о себе придумать.

Мне думается, что эти парные события предупреждают о трудных временах, которые нас ждут. От нас потребуется терпение и мужество. Нам придётся стряхнуть с себя, как шелуху, всю эту психологию конкуренции, личного успеха, наживы, мамонизма, т.е. всего того, что насаждалось у нас четверть века и привело только к упадку и разложению.

В 1939 году Сталин, беседуя с Коллонтай, проницательно сказал о близком будущем, в котором мало весёлого и много трагического.

"Все это ляжет на плечи русского народа. Ибо русский народ ­великий народ. Русский народ - это добрый народ. У русского народа - ясный ум. Он как бы рожден помогать другим нациям. Русскому народу присуща великая смелость, особенно в трудные времена, в опасные времена. Он инициативен. У него - стойкий характер. Он мечтательный народ. У него есть цель. потому ему и тяжелее, чем другим нациям. На него можно положиться в любую беду. Русский народ - неодолим, неисчерпаем".

Так, во всяком случае, записала Александра Михайловна в своих воспоминаниях. Словно к нам, сегодняшним, обращены эти слова из далёкого прошлого.