Category: музыка

рысь

ДОРОГОЙ ТОВАРИЩ ЛЕОНИД ИЛЬИЧ БРЕЖНЕВ и его время

Собиралась написать по случаю годовщины смерти Брежнева, да не собралась, некогда было. Ну да лучше поздно… Тем более, что это просто личные воспоминания, не более того. Я давно не писала про жизнь в «совке». Так вот это из данной серии.

Что было при Хрущёве – я не помню. Впрочем, уже при Брежневе в провинции сохранялось многое такое, что потом ассоциировалось с хрущёвской эпохой. Например, на пологом берегу Оки, напротив деревни, где наша семья проводила лето, выращивали кукурузу. Она получалась неважная, хилая, мелкая, но нам всё равно нравилась за то, что на некотором этапе початок имеет «волосы». Мы заплетали их в косичку и рисовала рожицу – получалась куколка. У меня их было две – Кука и Руза. Ещё продолжали продавать кукурузные хлопья в сахаре по 7 коп., потом они исчезли, чтобы возобновиться через тридцать с лишним лет, уже при новой жизни – под маркой «Нестле». Кукуруза была каким-то сакральным продуктом: даже карамель на палочке в моё детство имела форму кукурузы. Уж и Хрущёва давно не было, а карамель – жила. Потом исчезла: форма, наверное, износилась, и новую не стали заказывать…

Странным образом, в моей детской памяти сохранился момент конца хрущёвской эпохи. Помню, отец приходит с работы в большой ажитации и прямо с порога: «Хруща скинули!». Больше ничего не помню, вероятно, было какое-то обсуждение, но оно в памяти не запечатлелось. Так началась брежневская эпоха.

Собственно, начала этой эпохи я оценить не могла: детство – всегда хорошая, счастливая пора, если она не омрачена чем-то ужасным, вроде развода родителей, чьей-нибудь смерти, болезней. Я старательно училась, дружила с подругами, любила выступать перед публикой сначала со стихами, а потом – с докладами и политинформациями. Про уровень жизни народа мне судить трудно: у меня было ощущение, что всё, что нужно, у меня есть. Да и у моих подруг, как мне это помнится, было всё то же самое: нормальная еда, исправная одежда, книжки, куклы, коньки… Ну, положим, отец мой был директором крупного завода. А вот у моих подружек, Таньки и Ирки, родители работали на каких-то невидных должностях, да и семья большая (ещё был брат). Но и они жили вполне прилично, правда, постоянно экономили. Запомнилось: они покупали разливное молоко (на 2 коп. Дешевле бутылочного) и большой батон из не очень белой муки (сегодня он был бы экологическим или диетическим) за 21 коп., а не два по 13 коп – экономия – пятак: целая поездка в метро. Потом мороженое они постоянно покупали за 7 или за 9 коп, а я – какое хотела. Ну, конечно, за 28 коп. я не покупала: расчёту нет – лучше два по 13 взять, не или 15 и 9. Таньку с Иркой, помню, посылали на всё лето в лагеря: им выделяли путёвки как многодетным. Значит, государство как-то поддерживало семьи с детьми. А может, местные профкомы поддерживали…

У некоторых из моих приятельниц в семьях были даже машины: у одной «Волга», у другой – голубая «Победа». Отцы у обеих были военные.

И ещё вот: почти неизменно у всех моих приятельниц в доме было пианино, на котором нас заставляли учиться играть. Особенно это считалось необходимым в воспитании девочек. История появления пианино в нашем доме такова. Моя тульская бабушка когда-то мечтала учить свою дочку, мою маму, на пианино, но не могла себе этого позволить. Денег не было купить инструмент. И вот она, скромная учительница, накопили денег и купила пианино внучке. Меня учили, но безуспешно. Единственным результатом оказалась стойкая неприязнь к музыке, которую в изрядной степени я сохранила до сих пор. Пианино под сурдинку продали, когда я была уже взрослой. Я и сына не стала учить музыке, а вот дочка сама пошла в музыкальную школу, её там определили почему-то на скрипку, но это к моему рассказу не имеет отношения. В общем, в те времена пианино было очень распространённым предметом. Вероятно, жива была ещё память о тех временах, когда на рояле учились играть барышни, а простолюдинки – максимум на гитаре. И вот теперь простые могут воспитывать своих девочек как барышней. И они, простолюдинки, старались. Этот мотив социального реванша, конечно, был особо силён в 30-е годы, но тогда, по-видимому, было «не до музыки и не до пения». И вот теперь, когда жизнь стала слегка понаваристей, это затаённое стремление – сделать дочку «барышней» - всплыло и воплотилось во всеобщей игре на пианино.

Мы, понятно, были октябрятами – «внучатами Ильича», а потом – пионерами – «всем ребятам примерами». Мне кажется, это было интересно и полезно: сборы, праздники, политинформации. К этому делу нас приобщали очень рано. Помню, в 6-м классе каждый имел папку, куда собирал материалы по какой-нибудь стране, и в какой-то момент делал по ней доклад. Делали мы и политинформации: выбирали в газетах сведения о важных событиях и о них рассказывали своим одноклассникам. Старались, чтоб получалось позанимательнее. Мне, помню, привелось сделать довольно удачный доклад про войну во Вьетнаме; меня даже посылали с ним в другие классы.

Потом в пионерской организации была возможность попробовать чем-то порулить, испытать себя в руководящей функции. Были у нас и старосты классов, и звеньевые, и председатель совета отряда и дружины… Всё это давало возможность попробовать поруководить себе подобными, что очень важно и полезно. Моя мама, кстати сказать, мою общественную активность не поощряла; считала, надо старательнее учиться, а не выпендриваться попусту. Но поскольку отметки у меня и так были очень хорошие, впрямую мне это не запрещалось.

Была ещё военно-спортивная игра «Зарница», в которой все участвовали, с особенным рвением, естественно, мальчишки. Мы вышли в какой-то финал, и к нам приезжали дети из г. Вязники Владимирской обл., и мы играли с ними. А жили они в семьях, у нас несколько дней жила какая-то девочка. В общем, жизнь была вполне насыщенная. Про театр-кино я и не упоминаю: это неотъемлемый элемент быта. Детский сеанс – утром в воскресенье, 10 коп. Ходили, естественно, сами, про маньяков и т.п. как-то речи не было.

Первый маньяк, истинный или мнимый, появился году, кажется, в 72-73-м. Говорили: ходит по Москве и убивает женщин в красном. Тогда в газетах о таких вещах не писали и по ТВ не оповещали, оставалось только гадать. На тему маньяка обыватели накинулись с восторгом, было принято его бояться, не ходить в красном и т.д. Потом стали говорить о страшных квартирных ворах, которые залезают, всё выносят и т.д. Стали укреплять двери (устанавливая металлические штыри, которые заходили и в дверь и в коробку, что якобы затрудняло вышибание двери. До этого всё было очень патриархально, ключ под ковриком оставляли. Пошли разговоры об ужасах: какие-то грабители срывают с граждан дорогие шапки и убегают, другие – выдирают серьги у женщин прямо с ушами. Помню, ту помесь ужаса и восторга, с которой передавали эти известия. Но это относится уже к середине брежневского правления – что-то начиная с 75-го. У меня была приятельница П., служившая в НИИ в женском коллективе, так вот она была просто нашпигована такими известиями. Кстати, уходя из дома, она всегда включала свет и радио на полную катушку, чтобы создать у возможного вора впечатление, что дома кто-то есть.

Вообще, как мне представляется, именно в этот период сформировалась эта густая обывательская жизнь, которая впоследствии стала предметом и целевой аудиторией всякого рода «Толстушек», «Мира криминала», «Женских судеб» и прочего подобного.

Боязнь за имущество ясно свидетельствовала: имущество, какое-никакое, появилось. Возникала, словно поветрие, мода на что-то. Например, очень вдруг всем стало нужно приобрести хрустальные вазы. А потом почему-то люстры. Просто жить без них не могли. Или ковры изделия люберецкой фабрики. На ковры даже «писАлись» - т.е. записывались в профкоме по месту работы. Потом на них существенно повысили цены, и они появились в повсеместной продаже. Забавно, что первая наша с мужем совместная покупка был именно ковёр. Зелёный, люберецкой фабрики, он жив и поныне. Забавно, что, оказавшись в Эмиратах, я неизвестно зачем купила настоящий персидский ковёр – видимо, какой-то микроб любви к коврам жил во мне все эти годы. Хотя в те далёкие времена я играла (внутри себя) роль интеллектуалки, которая выше этих обывательских заморочек.

У моей подруги была соседка – буфетчица тётя Нина. Буфетчица сколотила некоторое состояние путём мелких мошенничеств – недолива того, недовложения сего… И накупила себе ваз и ковров. «Приду с работы, сяду на диван, под ногами – ковёр, на стенке – вазы. И сижу себе, девочки, - ну как королева!» - делилась своими жизненными достижениями тётя Нина.

А ещё почему-то было принято приобретать – «брюллики», т.е. бриллианты. Хоть малюсенькие, но настоящие. Бриллианты вообще крайне редко бывают красивыми, для этого они должны быть заметными, т.е. большими, в 2-3 карата, не меньше, но в те времена об этом, понятно, и речи не было. Тогдашние «брюллики» были скорее неким символом высшей жизни, чем настоящим богатством или даже украшением. Но мода на них была. Все удачливые продавщицы стояли за прилавком в бриллиантах. Уже в 90-е годы, когда мы создавали совместное предприятие, куда входила тульская овощебаза. На этой почве я познакомилась с директриссой овощебазы и её подручными. Все дамы предстали с красным маникюром и с бриллиантами в ушах и на руках. И напомнили мне далёкую юность. В бриллиантовой гонке я, по правде сказать, не участвовала: как-то не интересовалась, просто не нравилось. Я предпочитала уральские самоцветы, которые тоже, по странности, было не так-то просто купить. А вот что нравилось очень – это кожаные изделия, появившиеся на рубеже 70-х и 80-х. У меня было светло-коричневое обтяжное пальто, к которому я собственноручно приладила воротник из рыжей лисы, которая была когда-то маминой горжеткой, но дивно хорошо сохранилась, и бежевые сапоги на шпильке – вроде тех, что употребляются сегодня. Нравилась я себе – головокружительно. И, надо сказать, это передавалось окружающим: когда я облачалась в этот наряд, интерес прохожих кавалеров немедленно возрастал.

Продолжу завтра.