Category: наука

Category was added automatically. Read all entries about "наука".

рысь

ЧЕЛОВЕК НЕРАЗУМНЫЙ

Нобелевскую премию по экономике за 2017 год присудили американскому экономисту Ричарду Талеру за «вклад в поведенческую экономику», изучающей влияние социальных, когнитивных и эмоциональных факторов на принятие экономических решений.

Правда, не совсем понятно, почему великие экономисты современности не исследуют то, что в центре внимания и руководителей корпораций, и старушек-пенсионерок – кризис. Мне кажется, экономические мудрецы вытеснили кризис в подсознание, забыли о нём – как забывают о постыдном событии. Экономическая наука на этом кризисе феерически облажалась: никто глобального кризиса не предсказал; напротив, все ожидали нескончаемый рост на глобальных дерегулированных рынках в условиях глобализации и открытости. А всё-таки как ни крути, наука – это то, что способно предсказывать события. Нет этого – нет и науки. А поскольку экономика претендует на звание науки, а при этом предсказывать не умеет – она попадает в, прямо сказать, двусмысленное положение.
Вернёмся, впрочем, к поведенческой экономике. Каждый торговец знает: экономическое поведение современного человека не только не рационально, оно очень часто противоположно рациональному. Оно рационально со знаком минус. Если, конечно, за рациональное поведение принять то, что предписывается фикцией экономического человека. Экономический человек, герой экономической науки, - это вымышленный робот, который имеет полную информацию о рынке, предпочитает всегда более дешёвое более дорогому, вполне осознаёт свои нужды и потребности и ищет способы их удовлетворить наиболее дешёвым и простым способом. Наверное, в XIX веке, когда родилась эта фикция, всё примерно так и обстояло. Сегодня всё не так. Сегодня, чтобы увеличить продажи, надо зачастую не снизить, а повысить цены, тогда покупателю твой товар, в сущности, никому не нужный, имеет шанс показаться более ценным и оттого более желанным. Каждый профессионал торговли это знает.
Сегодня островки рационального экономического поведения сохранились только в самом низком сегменте рынка – среди тех, кого офисный планктон пренебрежительно зовёт «нищебродами», мучительно боясь оказаться среди них. Да, бедная пенсионерка выбирает сметану или байковый халат сравнительно рационально. Но поднимитесь на ступеньку выше, туда где денег побольше и физиономии поглаже, - там рациональности уже меньше. А в верхних сегментах – её почти нет.
Что же мы покупаем, когда покупаем? Современный потребитель платит всё в меньшей степени за товар или услугу – покупая что бы то ни было, он покупает в решающей степени прирост самооценки. Уважение покупает, вернее, САМОуважение, потому что другим-то на него в высшей степени наплевать, им бы с собой разобраться. Главнейшая потребность и одновременно мучительная нехватка современного горожанина – это собственная значимость. Современный человек всё чаще ощущает себя пылью, гонимой ветром. Профессии у него обычно нет, только диплом – он офисный сиделец (если повезёт) или продавец какой-нибудь муры- одно слово: прекариат – помесь пролетариата с precarious – «хрупкий, ненадёжный».
И современный рынок даёт ему суррогат надёжности и собственной значимости – бренд. Сегодня брендируется буквально всё: от швабры до района проживания. Если торговцу удалось раскрутить бренд, т.е. внушить потребителю, что пользоваться ЭТИМ – престижно, достойно, желанно, что все приличные и успешные люди этим пользуются – бедолага откроет кошелёк и купит всё, что ты пожелаешь ему продать. Именно поэтому операторы рынка предпочитают вкладываться больше в бренд, чем в реальный товар. Ощущение такое, что товар – всё превращается в докучный придаток к бренду.

Вы, читатель, не такой, вы покупаете рационально? Это замечательно! А вот моя знакомая, топ-менеджер иностранной компании, запрещает своему мужу покупать что-либо в «Пятёрочке», которая, как назло, у них под боком, а велит отовариваться в «Азбуке вкуса». Она вроде бы и понимает, что гречка или молоко там и тут одинаковые, но, платя в полтора раза больше в престижном супермаркете, она повышает свою самооценку. Зачем ей это надо? Наверное, чтобы пережить тот неизбежный миг, когда иностранная компания выгонит её на российскую пенсию. Об этом тягостно и страшно думать, и она платит за маленькую анестезию.

Может ли экономическое поведение вновь стать рациональным? Это может произойти в двух случаях. Во-первых, если человечество окажется в условиях острой нехватки потребительских товаров. Буханка хлеба или тёплая зимняя куртка удовлетворяют самые базовые нужды человека. Война, катаклизмы – тут не до брендов. Во-вторых, если люди вдруг начнут жить не потребительскими интересами. Если они будут искать Царства Божия и правды Его, а не способа отхватить престижную тачку. Я верю, что нас ждёт своего рода Новое Средневековье, о котором я неоднократно писала, когда центр интересов сместится с материального на духовное.

А пока иррациональное в экономическом поведении – это очень практичная и актуальная научная тема. Потому за неё и дают нобелевские премии.
рысь

"ЯДЕРНЫЙ РЕАКТОР" И АССИМЕТРИЧНЫЙ ОТВЕТ

Удивительная аберрация сознания. Пересказывая выступление Путина перед школьниками первого сентября в Ярославле, несколько авторов написали: Президент призвал сделать инновационный рывок – иначе на сомнут». Меня это сильно удивило: неужто там была прямая реминисценция из иных времён, а попросту говоря – цитата из Сталина? (Это из Речи на Первой Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности 4 февраля 1931 г.: «Мы отстали от передовых стран на 50–100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут»). Пересмотрела видео выступления – нет, ничего про «нас сомнут» - нет. Так поняли комментаторы.

И, надо сказать, правильно поняли. Если мы не совершим рывок - сомнут. Необходимость засучить рукава и отстраивать экономику и шире – жизнь - настолько насущна, настолько носится в воздухе, а благодушие настолько опасно, что люди готовы услышать те давние грозные слова, точно они и впрямь были произнесены Президентом. Наш Президент сказал нечто гораздо более простое и уклончивое: «Ваша задача — сделать принципиально новый шаг». Это – бесспорно; вопрос, каким он должен быть, этот шаг.

Мы драматически отстали, это не повод посыпать голову пеплом, но учитывать – надо. Сталин ставил задачу «догнать и перегнать»; даже станок выпускался с таким названием – ДИП. Но догнать, а паче того – перегнать, лидера, просто следуя за ним, - нереально. Подлинно догнать и перегнать можно только сменив траекторию, решая те же задачи иным образом. Или даже поставив и решив иные задачи, которые делают ненужным решение прежних задач. Только так можно подлинно «догнать и перегнать». Для того, чтобы выбрать этот единственно продуктивный путь, нужна смелость и независимость мысли. «Следуй своим путём и оставь людям говорить, что хотят», - эти слова Данте особенно любил и часто цитировал Маркс.

К сожалению, в Советском Союзе не хватило фантазии и независимости идти своим путем – и, едва вырвавшись из отсталости, мы снова погрузились в неё. Появившиеся в 70-х годах нефтяные доходы совместно с вовремя подсунутой нам теорий конвергенции окончательно похоронили надежду на свой путь.

И вот теперь пробивает дорогу спасительная мысль: снова надо всерьёз возобновлять соревнование систем. Пока ещё не вполне сформировалась мысль, что наш ответ может быть только ассиметричным. Если мы хотим соревноваться всерьёз, нельзя достичь успеха, копируя и подражая. Это путь второсортный и колониальный. Провальный путь. Слава Богу, мы – народ, способный к техническому творчеству и изобретательству (особенно, если припечёт).

Отсюда задача: мобилизовать творческую энергию народа, тот самый «внутренний ядерный реактор», о котором говорил Путин. Поэтому главнейшая задача народа лежит в сфере образования и науки. Это единственно перспективный путь, хотя и не дающий сиюминутных эффектов. И средств требуется для этого много. Впрочем, когда-то после (и даже во время) Гражданской войны большевики сумели найти средства на науку и образование, и это было тем самым главным звеном, которое вытянуло всю гигантскую цепь. Верно и обратное: когда разрушали советскую жизнь, первым делом рушили науку. Помню, НИИ были объявлены заскорузлым наследием совка и всячески презирались. Соседство с НИИ даже считалось отрицательным фактором при продаже недвижимости.

Нужно искать и поощрять таланты – это бесспорно. Но тут нельзя скатиться в конвейерное изготовление вундеркиндов. Да, помогать, помня при этом, что главное дело подростков и молодёжи – учиться, а не воображать перед камерами. Лев Толстой говорил, что из вундеркиндов редко выходит что-либо путное, что они подобны фейерверку - вспыхнут, удивят и погаснут. Есть даже такой психологический термин - синдром бывшего вундеркинда. Разочарование в себе и вечная тоска по мелькнувшей минуте славы.

Меньше вундеркиндов нужно, а больше доступных и бесплатных кружков технического творчества, Хорошо бы, чтоб школьники могли бывать на предприятиях и в лабораториях. Когда-то это было: химик, ставший социлогом, С.Г. Кра-Мурза, рассказывает, как в старших классах «зависал» на химфаке МГУ.

Но главное – это школа. В ней надо изменить стиль, обстановку: вернуть прочно забытую атмосферу труда и долга, а не расслабона и развлекухи. Никакая инновация не возникает без прочный знаний, а никакие знания – без труда и прилежания. В сегодняшней школе ничего нельзя: ставить двойки, ругать, сказать лодырю, что он лодырь… Пора выбросить на свалку американскую мудрость, что детей нужно только хвалить, как бы они ни учились, а отличники-де во взрослой жизни работают на бывших троечников, а оттого плевать, как ты учишься. Эта мудрость годится народам, на которых работают другие народы, а нам надо работать на себя самим. Потому нам нужен культ добросовестного упорного учения. Когда-то так и было:
И с двойками, и с тройками
Война у нас идет.
Равняйся по отличникам.
Отличники - вперед! - писал С.Михалков в книжке 52-го года. И это - лапидарно выраженная правда.
рысь

ДЕДЫ И ВНУКИ

ДЕДЫ И ВНУКИ

В Муром я приехала не на День семьи, любви и верности, а немного раньше – на конференцию «Современные проблемы дистанционного зондирования, радиолокации, распространения и дифракции волн», проводимую в местном институте, который – часть Владимирского университета. Собственно, на конференцию поехал мой муж, давний выпускник кафедры распространения радиоволн МФТИ, он взял нас с дочкой – посмотреть старинный город, где четыре монастыря, отлично отреставрированных, два десятка церквей, музеи.

Конференцию называют ещё Армандовские чтения: в Муроме они проходили уже седьмой раз. Арманд – это известный советский радиофизик, ныне покойный.

В речи на открытии конференции авторитетный радиофизик профессор МФТИ Д.С. Лукин рассказал, как начиналась эта конференция и почему именно в Муроме. При советской власти, он сам проводил аналогичные форумы в Ленинграде; на них съезжалось по полторы тысячи участников. Потом – обвал.

Так называемые рыночные реформы мамаевым нашествием прошли по Руси, разрушив или сильно подорвав её науку и промышленность. Было объявлено, что надо перековать мечи на орала, а орала лучше всего купить на нефтедоллары. Наука, обслуживавшая военно-промышленный комплекс, считалась тогда наследием холодной войны и чем-то нелепо-архаичным. Работа в НИИ была символом жизненных задворок, шкала престижа стремительно менялась: народ спешно переделывался в дилеров, брокеров и адвокатов, многие физики учились играть на бирже онлайн. Многие, но не все. Были и те, кто продолжал заниматься своим делом. Такие люди меня всегда восхищали.

Остаться верным своему делу, идее – ох, как это нелегко. И даже не так страшны гонения или злое безденежье. В некотором смысле противостоять гонениям психологически проще, чем мирной толпе, бегущей в другую сторону. Продолжать, когда все тебя забыли, когда ты смешон и никому не нужен. Когда все уже делают деньги, или уже в Америке, словом, когда все уже там, а ты ещё тут. Лично я никогда не умела этому противостоять. Помню, ещё в детстве меня странно волновали слова пионерской песни: «Только ты, запевала, как раньше, в поредевшей колонне стоишь».

Вот в такой обстановке профессор Арманд предложил перенести конференцию в Муром – центр военной радиопромышленности. При советской власти это был абсолютно закрытый город – из-за того самого радиотехнического производства, что там концентрировалось. Не только иностранцев туда не пускали – даже нашим, говорят, требовалось предъявлять паспорта для поездки в Муром. Вот в такие катакомбы унесли свои светильники советские учёные.

Удивительная аналогия: когда-то наши далёкие предки-славяне бежали от нашествия кочевников в непроходимые леса междуречья Оки и Клязьмы, и оттуда пошла новая русская государственность. А в наши дни те же леса защитили остатки советской науки от нашествия либеральных кочевников. И сейчас, похоже, эта наука снова становится нужной. Запрос идёт с верхов, от военных. В этом нет ничего удивительного: война порождает спрос на инновации; так было со времён Архимеда.

К сожалению, из науки выбыло целое поколение – среднее. Есть «деды», которым за семьдесят, иногда под восемьдесят, есть «внуки», которым около двадцати пяти, а «отцов»-то и нет. Значит, надо успеть научить «внуков», передать им знания и опыт; через пять лет будет поздно: не будет дедов.

Я видела этих ребят, приехавших на молодёжную школу, которая проходила в рамках научной конференции. Они очень похожи на тех, давних «физтехов» 80-х годов, как я их помню. Они хотят заниматься наукой и работать в промышленности; против ходового мнения, не стремятся никуда уезжать. Но им нужно большое государственное дело, задание нужно. Учёным вообще необходимо задание. И ресурсы под него, и строгий спрос за исполнение. Вот с этим, похоже, дело обстоит неважно. Наука «из себя» не может поставить задачу, а при её отсутствии научная работа легко вырождается в «удовлетворение собственного любопытства за казённый счёт» - согласно старинному присловью.

Даже при наличии денег и готовности государства вложить их в научные разработки – не так-то просто организовать дело. Вообще, многим кажется: дай деньги – и всё закрутится. Если деньги не украдены – значит всё будет в порядке. На самом деле, деньги – это необходимый, но не достаточный ресурс. Даже в бизнесе не всё решается деньгами. Многие учёные говорят: нужна какая-то сила, может быть, бизнес-структура, которая бы объединяла разрозненные силы отдельных научных коллективов и доводила до них заказ государства. Сами они с этой задачей справиться не могут: это вообще не их дело, с них довольно и того, что они умеют и делают. Умеют они немало, но посторонним понять то, что они делают, - трудно. К тому же учёные не умеют представлять, «продавать» свои идеи. Нужен посредник, говорят учёные, между деньгами и новейшими технологиями. Здесь сейчас, по общему мнению, наша главная проблема. Пока решения не видно. Годится ли нам опыт, например, знаменитого Илона Маска – внятного ответа нет.
рысь

ЛЖЕ-ЭКСТРАСЕНСЫ

По телевизору показали сюжет из разряда вечных – про разоблачение и задержание бригады лже-экстрасенсов, которые избавляли от всех болезней по телефону и уже избавили своих клиентов от двухсот, кажется, миллионов рублей. Работали лже-экстрасенсы на широкую ногу: с прилично организованным колл-центром, с рекламой по кабельному телевидению. Вообще-то, само выражение «лже-экстрасенсы» - это тавтология, что-то вроде «незаконные бандформирования»: экстрасенсы – это и так что-то противоположное официальной науке и доказательной медицине. С точки зрения науки любой экстрасенс – это заведомо «лже».

Шли разговоры, что и гомеопатию запретят, но – не запретили. Власти предержащие, видимо, не хотят нервировать народ по такому пустяку, как гомеопатия: причин для нервности и так предостаточно. И правильно, на мой взгляд, сделали.

Чем провинились колдуны, шаманы и экстрасенсы и примкнувшие к ним гомеопатами? От их лечения нету толку? Так и от самого что ни наесть медицинского лечения толк есть далеко не всегда. Год с небольшим назад я болела гриппом, от которого остался кашель. Вот от этого кашля я попыталась излечиться – с помощью научной медицины, в хорошем медцентре. С меня исправно брали деньги за анализы и какие-то процедуры, говорили учёные слова, а результат – нуль. В конце концов мы с моим симпатичным доктором сошлись во мнении, что при нашей ужасной экологии по-другому и быть не может и ещё хорошо, что мне удалось отделаться всего лишь кашлем. На том и расстались. Будь эти кандидаты медицинских наук экстрасенсами – моя история пригодилась бы для сюжета «банда лже-целителей обобрала больную старушку», но поскольку мои эскулапы – представители науки, то, как говорил граф Толстой, «нет в мире виноватых».

Колдуны вытягивают из народа деньги? Так и научные врачи не даром лечат. И понять, за что надо платить, а за что не надо – пациенту не дано. Больной человек – он ведь слабый, а деньги – это такая подлая материя, которая всегда перемещается от того, кто энергетически слабее, к тому, кто сильнее.

Самый главный, убойный, аргумент против целителей: люди теряют время, которое можно было бы использовать для эффективной медицинской помощи. Время потеряно – пациент умирает. Бывает такое? Бывает. И наоборот тоже бывает. Моя близкая знакомая заболела раком. Пока стояла в очереди на операцию в областном онкоцентре, обратилась к специалистке альтернативной медицины. Та вообще-то врач, даже кандидат наук, онколог, но, разочаровавшись в научной медицине, лечит комбинацией гомеопатии, заговоров, молитв, очищения, покаяния и чего-то подобного. Моя знакомая с надеждой и верой проделала всё предписанное и … излечилась. Научные врачи заявили, что, видимо, произошла диагностическая ошибка.

А лет через десять после выздоровления моей знакомой заболела той же болезнью моя сотрудница. Я посоветовала ей ту же целительницу. Но она категорически отказалась от «мракобесия». Лечилась долго, научно и мучительно. Два года, как она в лучшем из миров.

Шаманы и экстрасенсы не лечат в том смысле, какой вкладывается в это слово в научной медицине. Они не воздействуют на организм извне – они помогают самому человеку включить механизм самоисцеления. Когда критики говорят, что целители «лечат» всякой ерундой вроде заряженного керосина или толчёных мушиных крыльев, и полагают это «опровержением» - это смешно и наивно. Всё подобные «лекарства», а равно и свечи, иконы и прочий антураж нужны для одного – чтобы включился внутренний, духовный процесс. Для той же цели нужны иконы при молитве: сами-то они просто картинки на досках, и больше ничего.

Организм человека обладает мощным потенциалом самооздоровления. Многие знают о «настроях» Сытина. Когда-то фронтовик-инвалид, парализованный, обречённый на неподвижность, сам себя исцелил повторением самим же придуманных текстов, внушающих здоровье. И встал, и выздоровел, и прожил долгую жизнь, помогая людям. Эти настрои опубликованы, многим людям они помогают поправить здоровье, особенно в тех случаях, когда научная медицина оказывается бессильной.

Вера – могучая вещь, она способна перенастроить организм с болезни на здоровье. Если кому-то, многим, помогают мощи Св.Николая-Чудотворца, то зачем же запрещать шаманов-экстрасенсов, действующих ровно по тому же принципу? Это антинаучно? Верно. Но верно и то, что наука – это лишь одна из форм общественного сознания: есть ещё и искусство, и та же религия.

Конечно, если речь идёт о прямом жульничестве, то с этим надо бороться. Но бороться именно как с жульничеством, а не как с антинаучным целительством. Если самые странные на посторонний взгляд манипуляции кому-то помогают – почему нет? Они лечат по телефону? А как вам постановка диагноза по интернету, что сейчас практикуется адептами самой что ни наесть научной медицины? Чем интернет лучше телефона?

Когда-то люди лечились постом и страстной, сосредоточенной молитвой. Потом разучились. Экстрасенсы в некоторой мере возвращают нас к этому забытому способу оздоровления. В нём воздаётся строго по вере.
рысь

НАУКА ИЛИ НАТУРФИЛОСОФИЯ?

Вышла интересная книга С.Г. Кара-Мурзы «Российское обществоведение: становление, методология, кризис».

С.Г. Кара-Мурза, лучший, на мой взгляд, российский социолог - по образованию химик. Да и не только по образованию: он долгое время был химиком, стал доктором химических наук, а потом, уже в зрелом возрасте, переменил круг своих интересов и предмет исследования. Предмет переменил, а метод, подход и способ мышления у него остались прежние – естественнонаучные. Отсюда его здоровый позитивизм, или, проще говоря, уважение к фактам. В естественных науках – это норма, а вот в науках об обществе… м-да… далеко не норма. В разных книгах Кара-Мурзы приводятся многочисленные примеры не то, что игнорирования фактов, а просто выстраивания некой мифической реальности, которая выдаётся за научные исследования. И делали всё это люди не просто культурные и образованные, а прямо-таки учёные-обществоведы, чьи труды легли в основу преобразований Перестройки; да и прежде они были академиками и профессорами, иные и теперь остаются.

В своих книгах С.Г. Кара-Мурза постоянно использует выражение, ставшее в контексте его творчества почти научным термином, - «затмение разума». С точки зрения учёного-естественника, многие рассуждения обществоведов именно так и выглядят. Мой муж, учась на Физтехе, имел единственную четвёрку – по политэкономии социализма: не мог выучить ввиду иррациональности.
Новая книга С.Г. Кара-Мурзы– «Российское обществоведение: становление, методология, кризис» подробно описывает возникновение и развитие российского обществоведения с момента возникновения у нас обществоведческих штудий, т.е. с XIX века и до наших дней.

Автор делает очень верное наблюдение: наше обществоведение радикально отличается от западного. Оно – другое. Принципиально другое. Западное обществоведение в некий момент стало наукой, которая в дальнейшем породила на своей базе даже род инженерного искусства. Вот этого искусства (можно назвать его прикладным обществознанием) мы, что называется, в упор не заметили. И за это поплатились.

Организация оранжевых революций, методики применения «мягкой силы», способы подрыва легитимности действующей власти в странах-мишенях, а также внушение публики нужных властям предержащим идей и представлений – всё это инженерные конструкции, построенные на базе научного обществоведения. У нас научного, а паче того - инженерного обществоведения – не было. Вообще. Откуда я это взяла? Из «живого созерцания», выражаясь философически. Например из того, как мы отдали наших украинских братьев, с которыми нас роднит язык, культура и психология, в руки чужих манипуляторов. Мы даже, похоже, и не заметили, что происходит. У нас не было понятийного аппарата, не было языка осмысления всего этого.

Инженерной социологии у нас никогда не было. (Под социологией я подразумеваю весь комплекс наук об обществе, т.е. обществоведение, а не просто практику проведения опросов). Не было потому, что не было научной социологии.
Что такое научная социология? Кара-Мурза разъясняет, что когда-то, в Античности и в Средние века размышления о природе вещей происходили в русле т.н. натурфилософии. А потом, веке в 16-м, возникла экспериментальная наука. Это был огромный шаг - от простого созерцания и размышления – к эксперименту. Природу «пытали», как Инквизиция еретика, чтобы узнать истину.
Наука отделилась от морали, религии и философии. Она стала просто познавать некие закономерности мира, не более того. Знатоки утверждают, что наука – это не дочка натурфилософии, а, скорее, её сестра: эти два типа знания в какой-то момент разошлись и пошли в разные стороны. В науке нет места личному отношению к предмету изучения, морализированию над ним. Даже изучая мораль, учёный, в принципе, не должен её оценивать с нравственных или религиозных позиций.

Рассказывают, будто бы Энрико Ферми выразил удовлетворение ядерным взрывом: это был отличный научный эксперимент. Ах, как он аморален! Вовсе нет: он просто проявил себя как учёный. Любопытно, что и Эйнштейн, и Кюри начали бороться за мир тогда, когда по сути дела прекратили научную работу. Это довольно естественно: либо ты познаёшь предмет, либо морализируешь над ним.
У нас размежевания между общественной наукой, моралью, верованиями – не произошло. Кара-Мурза подробно и дотошно показывает, как российское обществознание развивалось в струе литературы, философии, морали. Дореволюционное российское обществознание лило слёзы над маленьким человеком, угнетаемым крестьянином и т.п., советское - прославляло наличное положение вещей, но, по существу, это было одно и то же – просто с разными знаками. Советское обществознание было частью апологетики существующего строя, т.е. по сути частью коммунистической религии. То и другое было далеко от объективного познания предмета. Оно не познавало предмет, а морализировало над предметом.

Недаром Андропов на излёте Советского Союза произнёс свою знаменитую фразу с высочайшим индексом цитирования: мы-де не знаем общества, в котором живём и трудимся. Это при том, что в стране было немыслимо громадное количество учёных-обществоведов. И ведь это были не философические салоны 40-х годов XIX века, где самовыражались вольные любомудры из помещиков и гусарских офицеров, – все советские обществоведы находились строго на казённом содержании!

Почему же столь убого выступило наше обществознание в Перестройку? Впрочем, Перестройка и всё с нею связанное – это просто экзамен, который наше обществознание блистательно провалило. Кара-Мурза пишет: оттого, что оно осталось в русле натурфилософии.
Тогда следующий вопрос: а почему осталось?
Я вижу тут две очень неприятные и трудно устранимые причины.

Причина первая.

НЕЛЮБОВЬ К ИСТИНЕ И МОРАЛИЗМ, как черты национального характера.

Русский человек в глубине души полагает, что надобно не умствовать, а веровать.
В этом что-то от древней, допетровской Руси. Наш человек имеет очень слабый интерес к истине, т.е. к познанию объективного порядка вещей, не зависимого от веры, любви, морали, слезинки ребёнка и т.п. Если ещё в естественных науках, он может рассматривать предмет внеморально, то чуть дело заходит о вопросах общественных – тут пиши пропало. Всё оценивается с моралистических позиций и… и ничего. Потому что надо либо познавать и использовать, либо восхвалять или осуждать. Это разные жанры, разный подход, разная заточка сознания. Ничего нельзя сказать дурного о морали – это важнейший социальный регулятор и одновременно форма общественного сознания. Но одно лишь моральное суждение – однобоко, худосочно и безысходно.

Это милое свойство русского человека я имею возможность оценить на собственном опыте. Мои тексты довольно широко разбрелись по интернету, и на них приходит множество отзывов. Всем читателям огромное спасибо за любой, даже мимолётный интерес. Но вот что показательно: почти все суждения – морального свойства. Читатели очень редко обсуждают предмет или вопросы о которых я пишу, – нет, они обсуждают автора с моральной точки зрения, выносят моральные оценки, высказывают соображения, какие корыстные цели я преследую, высказывая ту или иную мысль (например, мне не хватает «рабов» для сельхозработ). Многие выражают негодование, что я, небольшая, но всё-таки буржуинка, смею рассуждать о социализме или даже о Ленине.

Разумеется, мои читатели (как и я сама) – не учёные-обществоведы, но всё это люди с высшим образованием. При этом пишут они, что называется, по зову сердца, спонтанно, и сама эта спонтанность указывает на определённую заточку сознания. В этих репликах мои собеседники предстают такими, каковы они есть. Они не пишут научную статью, не выступают на кафедре – они пишут, что думают. И, думая, они всё многообразие жизни сводят к моральному суждению. Апофеоз такого подхода явил мой давний «френд», проживающий в Америке, и при этом инженер. Он однажды написал, что, ругая меня, он заботится о… моей душе! А душа моя находится в опасности, поскольку я, занимаясь бизнесом, высказываюсь в пользу протекционизма и государственного контроля. Вот что значит русский человек!

Не холодное и объективное познание предмета, а коллективное и индивидуальное спасение души – вот к чему тяготеет русский человек.
На это свойство русского мышления обращал внимание сто лет назад Николай Бердяев; он писал об этом во множестве своих работ. Он приписывал такой образ мысли интеллигенции. Но мне кажется, он свойствен (по крайней мере, сегодня) большинству народа. Бердяев считал, что причина тут «малокультурность, примитивная недифференцированность, слабое сознание безусловной ценности истины и ошибка морального суждения”.

“С русской интеллигенцией в силу исторического ее положения случилось вот какого рода несчастье: любовь к уравнительной справедливости, к общественному добру, к народному благу парализовала любовь к истине, почти что уничтожила интерес к истине”, - писал он в статье “Философская истина и интеллигентская правда”.

“А сама наука и научный дух не привились у нас, были восприняты не широкими массами интеллигенции, а лишь немногими. Ученые никогда не пользовались у нас особенным уважением и популярностью, и если они были политическими индифферентистами, то сама наука их считалась не настоящей”. (Там же).
В подобном подходе есть что-то безысходное, безвыходное. Кажется, всегда, до конца времён будут жевать старую жвачку, не сдвигаясь ни на миллиметр вперёд. Для науки, какая она ни есть, характерен прогресс, движение вперёд. Вот мы это исследовали, познали, приняли за верное и движемся дальше, базируясь на том, что познали. В общественных науках у нас постоянно обсуждают одно и то же, и невозможно ничего счесть уже познанным и известным. Я участвую в нескольких семинарах, где собираются почтенные учёные, и там царит всё та же моралистическая атмосфера.

А сегодня нужен не морализм, а пушки и танки психологической войны. А их можно сконструировать только обладая объективным знанием социальной материи. Точно так, как для строительства пушек физических нужно знание физики, химии и пр. Причём знание не натурфилософское, а научное. У нашего противника социально-психологические пушки и танки есть, а у нас… как-то не видно. Мы всё про слезинку ребёнка.

Вторая причина столь прискорбного положения –

НИЗКОПОКЛОНСТВО ПЕРЕД ЗАПАДОМ.

Да, сейчас многие дурно говорят об Америке и вообще о Западе – это даже стало своеобразной модой – антиамериканизм. Но беда в том, что интеллектуально мы – колония Запада. Наше обществоведение, его понятийный аппарат – весь западный.

И дело не в том, что это оскорбляет наше патриотическое чувство – дело гораздо хуже. Этот понятийный аппарат заточен на иные реалии. И когда мы начинаем думать о нашей жизни, мы думаем о ней на иностранном языке. Не на немецком или английском – на языке иных понятий, которые не подходят к нашей жизни.
Что-то похожее было в истории языкознания, с которым я в юности соприкасалась. Когда-то за образец брали латинскую грамматику и, описывая любые другие языки, пытались искать в них те же грамматические категории, что были в латыни. Такой была, например, знаменитая универсальная грамматика Пор Рояля, составленная в XVII в одном из швейцарских монастырей. Потребовались большие усилия мысли, чтобы люди поняли, что не во всех языках имеются одинаковые категории: где-то есть, положим, герундий, а где-то нет. Кстати, Ломоносов это уже хорошо понимал, и свою «Российскую грамматику» не пытался писать по латинской канве.

А мы сегодня в наших обществоведческих штудиях совершенно опутаны паутиной чужих и чуждых понятий. То мы ищем средний класс, то взыскуем гражданского общества. Что марксизм, что либерализм придуманы не нами и не для нашей реальности. А увидеть нашу реальность как она есть – этого никто не дерзает сделать. Во всём этом проявляется та же вялость мысли и та же древняя привычка веровать, а не умствовать.

И ещё тут есть какая-то патологическая неуверенность в себе, в ценности своей мысли, вообще в самой возможности самостоятельной мысли. У нас был колоссальный опыт государственного, культурного, хозяйственного строительства – та самая затонувшая Атлантида - СССР. И что же? Очень мало описано объективно, как это было и работало, как управлялось. При Сталине чуть не двадцать лет сочиняли учебник политэкономии социализма, да так и не закончили. Вероятно, марксистские догмы мешали увидеть ситуацию как она есть.
Кстати, было бы интересно прочесть такую книгу о германском нацизме и итальянском фашизме. Каково было народное хозяйство, как оно управлялось и как удалось достичь огромного и быстрого развития.
Думанье о русской действительности на языке чужих понятий началось очень давно, и составляет по сию пору одну из болезней русской мысли и вообще русского духа.

В.Ключевский писал о таких мыслителях:
«Когда наступала пора серьезно подумать об окружающем, они начинали размышлять о нем на чужом языке, переводя туземные русские понятия на иностранные речения, с оговоркой, что хоть это не то же самое, но похоже на то, нечто в том же роде. Когда все русские понятия с такою оговоркой и с большею или меньшею филологическою удачей были переложены на иностранные речения, в голове переводчика получался круг представлений, не соответствовавших ни русским, ни иностранным явлениям. Русский мыслитель не только не достигал понимания родной действительности, но и терял самую способность понимать ее. Ни на что не мог он взглянуть прямо и просто, никакого житейского явления не умел ни назвать его настоящим именем, ни представить его в настоящем виде и не умел представить его, как оно есть, именно потому, что не умел назвать его, как следует. В сумме таких представлений русский житейский порядок являлся такою безотрадною бессмыслицей, набором таких вопиющих нелепостей, что наиболее впечатлительные из людей этого рода, желавшие поработать для своего отечества, проникались "отвращением к нашей русской жизни", их собственное будущее становилось им противно по своей бесцельности…»
К сожалению, привычка думать на языке иностранных понятий очень легко смыкается с непривычкой самостоятельно думать вообще. Всё это вместе порождает то прискорбное положение нашего обществоведения, которое и поспособствовало и распаду Союза, и Майдану на Украине, да и ещё Бог весть к чему приведёт.


ЧТО ДЕЛАТЬ?

Прежде всего, русские люди, в том числе русские обществоведы должны позволить себе думать самостоятельно и думать вообще. Тут, как мне кажется, требуется персональное духовное усилие.

Ещё мне кажется, государство должно ставить перед обществоведами технические задачи. Когда-то понадобилась атомная бомба, и стала развиваться ядерная физика, какие-то разделы математики и многое другое. А не случись этого - глядишь и ядерной физики бы не было. Для того, чтобы сделать важный шаг в науке, нужно то, что сейчас принято называть «вызовом», а попросту говоря - большая задача. Например, такая: изменить сознание наших украинских братьев так, чтобы они стали считать себя… русскими. Я не говорю, что именно это надо – я о масштабе задачи. Это была бы бомба. Пока мы ничего такого не умеем и только вяло отбиваемся. А как насчёт наступательного оружия?

Я очень люблю этот исторический анекдот. Товарищ Берия говорит товарищу Курчатову, сидя вместе с ним в укрытии на атомном полигоне: «Если эта штука не взорвётся – я тебе голову оторву». Так тогда ставился вопрос – и наука на него отвечала. Адекватно отвечала.

Мне кажется, общественные науки должны тоже выполнять задания и отвечать на вызовы. Именно в процессе выполнения заданий, они сделают много «открытий чудных» и тем самым станут подлинными науками, а не окостеневшими останками натурфилософии.

В советские времена была очень популярно такое высказывание Энгельса из письма к Г. Штаркенбургу от 25/I—1894 г. «Если, как вы утверждаете, техника в значительной степени (по большей части) зависит от состояния науки, то обратно наука гораздо больше зависит от состояния и потребностей техники. Если у общества появляется техническая потребность, то это оказывает науке гораздо больше помощи, чем десять университетов. Вся гидростатика (Торичелли и т. д.) вызвана была к жизни потребностью регулировать горные потоки в Италии в XVI и XVII в. Об электричестве мы стали знать кое-что разумное только с тех пор, когда открыта была техническая применимость его».

Мысль очень верная, ценная мысль. У меня, помню, даже брошюрка была под названием, кажется: Энгельс. «Письма об историческом материализме».
Важно только, чтобы задачу вовремя поставили перед научным сообществом, а дальше выделили ресурсы, назначили ответственных и строго спросили за исполнение. Само собой – не получится.

Вот на такие мысли навела меня книга С.Г. Кара-Мурзы, спасибо ему большое.
рысь

ЕСТЬ ЛИ ПОВОД ГОРДИТЬСЯ?

Сегодня принято радоваться возросшими объёмами экспорта продовольствия из России. А уж с тех пор, как по осени министр сельского хозяйства А.Ткачёв сказал, что экспортом продовольствия мы зарабатываем на 1/3 больше, чем экспортом оружия, - тут восторгу не было предела: ведь Россия – вторая страна после США по экспорту оружия.

Сегодня экспорт продовольствия из РФ составляет 18,9 млрд $. А в начале двухтысячных экспорт продовольствия не превышал трёх млрд. $: рост шестикратный. Главный продукт российского продовольственного экспорта – зерно. Однако растёт вывоз мяса птицы и свинины.

Но мне же как сельскому товаропроизводителю почему-то не хочется присоединяться к общим восторгам. Да, экспорт растёт – это факт. И наше хозяйство тоже экспортировало зерно через Азовский порт.

Но давайте посмотрим на пищевой импорт в Россию. Он в 2014 году составил 39,7 млрд. Долл. Т.е. превысил экспорт более, чем вдвое. В розничной торговле доля импорта, как пишут, составляет примерно одну треть. Выходит дело, из каждых трёх рублей, потраченных хозяйкой в «Дикси» или «Пятёрочке» - один идёт на обогащение иностранных аграриев. И не надо про апельсины с бананами: вряд ли они составляют треть всего покупаемого россиянами продовольствия. А хотелось бы, чтобы деньги доставались нашим крестьянам.

Но и это ещё не всё. Мы импортируем - почти полностью – семена овощей. Где же наши? Ведь были же они? Просто в процессе капиталистической революции была заброшена селекционная работа, выведение новых сортов. Наше сельское хозяйство критически зависит от транснациональных корпораций в отношении семян. Именно в таком положении находятся страны третьего мира. Это современный вид колониальной зависимости. И это – опасно. Нашему геополитическому противнику есть в случае чего за какие ниточки нас дёрнуть. И несмотря ни на какие санкции мы продолжаем закупать семена. А семена эти – так называемые гибриды первого поколения, которые невозможно размножить самостоятельно: на следующий год требуется закупать новые.

Недавно прочитала в «Огоньке». Оказывается, вблизи Снегирей (недалеко от Москвы по Волоколамскому шоссе) было (и отчасти есть) экспериментальное хозяйство под эгидой Академии Наук, где уже 60 лет выводят высокопродуктивную многолетнюю пшеницу. Но – понятно – эти земли вблизи Москвы пригодились бы девелоперам; ну, их и отжимают у учёных. Что будет дальше – из публикации непонятно. Мы могли бы пригласить учёных в наше ростовское хозяйство. Почему бы и нет: местность у нас самая что ни наесть подходящая, хозяйство зерновое. Организовали бы производство этих чудо-семян. Позвонила в «Огонёк», хотела найти автора заметки. Но – обломилась. Оказалось, что работники журнала уже на каникулах. А вернутся они с заслуженного отдыха – после 11 января. Вот как работает передовая интеллигенция. Ну ладно, подождём до января. А может, найду его через соцсети. Да ведь, поди, и говорить со мной не будет: отдых – это святое.

Аналогичная история – с породами скота. Всю высокопродуктивную, породистую скотину закупают за границей. У нас селекционная работа в упадке. И то сказать, дело это не быстрое, как всякая научная работа, и не сулит скорых и лёгких барышей. А духовная атмосфера в обществе такова, что горизонт планирования не превышает пары лет. То, что не окупится и не принесёт прибыль за этот срок – отвергается. Мы все живём словно на детской или средневековой картинке, где нет перспективы, потому что её ещё не научились рисовать. Мне кажется, этой работой может у нас заниматься только государство, но я не слышала, чтобы об этом хотя бы ставили вопрос.

Когда-то у нас под Москвой был институт кормоводства, где исследовались и разрабатывались наилучшие корма для животноводства. Теперь там Сколково, а породистую скотину и рационы для неё мы получаем из-за границы. Средняя, нормальная российская молочно-товарная ферма – это весьма депрессивное заведение. Помню, позапрошлой осенью мне пришла в голову затея – прицениться к одной из таких ферм, продающихся недалеко от моей родины – Коломны. Вроде она даже считается вполне приличной, но на самом деле не ферма, а слёзы.

Создать современное, высокопродуктивное животноводство – эта работа у нас ещё впереди. Создать животноводство – это не просто коров привезти и купить голландскую технологию. Создать – это значит иметь своё от и до. Мне кажется, мы должны иметь полную продовольственную независимость. Так, знаете, на всякий случай. Да и деньги попусту не будут уходить из страны. Немного разумного меркантилизма, а попросту говоря - крестьянской прижимистости нам бы не помешало. Продовольственная безопасность – это и собственное производство агрохимии, и ветпрепаратов, и оборудования для ферм, пищевой промышленности. Ещё в XVIII веке было замечено, что передовое сельское хозяйство бывает только в странах, где есть развитая обрабатывающая промышленность. Без разносторонней, многоотраслевой индустриализации мы передовое сельское хозяйство не создадим. Так оно у нас и останется «отвёрточным»: местное производство из иностранных компонентов.

Выдающийся образец такого подхода – наши птицеводческие комплексы, обеспечивающие потребности страны в курятине. Вроде всё хорошо, за вычетом одной детали. Наши бройлеры – наполовину иностранцы: яйца для них ввозятся из-за границы. В чём тут хитрость – не знаю. Допускаю, что так – просто удобнее, легче. Это свойство рыночной экономики: любой экономический оператор всегда идёт по линии наименьшего сопротивления. Если государство желает что-то изменить – надо проводить активную промышленную политику: закрывать какие-то возможности, поощрять полезный для страны тип поведения. Проводить активную политику трудно: надо понять, что делать, как и когда; приходится затрагивать чьи-то интересы. Но без активной политики подлинного развития не достичь. «Невидимая рука рынка» тут не поможет.

Так что, патриотически гордясь успехами, хорошо бы нам всем засучить рукава.
рысь

А БЫЛО ЛИ ЧЕМУ ЗАТМИТЬСЯ? (Про статью С.Кара-Мурзы «Провожая 2014 год»)

В «Точке.ру» небольшая заметка С.Г. Кара-Мурзы на его «фирменную» тему – о «затмении разума» http://tochka-py.ru/index.php/ru/glavnaya/entry/390-00038. Радостное разрушение советской жизни на рубеже 80-х и 90-х годов известный учёный объясняет именно этим самым «затмением» - неким массовым психозом – мои итальянские друзья называли подобное явление «коллективной галлюцинацией». Рассмотрение с разных точек зрения этого самого «затмения» и составляет основное содержание трудов Сергея Георгиевича. Ему удалось очень убедительно показать, что СССР рухнул, можно сказать, «на ровном месте»: не было даже существенного экономического кризиса. То есть, рассуждая в терминах истмата и пресловутого «примата экономики» - ничего не получается: материальное производство понемногу развивалось, все были сыты, благосостояние понемногу росло. Даже и пресловутая гонка вооружения, как обстоятельно, с цифралми в руках, показал С.Г. Кара-Мурза, не была для экономики СССР неподъёмной: была трудной, но переносимой.

И вот на этом не блистательном, но вполне заурядном фоне народ во главе с т.н. интеллигенцией, всякого рода учёными, писателями, публицистами - оказался охваченными умственной лихорадкой: «Так жить нельзя!». (Тем, кто забыл: так назывался перестроечный фильм режиссёра Говорухина – бешено популярный; его видел буквально каждый, я тоже видела и одобряла. В сущности, важнее всего там название). Очевидно: требовались улучшения советской жизни, какие-то реформы, но нам массово показалось: нужны не реформы, а слом. Та жизнь, которой мы жили вдруг показалась нам отвратительной, гадкой, какой-то анти-жизнью, придуманной злонамеренными коммуняками, ничего общего не имеющими с нами ради того, чтобы над нами издеваться, унижать нас и мучить. И эту гадкую жизнь нам страстно захотелось искоренить, сжечь, растоптать, превратить в прах. У наших украинских братьев эта умственная лихорадка протекает в ещё более острой форме: им хочется зачеркнуть даже собственную историю, заменив её наскоро сочинёнными байками про древних укров.

В жизни отдельного человека такое тоже бывает, обычно это кризис среднего, а то и предпенсионного возраста: собственная жизнь, объективно вполне нормальная и даже сравнительно успешная, вдруг представляется человеку чередой тяжких ошибок, а сам он кажется себе убогим неудачником, понапрасну прожившим жизнь. В подобном уморасположении человек может совершить разнообразные и разнокалиберные глупости – от побега из семьи до самоубийства. Но это отдельный человек, но так чтобы целый народ… Да, выходит дело, бывает, что и целый народ вдруг ощущает потребность зачеркнуть своё прошлое, да и настоящее заодно. Так или иначе, народ наш народ с гиканьем восторга разнёс в щепки ставший ненавистным «совок» - тот самый совок, который поколение назад грудью защищал от захватчиков, поднимал из руин, развивал и отстраивал.

« Вселенский опыт говорит,
что погибают царства
не от того, что тяжек быт
или страшны мытарства.
А погибают от того
(и тем больней, чем дольше),
что люди царства своего
не уважают больше. »
Булат Окуджава

Сергей Георгиевич в недоумении останавливается перед этим феноменом – «затмением разума». Вроде как он был, разум, а потом взял да и затмился. В своих книжках он приводит многочисленные примеры, как образованные люди, с учёными званиями и степенями, заболевали этой умственной лихорадкой как миленькие. Вернее, точно так, как невежественные болваны. А ведь учёным, принято считать, свойственно рациональное отношение к реальности!

Я тоже часто задумывалась над этим странным явлением. Мне даже, что называется, далеко ходить не надо, чтобы его наблюдать: достаточно припомнить, как я и сама в те времена была в полной мере подвержена этому заболеванию. А была я, как говорится, «бОльшенькой девочкой»: вуз окончила, работала, семья была. У меня был свой уклон: меня не особенно цепляли кровавые преступления режима, Гулаг и всё прочее, но я очень любила капитализм, эффективность, конкурентоспособность, книжку Хайека «Дорога к рабству» (довольно примитивную, как сейчас понимаю) и иностранные инвестиции. Я работала в зарубежной компании и создавала совместные предприятия прямо-таки «своею собственной рукой». И уж точно полагала себя рационально мыслящей личностью.

Мне кажется Сергей Георгиевич ошибается в одной главной вещи: он сильно преувеличивает роль разума, вообще рациональной составляющей психики в оценках, в принятии решений – даже самых важных. Мне даже кажется порой: чем важнее решение, тем меньше рациональная составляющая. Это я постоянно наблюдаю в бизнесе: главнейшие решения принимаются НЕ рационально. Рациональные приёмы, научные даже, применяются для того, чтобы обосновать то, что есть «в душе». Что ж говорить о простом обывателе? Простой, массовый, обыватель, даже если он старательный, хорошо учился и получил звание «доктора философских наук» (звание нелепое по своей сути: философия – это вовсе не наука и никогда ею не была, хотя иногда пыталась под неё мимикрировать) мыслит эмоциями, картинками, образами, мимолётными импульсами, но отнюдь не рациональными построениями. Вернее так: мыслит он по-разному, но к действию его побуждает только вышеперечисленные факторы.

Наши идеологические противники отлично это понимают и в своей пропаганде (и прежде всего в рекламе – главном современном виде пропаганды) адресуются не к разуму, а к эмоциям. Сегодня – даже не к эмоциям, а всё больше к инстинктам, к рефлексам. Если сравнить рекламу 100 или даже 50-летней давности, то ясно видно, что тогда рекламировали нечто полезное, что дают тебе товары: быстрый, тёплый, сладкий, питательный. Классическую книжку Филиппа Котлера «Маркетинг» читаешь сегодня, как ретро: она исходит из старых представлений о человеке, который имеет «нужды», на основании «нужд» он формирует «потребности» и т.д. Когда-то реклама, действительно, апеллировала к рационально формулируемым нуждам и потребностям. Сегодня подавляющее большинство рекламы – имиджевая. Купи – и ты будешь крут, современен, успешен. Ты будешь «правильным» - как пиво, которое тоже «правильное». Это связано с постоянным перепроизводством всего и вся, это нужно глобальному капитализму, чтобы впаривать монбланы ненужной бытовой муры, которая производится каждую минуту. Чтобы люди покупали всё это, надо если не вполне уничтожить, то, по крайней мере, существенно снизить рациональность. Я писала об этом в серии статей, широко разлетевшихся по интернету, «Невежество и мракобесие». Человек разумный всё больше уступает место человеку эмоциональному.

Но неверно думать, что человека эмоционального породил глобальный капитализм. Он скорее разнуздал его. Он сказал обывателю: «Ты мыслишь картинкой, элементарной эмоцией. Молодец! Так и надо!» Кому надо? Капитализму и надо. Если раньше, в индустриальную эпоху, в эпоху Модерна, хотя бы образованные люди стремились хотя бы поверять свои импульсы логическими построениями, то теперь это объявлено никому не нужной нудьгой и мурой. Я часто общаюсь со своими продавцами, людьми с высшим образованием, бывшими учителями, инженерами, экономистами, читаю им лекции, провожу занятия на профессиональные темы. Я часто замечаю: они не хотят никакой аргументации, они её отталкивают. Даже иногда говорят мне: «Вы скажите, как надо, а мы запишем. Мы Вам верим». Рациональная аргументация, с точки зрения современного человека, только усложняет и утяжеляет выступление. Гораздо лучше бодрые, эмоциональные слоганы – то, что Руссо называл «эмоциональными выкриками» и приписывал первобытным дикарям.


Человек, обработанный таким манером, на ура воспримет (и воспринял!) любую муру, лишь бы она была живенькая, эмоциональненькая, щедро наперченная. Людям ЭТО надо. Вспомните, как страстно любили советские обыватели муру про инопланетян, пришельцев, как перепечатывали на папиросной бумаге гороскопы. Никто из начальников нашего Агитпропа не обратили на это внимание. А надо бы. Принято считать, что советская школа давала прекрасное образование, С.Кара-Мурза называет его образованием «университетского типа»; на смену его пришло фрагментарное образование Постмодерна. Так-то оно так, но на переперченную эмоциональную муру повелись ведь выпускники именно советской школы. Значит, природа обывателя везде одинакова. Её можно подавлять, культивируя рациональное сознание, а можно, наоборот, поощрять, разнуздывая эмоционально-инстинктивную составляющую психики. На эмоциональных выкриках про «Так жить нельзя!», «Нигде нет такого уродства, как в совке» - развалили советскую жизнь.

По моему убеждению, никакого «затмения разума» не было: просто разум очень мало влияет на практику жизни. Даже у докторов философских наук.

Ещё на какой крючок зацепили «совков» - это природная доброта и душевная чувствительность русских людей. И их малая привязанность к личной материальной корысти. Именно поэтому они отлично велись на разговоры о пресловутой «слезинке ребёнка». Сказали, что совок – злой, жестокий - и они готовы уже его развалить. О личной выгоде или о риске потерять хотя бы то, что имеют, они и не думали.

Русский человек бескорыстен. Он не способен (в массовом порядке) зубами и когтями драться за свой материальный интерес, как это делают передовые народы, которым мы неуспешно пытаемся подражать. Именно поэтому у нас плохо удаётся капитализм и никак не может сформироваться настоящий буржуазный класс. Мы очень мало буржуазный народ, мы постоянно обращены к высшему и горнему и не способны сосредоточиться на своих – назовём их своекорыстными – интересах. Именно так объясняется то дивное явление, перед которым С.Г. Кара-Мурза тоже останавливается в изумлении. Творческая и научная интеллигенция, кормившаяся от щедрот советского государства, все эти обитатели НИИ и т.п. – все они ПРОТИВ СВОЕГО МАТЕРИАЛЬНОГО ИНТЕРЕСА требовали развала «совка». Они не понимали, что буржуазный хозяин не будет их содержать и они станут нищими? Ну, знаете, если этого они не понимали, то они вообще ничего не были способны понимать. Мне всё-таки кажется, что понимали, но для них важнее была некая ПРАВДА, которую им внушили. Сегодня в точно таком (и даже худшем) положении пребывают наши украинские братья.

Ещё русскому человеку свойственно некое чёрно-белое мышление. Н.Бердяев называл его тотатлитарностью сознания; к тоталитаризму это не имеет ни малейшего отношения. Русский человек стремится к идеалу, а что-то среднее, относительное, просто приемлемое – это ему не интересно. Постепенное улучшение, череда мелких усовершенствований – это не по нему. Ему либо всё – либо ничего. Плохо воспринимается мысль о том, что всё хорошее имеет коррелят в виде чего-то плохого, и наоборот. Советская жизнь разочаровала – значит надо её объявить плохой и спихнуть. Вспомните, как в конце 80-х капитализм рисовался просто Раем, дивным градом на холме, цитаделью добра и правды. А что в любой системе есть сильные и слабые стороны, что каждую надо усовершенствовать и приноравливать к конкретным условиям – всё это русскому человеку скучно. В этом – «в голубиной чистоте души» (выражение Гончарова об Обломове), соединённой с несклонностью к занятиям собственными практическим делами – и состоит наша фирменная обломовщина. Она тоже сыграла свою роль в развале нашей жизни.

Засим с Новым годом! Желаю всем крепости духа и ясности мысли.
рысь

КАКАЯ ПОЛИТЭКОНОМИЯ НАМ НУЖНА? Desiderata к новой полиэткономии

Этот текст я написала для научной конференции, куда меня пригласили. Конференция посвящена возможности возвращения нашей старой доброй политэкономии на смену импортным кумирам – экономиксу и макроэкономике. Пригласили меня не как человека экономической науки, а как человека экономической практики. Это выдаёт определённый здравый смысл организаторов, а может – идейный кризис такой глубины, что и подумать страшно. Почитайте и вы, дорогие френды.


Мы живём в эпоху общего разочарования в возможностях экономической науки. Она не только не предсказала экономического кризиса, но даже не выдвинула сколько-то внятных объяснений его хода и перспектив, не говоря уж о путях выхода из него. Все применяемые правительствами меры воздействуют на следствия, а не на причины. Это напоминает лечение зубной боли анальгином.

Распространено мнение, что современная экономическая наука вообще очень мало влияет на хозяйственную практику: она-де существует сама по себе, создавая математические модели экономических процессов и их же изучая, а хозяйственная практика – идёт сама по себе.

Это совершенно неверно. По крайней мере у нас в России. В той хозяйственной разрухе, деиндустриализации и не остановленном упадке, который мы наблюдаем в нашей стране на протяжении последней четверти века, экономическая наука сыграла свою весьма существенную и неоспоримую роль.

Дело было так. Старая политическая экономия как учение о наиболее общих закономерностях производства, распределения, обмена и потребления материальных благ не удовлетворяла потребностям реформ и была отвергнута, а на её место заступил западный «экономикс», как предмет преподавания, а также макроэкономика – как учение об экономике в масштабах целого государства. В фундаменте этой дисциплины лежало учение неолиберализма и Вашингтонского консенсуса. Бывшую советскую экономику реформировали «по науке» и при самом непосредственном участии наиболее квалифицированных представителей самой передовой экономической мысли. Как это было - рассказал лауреат Нобелевской премии по экономике Джеффри Сакс, работавший в качестве такого консультанта во время правления Ельцина в книге «Конец бедности».

Результатом «научного подхода» оказался развал народного хозяйства, превосходящее по убыли основного капитала разрушения в результате Великой Отечественной войны. Аналогичное разрушение, примитивизация хозяйства и обеднение населения произошла во многих странах – от Болгарии до Монголии.

Самое время усомниться в адекватности экономической науки. Что это за наука такая, что она приносит упадок и разрушения? Не удивительно, что сегодня раздаётся всё больше призывов вернуться к «хорошо забытому старому» - к политэкономии советского образца – с учётом пережитого опыта. Такое вот отрицание отрицания.

Вообще-то возвращение к «позавчерашним» идеям и подходам (при пылком отрицании «вчерашних») - дело обычное. Однако нельзя забывать, что от старого отказались потому, что оно оказалось бесполезным или недостаточно полезным в практической деятельности. Опираясь на старую политэкономию мы пришли к результатам, которые нас не удовлетворяли. Мы не должны об этом забывать, даже и умиляясь, в духе времени, советскими достижениями, которые на фоне сегодняшней разрухи, в самом деле, кажутся гигантскими.


Что же следует сделать?


Мне думается, в эпоху кризиса, находясь в идейном и практическом тупике, полезно сделать вот что. Надо «возвратиться на первОе», как выражался протопоп Аввакум, т.е. обсудить вопрос с самых основ, ab ovo - с яйца. Что такое политэкономия, зачем она нужна и каковы её задачи, что она обсуждает и чего мы от неё ждём.


Начнём с самого термина. Кстати, в будущем году нас ждёт юбилей – 400 лет термину «политэкономия», не забыть бы отметить. Впервые словосочетание политическая экономия использовал драматург и писатель Антуан Монкретьен в экономическом трактате «Traité d’économie politique» («Трактат о политической экономии», 1615 год). Экономия – это «домоводство». Полититика – в старинном, аристотилевом смысле – это искусство управления полисом, государством. То есть, выходит, политэкономия – это искусство сделать так, чтобы хозяйство государства процветало. То есть, попросту говоря, это учение о том, «как государство богатеет» - Пушкин совершенно правильно схватил суть дела. Не зря классическая книжка Адама Смита имеет в своём длинном заглавии слова «богатство народов», под которым она и запечатлелась в истории.

Политэкономии и следует вернуть к её исконной проблематике – к учению о том, как стране разбогатеть и почему одни страны богатеют, а другие, увы, наоборот… В перспективе это должна стать наука об успехе. О хозяйственном успехе народов.

Сегодня активно формируется наука о личном жизненном успехе отдельных людей – как отрасль прикладной психологии. Проводятся семинары, работают психологи, так называемые «коучи» - тренеры успеха; и во многих случаях достигаются впечатляющие результаты. Политэкономия должна стать наукой успеха коллективной личности – народа.

Тренеры успеха – коучи – в качестве отправной точки своей практики признают простое и самоочевидное утверждение: все люди разные. Что приводит к успеху одного – совершенно не приводит другого и вовсе для него не подходит. Двери, широко открытые для одного, крепко заперты для другого, и наоборот. Если люди, даже и одной культуры, сходного воспитания, живущие по соседству, должны идти к успеху своим специфическим путём – что же говорить о разных народах? История хозяйственной жизни успешных народов говорит, что каждый из них на том или ином этапе нашёл какой-то свой секрет процветания, реализовал свой специфический талант.

Отсюда с очевидностью вытекает: новая политэкономия должна быть НАЦИОНАЛЬНОЙ – специфической для каждого народа, для каждой страны. Никакой годной для всех народов науки успеха быть не может. Собственно, это понимали ещё в седой старине, когда ещё не была изобретена политкорректность и люди могли говорить, что думают. Фридрих Лист так и назвал свою книгу, написанную в 1813 году и сохранившую актуальность и по сю пору, - «Национальная система политической экономии».

Поэтому, спор о том, есть ли у России свой путь, или она должна развиваться как все нормальные страны, основан на чистом недоразумении. Свой путь есть у каждой страны, у каждого народа (как и у каждого человека), а вовсе не только у России. А вот нормальных стран, каких-то тотально образцовых, пригодных для общего копирования – наоборот, нет. Такое копирование приводит только к упадку, а не к успеху.

Как понять этот путь?

Как человек, так и коллективная личность – народ должен задаться вопросом: когда он был наиболее успешен? Не другие, не все нормальные люди (народы), а лично он.

Надо постараться выделить несколько таких удачных периодов (2-3). Выделив периоды наибольшей успешности ( в случае народа – наибольшей силы, влияния в мире, наиболее быстрого хозяйственного и культурного развития, роста экономики), следует внимательно к ним присмотреться. И задаться вопросом: какой был в то время образ правления, как управлялось общество и государство, каково было образование, каков вообще был весь стиль жизни? Можно проделать аналогичную работу и для самых провальных, неуспешных периодов.

Тогда рецепты успеха мы будем не сочинять с помощью безудержной социальной мечтательности (выражение Н.Бердяева), а извлекать из собственного исторического прошлого, из собственного коллективного опыта. Ровно так же должен поступать и человек, желающий выработать успешную стратегию поведения: не сочинять, а вспоминать.

Применение этого с виду простого метода душевно травмирует, поскольку выявляются неприятные интеллигентскому сознанию вещи. Ну, например, оказывается, что наши крупнейшие и успешнейшие модернизации проводились в условиях жесточайшего форсажа, были строго мобилизационными и осуществлялись под руководством грозных самодержавных монархов – Петра I и тов.Сталина. Такое воспоминание наводит нас на мысль, что ожидать технологического взлёта в условиях демократии у нас невозможно. Не вообще невозможно – у нас невозможно. В рамках такого подхода (назовём его без затей - историческим) вопрос о том, почему у них это работает, а у нас не работает – отпадает сам собой. У них работает, потому что они не мы, а мы – не они.

Ровно такая же история на уровне отдельной человеческой судьбы: кто-то может быть предпринимателем, а кто-то нет, кто-то может быть фрилансером, а кому-то нужна стабильная работа. Никто не хуже и не лучше любого другого: надо только понять в каких условиях кто действует результативнее. А понять это можно только вспомнив, как, когда и при каких условиях тебе удавалось достичь успеха, а при каких условиях происходил провал.

У каждого народа своя специфическая мотивация к труду, своя система верований (не только религиозных – бытовых в не меньшей мере), свой темперамент. Всё это приводит к тому, что выражено поговоркой «что русскому здорово – немцу смерть». Собственно, все практические работники это интуитивно понимают. Положим, наш человек лучше мотивируется бегством от опасности, а западный – погоней за добычей.

В «Анне Карениной» вдумчивый сельский хозяин Левин (alter ego автора) понимает, что прочитанные им западные экономико-философские труды невозможно применить к нашим условиям, потому что у нас другой работник. Не хуже или лучше – другой. Он даже пишет книгу о свойствах этого работника.

Национальная система политической экономии по этой причине должна близко смыкаться с т.н. «философией хозяйства» - дисциплиной, существование которой скорее желательно, чем реально. Около ста лет назад идею «философии хозяйства» выдвинул С.Булгаков; сегодня на экономическом факультете МГУ существует сообщество, занятое продолжением его идей.

Полезно хотя бы то, что это сообщество утверждает экономику как гуманитарную дисциплину – как науку о человеке и его деятельности, а не просто таблички и графики. В центре экономической науки, безусловно, должен стоять человек. В последние десятилетия он был как-то потерян, поскольку трудно поддавался математическому моделированию, что для современной экономической науки считается обязательным. Человека сначала изгнали из экономики, а потом с помощью разного рода умственных конструкций пытаются «учитывать», принимать во внимание - например, пытаясь соединить экономику с бихевиоризмом – учением о поведении. Забавно, что большинство нобелевских премий по экономике в последнее время были выданы за исследования в области учёта иррационального фактора в экономических штудиях. На самом деле, человека надо не «учитывать», а поставить в центр экономической науки.

Что получится? Новая политэкономия окажется наукой не строгой, т.е. не состоящей и графиков и формул. Она будет типично гуманитарной дисциплиной. Мало того, это вообще не наука, в смысле science – это скорее описание опыта. Вроде, например, педагогики, которая, безусловно, наукой не является но содержит определённый пласт знаний о мире. Может ли такая наука быть полезной и практичной? Это зависит от богатства привлечённого материала, от умственных сил разработчиков. Имеющиеся экономические учения весьма мало полезны, несмотря на свою наукообразность и внешнюю строгость.

Остаётся обсудить важный вопрос: в какой мере один народ может копировать достижения другого и при каких условиях это может быть успешным? Это постараюсь завтра.
рысь

СИМУЛЯКР НАУКИ

Законопроект о реформе Российской академии наук нельзя принимать в том виде, в котором он сейчас существует, заявил первый вице-спикер Госдумы от КПРФ Иван Мельников.
По его мнению, закон является очень важным не только для развития отечественной науки, но и для определения направления движения всей страны. Поэтому преступно торопиться с его рассмотрением.
"Речь идет не просто о судьбе РАН, речь идет о будущем страны, останется ли она и дальше с сырьевой экономикой или у нас будет потенциальная возможность пойти по инновационному пути развития. Если законопроект будет принят, то инновационный путь будет невозможен", - предупредил парламентарий.
Мельников считает, что документ, который только рассматривается "уже нанес вред российской науке".
"Молодые люди в возрасте 30-40 лет, которые не верят в положительное рассмотрение законопроекта в Госдуме, уже подыскивают себе места за рубежом". "В крупных научных центрах появились иностранные эмиссары из Европы и Юго-Восточной Азии, которые переманивают наших ученых к себе", - утверждает представитель КПРФ.
Представители "Единой России", ЛДПР и "Справедливой России" считают, что принятые в законопроект поправки достаточны для того, чтобы принять документ в третьем чтении. Затем, по мере необходимости или по требованию научной общественности в него можно будет вносить какие-то замечания и дополнения.
Насколько оправданным окажется прогноз Ивана Мельникова можно будет судить по результатам научно-технического и экономического развития страны в ближайшие 3-4 года.
По «Времени» сообщили: у учёных наконец изъяли недвижимость.

Уверена, что прогноз оправдается в том смысле, что никакого инновационного развития не будет. Но не будет его вовсе не по причине того или иного закона, а по причинам более глубоким и фундаментальным, коренящимся в той экономической, политической и духовной реальности, в которой мы все живём. А закон, что закон? Всего лишь «надстройка», как учили Маркс и Энгельс, над экономическим базисом. Базис сегодня – это ресурсная экономика, экономика Трубы. А для обслуживания Трубы больших инноваций не требуется. Наша экономика - ресурсная не только в смысле перекачки природных ресурсов, но и в более широком смысле: это экономика не созидания, а дележа созданного в прошлом. Кстати, по моему впечатлению, вся эта гигантская буча с реформой Академии, имеет малое отношение к Академии, а паче того – к науке. Она имеет прямое отношение к дележу самого ценного в нынешней жизни ресурса – недвижимости, принадлежащей Академии Наук. Это главное, остальное – по возможности. Главное, собственно, сегодня и осуществилось: недвижимость у академиков изъяли. Впрочем, вряд ли этот факт повлияет на скорость деградации: она и так идёт довольно споро.

То жалкое положение, которое занимает в современном российском обществе наука, научная профессия, научные работники, - совершенно не удивительно (удивительным было бы обратное), а, напротив, вполне закономерно и вытекает из той роли, которую Россия себе избрала и играет вот уже четверть века. Роль эта – страна периферийного капитализма, сырьевой придаток индустриально развитых экономик. Политкорректный эвфемизм: «великая энергетическая держава», а ежели попросту – отсталая и разнообразно зависимая полуколония. А колониям и полуколониям наука по штату не положена, да и не нужна она им. Им и промышленность вообще-то не положена: когда-то Англия не дозволяла в своих колониях промышленной деятельности (кроме производства дёгтя и мачт, потребных ей для мореплавания). И это понятно: метрополиям конкурентов не надо, им нужно сырьё, из которого изготовляется продукция, сбываемая в колонии.

Наука в современном мире – и это даже неловко повторять по причине общеизвестности – давно стала непосредственной производительной силой общества. Отсюда ЛОГИЧЕСКИ следует: если общество отказалось от производства – значит, и наука такому обществу не нужна. Это логическое умозаключение подтверждается широкомасштабным и длительным естественным экспериментом: вот уже двадцать с лишним лет Россия забросила всякое производство и активно деиндустриализируется, и наука в этот самый период активно деградирует и вымирает. Потому что наука – и фундаментальная тоже – в конечном счёте рождается и существует в интересах производства.

Наука ради чистого знания и бескорыстного любопытства осталась далеко в прошлом. Сегодня она служит задачам, которые ставятся ей извне. Чаще всего «заказчиками» выступают военные, собственно, так было всегда: война – это универсальный стимул развития науки от Архимеда до Леонардо и далее по всем пунктам. И Космос, и всенародно любимый интернет – всё это зародилось у военных и для войны. Cегодня в развитых странах наука – это часть передовой промышленности и сектора продвинутых услуг: без неё всё это не может существовать.

У нас этого ничего нет, вернее, мы пробавляемся ошмётками советского наследства. В этом и состоит причина деградации науки, а вовсе не в организационных формах: иметь одну академию или три, назвать членкоров академиками или не назвать. Все эти вопросы – дело второе и даже двадцать второе; они могут приобрести какой-то смысл и на что-то влиять, если перед наукой будут поставлены важные задачи, выделены под них ресурсы и обеспечен строгий спрос за результат. Эти задачи может поставить перед наукой только политическое руководство, а перед ним, руководством, соответственно, - сама жизнь. Так когда-то жизнь поставила задачу создания атомной бомбы и под неё – развитие ядерной физики и энергетики. «Придумайте нам какие-нибудь инновации, да ещё и коммерчески ценные» , - это не задача, это чистая нелепость и не заслуживает даже названия маниловщины.

Сегодня ни нашему руководству, ни самим учёным, ни публике, похоже, не понятно, зачем вообще нужна наука. Что мы хотим получить с помощью науки? Что мы вообще делать-то собираемся? Этого не знает никто. А в отсутствии цели обсуждать средства – неблагодарное занятие. Это всё равно, что обсуждать материал, когда не знают, какое изделие из него планируется изготовить, и хотят ли вообще что-то изготовлять или просто так, поговорить решили. Полагается ведь в благоустроенном государстве иметь науку и учёных – ну и нам вроде надо. Вот у нас, по-моему, именно такой случай наблюдается.

Вот затеяли несколько лет назад дорогостоящую возню со Сколковом. Поскольку муж мой занят в космической отрасли и иногда там бывает, и я за компанию несколько раз побывала в этом потешном заведении – очень юмористическое место. Так что же теперь со Сколковом? Отдадут под дом пионеров или будут продолжать смешить окрестных ворон? И как всё это соотносится с нынешней реформаторской суетой вокруг Академии? Или это некие отдельные, непересекающиеся сущности, вроде параллельных плоскостей? Что говорит на сей счёт наука?

А покуда учёные споро подыскивают рабочие места за границей. Иван Мельников сетует: "Молодые люди в возрасте 30-40 лет, которые не верят в положительное рассмотрение законопроекта в Госдуме, уже подыскивают себе места за рубежом". "В крупных научных центрах появились иностранные эмиссары из Европы и Юго-Восточной Азии, которые переманивают наших учёных к себе". Это не совсем так: в 30 лет поздно уж искать себе место работы. Буквально вчера у нас гостил студент-пятикурсник московского Физтеха, который целый вечер развлекал меня рассказами об элементарных частицах. Я поинтересовалась планами на ближайшее будущее и узнала: молодые физики массово и деловито готовятся к отъезду за границу, как их деды когда-то готовились к отъезду по распределению на заводы и в лаборатории. Это тоже совершенно объективный процесс: отъезд специалистов – это один из видов дани, который платит третий мир первому. Если граница открыта – квалифицированная рабсила с неизбежностью будет утекать туда, где легче заработать, где можно реализоваться профессионально. Прошлой весной мы с мужем побывали в Израиле, где встретились со многими из проживающими там соучениками моего мужа по московской матшколе. Остальные, как нам сказали, проживают в США. И это тоже совершенно объективное явление – отъезд математиков, физиков, программистов. Сохранившиеся ещё кое-где очаги приличного технического образования готовят за наш, российский, казённый счёт специалистов для других стран. Принято уклончиво считать, что они-де приобретут опыт, вернутся домой и ну делать открытия во славу нашего богоспасаемого отечества. На самом деле, ничего подобного не может случиться, пока не начнётся новая индустриализация, которая потребует квалифицированных кадров. Ведь наука – это не какая-то самодовлеющая сущность, она – инструмент. Сегодня этот инструмент в России без надобности.

Хочется верить, что нынешняя деградация – не навсегда. Начнётся преодоление нынешней разрухи – понадобится экономическая и, в частности, промышленная политика. Она потребует научного обеспечения, и вот тогда-то и встанет вопрос об организационных формах науки.
рысь

PAS DE CHALE, или БЛАЖЕНСТВО НИЩЕТЫ

Вчера, ярким осенним днём, сделали себе нештатный выходной и съездили за грибами под Павловский Посад. Говорят и в интернете пишут, что места эти – грибные, там даже деревня есть – Грибаново. Но грибов особо не нашли: в лесу стоит форменное болото, идёшь и хлюпает. Кое-где даже через поле перейти прямо нельзя: увязаешь, вода выше сапог, приходится вилять по кочкам. Влажность для грибов – это, конечно, хорошо, но хорошо, вероятно, в меру, а тут мера явно превышена. К тому же грибы любят тепло, а нынче осень стоит не тёплая. Но корзинку среднего калибра я всё-таки принесла: и на жарёху хватило, и на суп. Но такие количества я набираю и у нас в соседнем лесочке. Странное дело, там, где мы были, совершенно нет опят, а у нас «на районе» это основной гриб. Но это всё, конечно, пустяки: по грибы ходят не ради грибов, как на рыбалку не ради рыбы. Вечером, уже лёжа в постели, закроешь глаза и пред ними – трава, ветки, жёлтые листья и на их фоне – грибы, грибы, грибы, почему-то подосиновики…

Но я, собственно, не о том.
Поскольку оказались мы в Павловском Посаде, решили по дороге заехать в местный музей платков: увидали на дороге их плакат. Но оказались сначала в краеведческом, а потом – в платочном, расположенном в местном доме культуры на втором этаже. Краеведческий музей расположен в огромном бревенчатом одноэтажном доме дореволюционной постройки, очень стильном и гармоничном. Внутри – история города, довольно интересная. И – обстановка застарелого убожества. Туда никто не ходит (может, разве что дети на школьные экскурсии). Такое положение никого из сотрудников не смущает: а что вы хотите? Городок у нас маленький, предприятия закрываются, народ озабочен выживанием, да и как соперничать с телевизором? Из посетителей были одни мы. Стоит глоток культуры, кажется, по 70 руб. с носа; льготникам дешевле.

А вообще-то информация собрана интересная. Например, оказывается несколько сёл административно объединили в Павловский Посад по инициативе душителя свобод Николая I (Палкина). Крестьяне, которые в тех краях издавна занимались ткачеством, поскольку земля была скудная и досыта не кормила, прописались в мещане или, у кого был некий капитал, - в купцы. То есть стали городскими жителями. Душитель свободы повелел оказывать новым горожанам помощь в их промыслах и доводить до общего сведения примеры предприимчивости и трудового богатения. В общем, success stories велел собирать и пропагандировать русский самодержец. Где такое узнаешь, как не в краеведческом музее? Вот за это я их и люблю.

Экспозиция там довольно произвольно составленная: то коллекция монет какого-то местного собирателя, то стенды, посвящённые знатным землякам, а в одной из комнат – коллекция советских плакатов – военных и послевоенных лет, вплоть до 60-х годов. Чрезвычайно интересные и духоподъёмные плакаты, недаром они часто воспроизводятся и многие их охотно покупают и вешают на работе. Но вот именно эти плакаты, из павлопосадского музея, я не встречала в репродукциях.

А в местном ДК расположился музей знаменитого платка. Даже не только павлопосадского, а вообще платка как такового. Оказывается, в России было множество платочных мануфактур, а осталось только два производства: в Павловом Посаде, где делают цветастые платки, и в Оренбурге, где соответственно оренбургские. Я вспомнила, как в молодости охотно носила эти цветастые платки, и мне очень шло. Собственно, и сейчас я с удовольствием надеваю платок или обматываю голову шарфом. В нашем климате – милое дело.

Первое, что чувствуется в музее, - ужасный холод. Холоднее, чем на улице, прямо склеп какой-то.
- Прохладно тут у вас, - говорю служительнице на входе.
- Это ещё что, - отвечает она с затаённой гордостью. – Зимой у нас вообще сидеть невозможно. Обещали нас к другой трубе подключить, да подключат ли… Эх! – служительница махнула рукой одновременно с безнадёжностью и словно гордясь какой-то особо безнадёжной безнадёжностью. Это очень русское чувство – гордость чем-то особо ужасным. Некоторые гордятся собственным особо тяжёлым положением, а иные - даже беспрецедентно трагической отечественной историей.

Покупаем билеты, идём чуть вглубь, ждём гида. Да, в музее за 35 руб. с человека (помимо билетов и разрешения на съёмку) нам дали аж гида. Музей – не слишком большой, но и не маленький – метров двести. Экспозиция очень интересная. Вообразите, платки первой половины ХIХ века, отлично сохранившиеся. Одежда позапрошлого века, модные журналы... Наконец я увидела душегрейку, а то слово знала, а предмет – нет. Думала, что-то вроде жилетки, оказалось – наподобие топа на бретельках.

Наконец появляется гидша, видом похожая на утомлённую моль. Да и не только видом. Мне думается, если бы моль заговорила, она бы рассказала что-то в этом роде. Гидша очень много знает, говорит бистро, монотонно и абсолютно неинтересно. То есть это может быть интересно тому, кто специально занимается народными промыслами или конкретно платками, но случайно забредшей публике – абсолютно не интересно. Во всей её квалифицированной, насыщенной фактами речи не было ничего, за что можно было бы хоть как-то зацепиться сознанием.

Она не развлекала – она информировала. Собственно, так именно поступали большинство советских гидов. Мне думается, если б Моли сказали, что она должна в первую очередь развлекать, а уж потом, если получится, информировать, - она бы ответила что-нибудь вроде: «Я не клоун, а кандидат искусствоведения и сообщаю выверенные научные факты, а за развлечением идите в цирк». Именно в этом и состоял вопиющий непрофессионализм этой как бы высокой профессионалки: она не понимала, с кем имеет дело и какова вообще цель происходящего. Она не просто неправильно это понимала – она даже не понимала, что тут что-то надо понимать.

Результаты такого культурного окормления народа известны: нормальные люди в музеи не ходят. И весь этот «культур-мультур» средний человек, особенно мужчина, насмешливо презирает. Мужчины, нормальные мужчины нормальных мужских профессий, вообще по доброй воле в музеи не ходят. Мой муж, к примеру, обожает фразу, приписываемую Геббельсу (на самом деле это неверно): «Когда я слышу слово «культура», я хватаюсь за пистолет». А слушая моль, он , по собственному признанию, чуть было не заснул стоя, как конь. Вообще-то он человек довольно разнообразных, и вовсе не только узкоспециальных познаний и интересов. В это насмешливое презрение к «культур-мультур» решающий вклад внесли, на мой взгляд, сами «культуртрегеры».

Люди идут на что-то яркое, занятное, завлекательное. На что-то эмоционально прикрашенное. На некое поле, заряженное положительной энергией идут. Это я очень хорошо знаю на опыте массовых мероприятий у нас в компании. На «грузилово», хоть бы и трижды правильное и полезное, - не идут. Пойте, пляшите, идиотски острите (лучше, конечно, не идиотски, но уж как получится) – тогда есть шанс, что люди придут ещё раз, что как-то заинтересуются. Исторические анекдоты, стихи, песни, альковные сплетни – вот что надо от гида. Игры, забавы – сегодня взрослые люди охотно впадают в детство, а многие из него и не «выпадают». Только вот не надо нудеть, что-де «группы бывают разные, и интересы у них разные». У кого другие интересы – и сам всё знает, или выяснит с помощью целенаправленного вопроса. Дело гида – говорить в первую очередь занимательно, а во вторую (или в тридцать вторую) – доносить какую-то там научную истину. Многие это уже понемногу начинают понимать. Несколько лет назад были мы с моими продавцами в Мышкине – так там на пустом месте такие истории напридумывали, такие спектакли разыгрывают – любо-дорого смотреть. Там и истории-то никакой нет, но это их не остановило: нет, так придумаем, оно и веселее. И у них от туристов отбою нет.

Почему некоторые это делают, а другие нет – трудно сказать, я не в теме. Может быть, где-то музеи частные, и там можно изгильдяться как угодно, а для государственных есть какая-нибудь утверждённая Минкультом инструкция, возбраняющая такое разнузданное поведение. Не знаю… Но в Павловом Посаде я поняла: я – сторонница профанации и фальсификации культуры. Пускай до людей доносят какие-то забавные вариации на тему культуры – и тем самым их к ней привлекают. Вот говорят, к примеру, историки, доказывают с сорока восьми точек зрения, что-де сочинения Радзинского – это некие вульгарные переложения истории, чисто развлекательные сочинения, правды там нет. Пусть так. Но благодаря им кто-то заинтересовался историей. А без этого – никогда б ничего не прочитал, и не знал бы, что был Ленин, Сталин, Распутин и иже с ними.

Надо понять наконец, что вопрос не стоит так: представлять публике в музеях строгую историческую истину или профанацию и развлекалово. Нет такой альтернативы! Альтернатива совсем другая: развлекалово и профанация или полная смерть всей этой «культур-мультур». Не оттого смерть, что нет финансирования, что самоотверженные труженицы в нетопленных сараях спасают шедевры, что этим гидшам и научным сотрудницам платят кое-где по тять тыщ в месяц. Не от этого смерть, а от гораздо более фундаментальной причины. Оттого, что у ЭТОЙ культуры - нет потребителя. В том виде, в котором она продолжает существовать в музеях, - потребителя нет. А нет потребителя – она гибнет. Её можно искусственно поддерживать государственными вливаниями, но, во-первых, они недостаточны, а во-вторых, они не запускают процесса самостоятельной жизнедеятельности: прекрати вливания – всё заглохнет.

Речь не идёт о переводе музеев на хозрасчёт и самоокупаемость. Это не предмет моих сегодняшних размышлений. Я о том, чтобы туда шли люди. А пойдут они, когда их там будут развлекать. Такова моя мысль.

Меж тем экскурсия продолжалась. Я по своему обыкновению, усвоенному со школы, встревала в её благостное течение. При рассказе о душегрейке я продекламировала Некрасова:
Видно - ведётся копейка!
Бабу там холит мужик:
В праздник на ней душегрейка -
Из соболей воротник!

Ноль реакции. При рассказе о шали спросила о танце pas de chale – танец с шалью: его танцевала супруга Мармеладова Катерина Ивановна на выпускном балу в институте. Спрашиваю: могла она танцевать с этой шалью и что это был за танец. На такие разговоры не ведётся. Говорит: да, был такой танец в высших кругах, сложный. Уже дома нашла в интернете музыку и видео этого танца. Какой простейший ход: экскурсантам раздаются шали и пошли разучивать танец с шалью. Ну хоть несколько па!

Наконец откуда-то вспоминаю, что Наполеон привёз Жозефине из египетского похода египетскую (что характерно!) шаль ручного ткачества и она, Жозефина, ввела в моду шали. А потом их якобы стали делать с помощью набивки в более бюджетном варианте. «Это правда?» - спрашиваю. Ни малейшего интереса, ничего не подхватывается. «Да, - отвечает Моль, - отчасти это верно, - но не всё было так вот прямолинейно».

Но больше всего меня поразило вот что. Там на орнаменте часто повторяются птички, какие-то райские, похожие на жар-птиц. Спрашиваю: «А что значит птичка? Символ какой-нибудь?» - «Символика, - отвечает Моль, - это целая наука, и каждый элемент в ней трактуется неоднозначно. Я лично вопросами символики не занимаюсь». Необычайно научный ответ. И совершенно неприличный в той ситуации, в которой он был дан. Как надо было ответить правильно? Соврать что-нибудь. «Это смесь Жар-птицы с птицей Фениксом». Или: «Птица символизирует святой дух и одновременно пожелание невесте изобилия в доме, чтобы было у неё много кур, гусей, уток. Так в народном сознании переплеталось земное и небесное». Или: «Цветная птица с разноцветными перьями издавна символизировала красу и многообразие божьего мира». И поди проверь!

Последним аккордом было вот что. Оказывается, в музее нет даже самого фиговенького киосочка с этими самыми платками. А ведь подогретой даже убогим и худосочным рассказом Моли посетитель вполне может прикупить платочек. Я лично готова была бы взять штук несколько – на подарки иностранцам, в конце концов: надо же им что-то дарить. Да и себе бы купила что-нибудь, почему нет? Но купила бы тут, на месте, пока не остыла. Давно известно, что сувениры покупаются только на месте, вне этого места они нафиг никому не нужны. Но на месте этой муры покупают кучами. Однако вместо этого музейщики мне начали объяснять, как нужно проехать что-то, потом куда-то повернуть, потом опять – и вот я наконец триумфально попаду в это великое место – магазин, где продаются платки! Ну можно ли так драматически не понимать происходящего! Разумеется, я никуда не поехала, и никто бы не поехал.

Почему они ничего не понимают? Об этом я размышляла по дороге домой. Ну, не по причине же врождённого скудоумия! Думаю, все эти работники культуры уже на этапе образования усваивают некую философию нищеты (или нищету философии – по Марксу). Они заранее уверены, что их удел – перебиваться, что их великая миссия никому не нужна, что это так и должно быть, что не нужна, потому что культура – всегда в загоне, но они всё равно должны не дать угаснуть этому светильнику. Это отчасти и благородно, но абсолютно не конструктивно. Культуру (в форме музеев, по крайней мере) можно спасти только если культуртрегер станет торговцем. Он должен продавать свой продукт (в широком смысле «продавать») – и тогда, парадоксальным образом, сохранится «разумное, доброе вечное».Если же шарахаться от всякого торгашества как чёрт от ладана – оно, «разумное, доброе, вечное», скукошится и сгинет.

Не от недостатка финансирования – просто от общественного неупотребления сгинет.

Вот такие мысли пришли мне в голову при поездке за грибами.