Category: отзывы

рысь

УПРАВЛЯЕМЫЙ ХАОС В ГОЛОВАХ

Отзвенели по школам последние звонки, через месяц разойдутся выпускники по дорогам взрослой жизни. С каким багажом отправляются они в путь? Я даже не столько о знаниях, умениях и навыках, прозванных из суеты «компетентностями» - я о другом багаже. О багаже идейном. Об идеологии. О верованиях: ведь идеология – это и есть род светской религии. Вот как с этим?

Смотрю на них, таких весёлых, элегантно-раскованных, продуманно одетых, стоящих на последней школьной линейке, и пытаюсь прозреть в тумане времени, что ждёт их, наших выросших детей. И чего можно ждать от них? Как пелось в песне, звучавшей в моё давнее-предавнее детство: «Мальчишки, мальчишки, что будет у вас впереди?». Время сегодня тревожное, тучи над городом встали – и не желают уходить с нашего горизонта. Пролетевший над Москвою ураган похож на развёрнутую метафору того, что нас ждёт и нам грозит. В такое время нужна твёрдость духа и ясность мысли. Есть она? Вот тут большие сомнения.

В головах молодого поколения – каша. Винегрет, где перемешано всё со всем. И вовсе не потому, что плохо учили или учились (хотя и это было), а потому что так и задумано. Каша-винегрет – это и есть управляемый хаос. Он создаётся, разрабатывается и закачивается в незрелые мозги подрастающего поколения.

Для того, чтобы создать управляемый хаос в стране, надо прежде создать его в мозгах населения, потому что все дела начинаются в сознании, в голове. Прежде всего, должно быть непонятно, кто друг, а кто враг. Всё должно вдруг стать относительно, невнятно, амбивалентно. Мы вроде как патриоты, носим ленточки, и рассказываем, сколь велик был Советский Союз и какой геополитической катастрофой был его развал, в ту же самую минуту приходим в восторг от блистательной перспективы: следующий год может быть объявлен годом Солженицына. Того самого, кто Советский Союз проклинал и разваливал с помощью тех, кого называют нашими геополитическими противниками. А вдова Солженицына – нынче главнейший эксперт по литературе в школе. И то сказать, она без дела не сидела, а адаптировала для школьного чтения «Архипелаг Гулаг», о котором вроде как давно уж установлено, что там, мягко сказать, много вымышленных и произвольных фактов. Тогда зачем его «проходить»? – спросит наивный школьник-ботаник. Нет ответа.

Вот школьники изучают близкое прошлое – Перестройку. Им прямо и открыто рассказывают о руководящей роли Горбачёва и Ельцина в развале нашей страны. А потом они узнают об открытии Ельцин-центра, почестях, которыми осыпан Горбачёв, о государственных наградах вдовы Ельцина. А ещё раньше Президент выражал государственное соболезнование по случаю смерти главной антисоветчицы, покровительствуемой ЦРУ Новодворской. Выходит, все эти люди действовали правильно? Ах нет? Тогда за что же их хвалят и превозносят? Тут что-то не так, - соображает школьник. А как правильно?

И тут начинается самое интересное. Ему, школьнику дают понять, что ничего правильного - нет. И неправильного тоже нет. И вообще никакой истины нет. Есть просто разные взгляды. Мнения. Ты, парень, тоже можешь иметь мнение – любое. Какое хочешь – такое и имей: выбирай на вкус. Вон их сколько, мнений – только интернет раскрой. Истина заменилась мнением. Так полагается в демократических странах в эпоху универсального прогресса и прав человека. Как сказала мне одна школьница, тут как в одежде: раньше все носили то, что в моде, а теперь – кто что хочет.

Отстаивать собственное мнение? Ну, можно, конечно, но только так, понарошку, в порядке ток-шоу, а вовсе не потому, что кто-то хочет утвердить какую-то истину. Истина, а равно и идейная борьба – это, сынок, прошлый век.

Так и детей учат. В ЕГЭ прямо такие задания даются: найди аргументы «за» и найди аргументы «против». Это считается воспитанием толерантности и разностороннего взгляда на предмет. А на самом деле, это отучает от поиска и утверждения истины. Так, знаете, ненавязчиво и словно бы невзначай.

Разносторонность – дело неплохое. Но нынешняя разносторонность приводит к полной идейной и умственной невнятице. И мало что невнятице. Дело обстоит гораздо хуже. Известен давний опыт с собакой Павлова. Если пса приучить на один сигнал получать пищу, а на другой удар током, а потом совместить или перепутать эти сигналы – он впадает в тупое равнодушие. Ровно так и в области идей. Если говорят, что Советский Союз – это прекрасно, а потом награждают и чествуют его разрушителей, то молодые люди реагируют единственно возможным способом: «А пошли вы все!». И, как та давняя собака, впадают в тупое равнодушие, погружаясь в развлекалово и мелкие делишки. Кого и от кого они будут защищать и отстаивать в той войне, которая уже развязана против нас?

Те самые деды, которые отстояли когда-то страну и которых мы сегодня многоречиво благодарим за Победу, не были толерантными и разносторонними. Да, их мышление было во многом обеднённым и чёрно-белым, но они знали истину и были способны отстаивать свою страну. И отстояли. И отстроили. Сумеют ли нынешние?
рысь

В СТИЛЕ ЗАСТОЯ

Недавно в нашем Ростовском хозяйстве случилась выгодная оказия – заключить контракт на продажу зерна будущего урожая по хорошей цене. А на следующий день выступил очень важный начальник и заявил, что в нашей области ожидается грандиозный, превосходный, прямо выдающийся урожай.

И тут же цена поползла вниз.

В современной экономике невероятно велика психологическая составляющая. Сказать, что чего-то нет или хватает – цены растут. Сказать, что того самого завались – и цены падают. При этом в физической реальности ничего не меняется.

Меж тем никаких особых признаков огромного урожая в нашем районе я не прозреваю. Даже наоборот: положение слегка тревожное. Весна была невиданно холодной, сейчас в Степном Кургане +13, а обычно бывает +25 и больше; уже сегодня ясно, что уборка сдвигается минимум на 10 дней, а это значит, что сдвигаются и друге работы, что не хорошо… Да и вообще два года подряд хороший урожай бывает у нас редко.

Так чего ж загодя звенеть, рапортовать и приходить в восторг? Не лучше ль с крестьянской осмотрительностью считать цыплят по осени, а зерно в амбарах?

А тренд нынче такой – позитивный. Совершенно в стиле зрелого Застоя мы начали выражать бурное самодовольство, многоречиво бахвалиться, приходить в восторг от собственных успехов. Кажется, ещё чуть-чуть – и каждый год, как в оны дни, у нас будет юбилейным, награждения – ежемесячными, а восторги – ежедневными.

Да, достижения у нас есть, в т.ч. и в сельском хозяйстве. Но рост преимущественно восстановительный – после реформаторской разрухи. К тому же, ещё в XVIII веке наблюдательные люди открыли: не бывает стран с высокоразвитым сельским хозяйством без высокоразвитой обрабатывающей промышленности. Вот её бы восстановить… Так что нам ещё расти и расти. А чтоб расти, нужен план, а его пока нет.

Или вот военные наши успехи. Тут иной раз страшновато делается. Мои познания в военном деле очень малы и ограничиваются институтским курсом военной подготовки, где из нас готовили лейтенантов-переводчиков. Было это очень давно. Но мне вспоминается генерал Тур, что читал нам небольшой курс истории войн. Он, ветеран Великой Отечественной, много рассказывал из личного опыта, как готовились к войне, как она началась. Тогда тоже звенели – и об этом рассказывал пожилой генерал.

Я не сомневаюсь: наша армия окрепла, и новое вооружение появилось, и престиж военной профессии возрос. Но хвалиться – не стОит. Пока достижения не опробованы боем (не дай Бог!) – все они предположительные. Исторически недавно, в 2011 г., генерал-лейтенант Виктор Иванович Соболев, бывший командующий 58-й армией Северо-Кавказского военного округа писал в «Военном обозрении»: «Российская армия развалена, в НАТО это понимают, а в руководстве страны?» А теперь всё сказочно изменилось, и мы способны отбиться от любой напасти? Хочется на это надеяться….

Можно ли верить объявленным макроэкономическим показателям? Вот, например, старый новосибирский экономист Григорий Ханин – не верит. Когда-то в Перестройку он прославился статьёй «Лукавая цифра», где показал механизм преувеличения советских макроэкономических достижений. Он опирался не на ценовые, а на натуральные показатели. Сегодня он утверждает: «ВВП России с 1992 по 2015 год вовсе не вырос на 13,4 процента, как уверяет Росстат, а сократился на 10,2 процента. Основные производственные фонды (здания, сооружения, машины, станки, оборудование и другие, участвующие в выпуске продукции) сократились на 29,2 процента по полной учетной стоимости, хотя официальная статистика уверяет в их росте на 50,9 процента».

Не зря, похоже, Росстат переподчинили Минэкономразвитию…

Но я даже не о конкретных цифрах и фактах. Я об общем подходе. О духе и стиле.

Сегодня господствует дух пенсионерского позитива. Пенсионер уже не может ничего изменить в окружающей жизни, значит, и думать о плохом не имеет смысла, поэтому он блокирует всякую отрицательную информацию.

Мне рассказывал один бывший высокопоставленный сотрудник ЦК КПСС, что на последних этапах жизни Л.И. Брежнева перед его сотрудниками стояла важная задача: ничем не огорчить и не опечалить Леонида Ильича. Он категорически отвергал всякую неположительную информацию. Вот такая психология больного старика сегодня разлита в воздухе, этим дышим.

Отсюда – культ стабильности: не было б хуже. Кто превыше всего ценит стабильность? Очевидно: тот, кто не надеется на положительные перемены. Стабильность – это идеал хосписа, где лучше стать не может в принципе, о плохом лучше не думать, а говорить и вовсе бестактно.

Когда люди идут вперёд, им нужна прежде всего правдивая информация. И в первую очередь – знания о недостатках и недоработках. Потому что в них таится угроза. Билл Гейтс учил своих сотрудников: плохие новости должны бежать впереди всех. Так и есть: чуть зазеваешься, зазнаешься, загордишься – тут-то тебя и слопают. Это касается и личной судьбы, и судьбы делового предприятия, и судьбы целой страны. Неужто мы забыли, как наша страна разваливалась под бурные, продолжительные аплодисменты?
рысь

«ЭТО МОЯ ШКОЛА»

В начале учебного года – по традиции на школьно-образовательную тему.

В кипрском домике, где я провожу отпуск, лежит в платяном шкафу (за неимением книжного) книжка Елены Ильиной «Это моя школа». Издана она была впервые в середине 50-х годов, у меня современное переиздание. В детстве мне эта книжка не попалась, купила её когда-то для дочки, а вот теперь, приезжая на Кипр, я всякий раз её перечитываю перед сном. Есть в ней неодолимо действующее на меня обаяние 50-х годов, словно свет какой-то струится – доброты, надежды на лучшее, а ещё свет разума, рационального устройства мира. Сегодня в жизни этот свет давно погас и доходит о нас, словно свет погасших звёзд, в смутных снах-воспоминаниях, в книжках, вроде этой. А в жизни царит безнадёжность, всеобщая взаимная раздражённость, готовность облаять кого ни попадя, хотя бы незнакомого человека в интернете, что выдаёт глубокую несчастность и душевную неприкаянность лающего, а мир предстаёт как место уродливо-абсурдное и совершенно непостижимое разумом, да и постигать-то неохота. Вот тут разница между интегральным мироощущением тогда и сегодня. Именно поэтому я люблю иногда читать книжки 50-х.

Елена Ильина (между прочим, сестра С.Маршака) известна в моём поколении книжкой про героиню Великой Отечественной войны Гулю Королёву – «Четвёртая высота», я её читала аккурат в 4-м классе.

«Это моя школа» - классическая школьная повесть. Неторопливо и подробно, как тогда было принято, описывается один учебный год четвёртого класса одной московской школы. Дело происходит в 1950 г. Школы тогда были раздельные – для мальчиков и для девочек, так вот эта – девчоночья. Подобная повесть, тоже о 4-м классе, той же эпохи – «Витя Малеев в школе и дома» Николая Носова. Можно сказать, мужской вариант. «Витя Малеев» литературно качественнее (на мой взгляд), но Ильина, как всякая женщина, более приметлива к бытовым подробностям, и оттого её книжка через десятилетия стала похожа на распространённые нынче книжки «Повседневная жизнь военных/актёров/торговцев/куртизанок 20-х годов 19 века».

Школа, о которой рассказывает Ильина, находится недалеко от Арбатской площади, ученицы живут вокруг бульваров – Гоголевского, Суворовского, Тверского. Живут удивительно светло, радостно, интересно. Хотя жизнь – очень нелёгкая: у кого-то погиб отец, живёт вдвоём с мамой; та неустанно работает, чтоб одеть-накормить девчонку. Живут мама с дочкой, как сообщается, в маленьком домике в глубине двора. Наверное, дворницкая или какой-то домишка барачного типа: их снесли в тех дворах только в 70-х. Так вот девчонка-четвероклассница практически ведёт всё хозяйство – без удобств, без горячей воды и т.п. Героиня – её одноклассница любуется, как она ловко работает и даже по-доброму завидует: ей-то самой, кроме как пыль стереть и посуду помыть, ничего не доверяют.

По нынешним временам жизнь героинь Ильиной материально скудна. Иногда проскакивают детали, свидетельствующие о большой бытовой стеснённости: девушка-студентка идёт на занятия в вуз в старой школьной форме, только без фартука; атласная лента в косу (я когда-то сама вплетала такие ленты) – отличный подарок для школьницы, не говоря уж о тонких чулках для девушки-студентки. Но минимум необходимого у всех есть: зимняя тёплая одежда, приличная еда. Бабушка жарит котлеты, варит суп, а ещё – много печёт. Я ещё застала: для бабушек нашего поколения завести пироги – пара пустяков, а потом всё стало как-то трудно и хлопотно. В результате лично я уже не умею печь классические пироги с начинкой, а вот вкус бабушкиных пирогов – хоть жареных, хоть печёных – помню до сих пор.

Живут герои повести все в коммуналках, такова норма. Семья героини Кати Снегирёвой занимает две комнаты, а в семье не много-не мало – шесть человек: трое взрослых и трое детей. Но при этом им не тесно и нет ощущения не то что нищеты – даже и недостатка тоже нет. Как-то всем всего хватает: все сыты, делают друг другу подарки к праздникам, покупают обновки. Любопытно: старшая сестра-первокурсница пединститута со стипендии покупает коньки младшей сестрёнке. Значит, платили вполне значимые стипендии. Мой собственный отец, окончивший вуз после войны рассказывал, что стипендия была равна минимальной зарплате трудящегося (это не фиктивный МРОТ, а такую зарплату в самом деле кому-то платили – нянечкам, уборщицам, чернорабочим), так что предельно скромно, но на стипендию можно было жить.

И вот что интересно: стеснённость быта не воспринимается как бедность. Вообще, бедность – это ощущение. Если тебе всего, по твоему ощущению, хватает – значит, ты не бедный. Бедность – категория не экономическая, а психологическая. Тут ещё очень важно, чтобы не было сильного перепада уровня благосостояния. Или, если перепад есть, чтобы эта разница ощущалась большинством как обоснованная и справедливая.

Мы, «совки», стали ощущать себя бедными и даже нищими, когда нам разобъяснили, сколь скудно и бедно мы живём и внушили нам несвойственные прежде потребности. Даже не потребности, а – мечты и притязания. Случилось это, наверное, годах в 80-х, а началось в 70-х. Ну а с Перестройкой покатилось по нарастающей. Объективное, физическое, благосостояние – росло, а ощущение – показывало обратное. «Мы – нищие», - стали говорить о себе сытые и одетые обитатели благоустроенных квартир, чьи дети ходили в школы и даже учились музыке, а в перспективе могли поступить в МГУ. Раньше человек ездил на электричке, я сама ездила за милую душу – ну и ничего. А в какой-то момент тот же человек почувствовал себя нищим оттого, что у него нет машины. А потом оттого, что нет престижной машины. Ну и понеслось.

Моя тульская бабушка, учительница начальных классов, жила в бревенчатом домике без удобств, с печным отоплением и водой на колонке. Зарплата у неё была маленькая: учителям никогда много не платили. Но она ощущала свою жизнь как очень благополучную. Ещё бы: у неё свой дом пополам с сестрой, большой сад с цветами, малиной и яблоками, она занята любимым делом, её все уважают, ей даже доверили учить молодых учительниц своему ремеслу, дочь её стала инженером, зять - директор важного завода, внучка успешно учится. Странное дело, она, скромная учительница, всегда приезжала к нам с грудой подарков: она дивно вязала, и я ходила в её изделиях с ног до головы, покупала мне любимые конфеты «Мишка» - вообще, в детской памяти она запечатлелась как добрая волшебница. Она всё умела: шить, вязать, выращивать цветы. Даже яблоки до весны умела сохранить в подполе: за последними яблоками я лазила в страшноватое подземелье во время весенних каникул. Запомнилось, как мы с мамой однажды ехали на поезде с юга в самом конце августа, и бабушка принесла к вагону громадный букет, предназначенный мне в школу к первому сентября. Букет был так огромен, что я разделила его на несколько и раздала подругам. Если бы кто-то сказал моей бабушке, что она бедная, а паче того «нищая» - она бы этого человека не поняла. Не то, что с гневом отвергла – просто бы не поняла. Она ощущала себя богатой, а жизнь свою изобильной и прекрасной. Мои воспоминания относятся ко времени на 15-20 лет позже, чем жизнь, описанная Ильиной, но общий психологический фон, интегральное ощущение жизни, дух времени ещё кое-где сохранялся, и моя бабушка была одной из его последних носительниц и хранительниц.

Тут ещё важна организация общества. Я уже когда-то писала в связи с Кубой о том, что бывает бедность социалистическая и бедность капиталистическая. При социалистической бедности может не хватать вроде бы самых простых вещей, но людям доступны вещи, о которых «капиталистические» бедняки и не мечтают: учить детей музыке, ходить в театр или в консерваторию, читать классику. При капитализме эти занятия «положены» только верхам общества. «Социалистические бедняки» не ощущают себя бедными, а физическая скудость быта как-то странным образом не замечают. Быт – не главное, так это ощущается. Вернее так: они не связывают свою самооценку с имуществом. А буржуазное сознание – связывает. Когда благосостояние советских людей объективно возросло – и они стали связывать; быт стал главным. И люди почувствовали себя бедными. А потом и «нищими».

Вернёмся, впрочем, к повести Ильиной. Взрослые в ней очень много трудятся – просто непредставимо в наши дни. Такой, например, эпизод. В класс приходит новая учительница, чтобы заменить их исконную учительницу, которая надолго заболела. Так вот эта новая учительница работает одновременно в двух школах – этой и ещё во вторую смену в мальчишечьей. То есть она даёт минимум по восемь уроков ежедневно, включая субботу. А вообразите, если это не один и тот же класс: значит, две подготовки к урокам. Не случайно она оставляет в классе подаренную ей ученицами на 8-е марта гортензию в горшке: ухаживать, говорит, некогда, дома почти не бываю. Можно себе представить!

Или вот папа героини Кати Снегирёвой, геолог. 1-го января он с обеда садится готовиться к важному докладу об экспедиции, который назначен на 2-е января. Время терять нельзя: отпраздновали - и за работу. И это самая нормальная норма, а как по-другому-то? Если бы этим людям рассказали, как их дети и внуки по десять дней гуляют на новый год, они бы подумали, что коммунизм уже построен, в каждом населённом пункте город-сад, реки уже повёрнуты куда надо, повсюду пролегли скоростные трассы, рабочий день сократился до четырёх часов, а трудящиеся занимаются свободными искусствами в хрустальных дворцах культуры. Иначе бы они не могли объяснить такое расточительство главного жизненного ресурса - времени.

Катина мама – художница по тканям, работает для ткацкой фабрики, надомница. Именно надомница – не фрилансер. Она пользуется всеми социальными благами, которые даёт фабрика: посылает дочку в пионерский лагерь, сама получает путёвку в санаторий в Крым. Так вот эта мама по сюжету в субботу во второй половине дня отправляется на фабрику сдавать работу. Да, в субботу – работали; день был, правда, укороченный. Два выходных стало года с 70-го.

Вообще, все персонажи непрестанно заняты: взрослые работают на работе, бабушка хлопочет по хозяйству, дети – готовят уроки или посещают внеклассные занятия: все подруги Кати занимаются кто музыкой, кто рисованием, кто танцами. И все всё успевают. Возможно, потому, что не было такого пожирателя времени, как телевизор, а паче того – интернет, соцсети и т.п. Телевизор сам по себе был, но далеко не у всех. Любопытно, что он уже тогда показал свой «звериный оскал»: одна девочка очень плохо учится, потому что её неудержимо влечёт «голубой экран», как тогда выражались, и она не успевает готовить уроки. Но в семье Кати его, слава Богу, нет. Члены семьи читают, занимаются полезным рукоделием (мама шьёт одежду детям, сама перетягивает диван), беседуют. Вот воскресный дождливый день, выходить не хочется. Все дома, заняты приятными делами, рассказывают друг другу новости, советуются, как лучше поступить. Сегодня в семьях гораздо менше разговаривают (если вообще разговаривают). Либо смотрят телевизор, либо утыкаются в гаджеты.

Любопытно, что дети учатся гораздо больше, чем нынче, не говоря уж о студентах. Старшая сестра героини, поступившая в педагогический институт, не просто записывает лекции в процессе их слушания (что уже в наши дни было далеко не всеобщим явлением), а ещё и придя домой переписывает свои записи, придавая им более литературную форму. Да, такое было! Это даже название имело: перебелять лекции. Очевидно: человек от одного этого дела уже всё запоминал. Недаром множество книг, например, сочинения Ключевского или Гегеля, были изданы по записям их слушателей. Гегель из всего своего громадного собрания, кажется, сам написал только «Науку логики» и «Философию права», остальное – записали студенты.


Работа взрослых ощущается детьми как очень важная. И при этом понятная, ценность её очевидна; это сегодня поди объясни, что делает какой-нибудь офис менеджер или финансовый аналитик, а тем более – зачем? Тогда таких вопросов не возникало: все работы были понятны и очевидно полезны. Например, катина мама участвует в изготовлении красивых тканей; подруга, увидев мамины рисунки, удивляется: «Надо же, а у моей мамы платье такой расцветки». Ткани тогда очень ценились: они были натуральные и очень высокого качества: шерсть, шёлк, хлопок. СтОили они относительно дорого, платья заказывали у портнихи или шили сами: многие женщины умели. Одевались продуманно и «к лицу». Женщины знали, какая им идёт длина, какой рукав, вырез горловины, какие цвета. Сегодня эти знания утеряны: поскольку одежда покупается, не шьётся, так сказать, ad hoc, подобрать, чтобы и длина, и вырез, и цвет – всё совпало, практически нереально. Это возможно только при индпошиве. Из маминого платья, бывало, потом изготовлялся хорошенький костюмчик для дочки. Домашнее шитьё я ещё застала. И пошив у портнихи тоже. Моя мама шила мне кое-что  - столько, сколько позволяло зрение.

А из «спины» старого маминого сатинового халата, помню, как раз выходила наволочка. Я в детстве сама участвовала в её изготовлении: не пропадать же вполне крепкой ткани, ведь в халате вынашивается перед, а спина – почти нет. Одна из таких наволочек сохранилась и живёт в моём кипрском домике, куда я свезла старые бельевые запасы. В случае нашей семьи эти перешивки не были суровой необходимостью – просто таковы были бытовые привычки. У меня до сих пор сохранился сарафан, который я в 84-м году сшила из сохранившегося маминого крепжоржетового платья 50-х годов. Опять-таки не по бедности сшила, а просто понравился «матерьяльчик», как тогда говорили. Потом этот сарафан надевала моя дочка. И материалу хоть бы хны. В современном потребительском обществе такие долгоживущим предметам места нет: надо, чтоб пару раз надел – и на свалку, а то колёса капитализма перестанут крутиться.

Бабушка одной из девочек – старая текстильщица, трудилась ещё «при хозяевах». Москва и Подмосковье – это всегда был текстильный край, до самой Перестройки, когда русский текстиль убил китайско-турецкий конфекцион. Рабочие ощущают, что их жизненное положение по сравнению с дореволюционными временами – улучшилось. Возможно, такому ощущению способствует то, что дети и внуки идут дальше по социальной и жизненной лестнице: учатся, получают интеллигентские профессии, кто-то становится начальником. Это важный фактор социального самочувствия – что дети пойдут дальше нас.

Папа девочки Кати – геолог. Важность его работы – тоже всем ясна: он возглавляет геологоразведочные работы для будущего канала в пустыне. Проводит долгие месяцы в экспедициях, где барханы, верблюды, пыльные бури. Но туда скоро придёт вода и – все волшебно преобразится, зазеленеет, будут расти фрукты.

Это как раз была эпоха т.н. Сталинского плана преобразования природы: сажали лесополосы в степи, пионеры собирали жёлуди, чтобы вырастить из них молодые дубки. Все лесополосы в Сальской степи, где наши хозяйства, посажены в то время – в 40-е – 50-е годы, а в эпоху демократии и прав человека их только вырубали и загаживали. И вокруг нашего подмосковного посёлка многие леса – насаженные. Сейчас-то от них остались ошмётки, бОльшая часть распродана под коттеджи. Сталинский план преобразования природы – это был грандиозный проект – не только хозяйственный, но и духовный. Не случайно о нём писали стихи, пьесы и даже оратории – например, оратория Шостаковича “Песнь о лесах”.

Когда человек сажает леса – он думает о будущем, его временной горизонт расширяется по крайней мере до пятидесяти лет. Вообще, тогдашнее жизнеощущение было гораздо более просторным, чем сегодняшнее. Человек жил в комнатке в коммуналке, но у него была его улица, двор, город – всё это было его. Оно было дружелюбное – НАШЕ. Мы всем этим – владели, по ощущению владели. А сегодня даже весьма богатый человек владеет только куском территории, огороженным высоченным кирпичным забором-стеной, по цене сопоставимым с ценой дома. Не говоря уж о городских жителях, чья территория кончается мощной сейфовой дверью. В какой-то давней рекламе было: «Дверь – зверь». Очень точный образ! Вот сидит этот злобный зверь на пороге твоей норы, готовый наброситься на любого нарушителя. А за дверью – злой, враждебный, опасный мир, мир-враг.

Сталинский план преобразования природы расширял наш мир до размеров целой страны. И это давало потрясающее ощущение простора – простора в пространстве и простора во времени. Не случайно в Перестройку все землеустроительные планы, каналы, водохранилища, вообще всё, что так или иначе восходит к этому сталинскому плану – всё это было злобнейшим образом и без разбора разругано, оплёвано, объявлено большевистским идиотизмом, коммуняцким злонамеренным бредом, на то и придуманным, чтобы заморить как можно больше рабов Гулага. Помню, Гидропроект, чьё здание стоит на развилке Ленинградского и Волоколамского шоссе, был объявлен врагом не просто народа, а и рода человеческого. Помню, академик-филолог Д.Лихачёв многоречиво проклинал проект ленинградской дамбы, долженствовавшей защитить город от наводнений. Ругал он её просто из тех соображений, что это проклятая коммуняцкая затея с преобразованием природы. Потом дамбу всё-таки по-тихому достроили, и она пришлась очень кстати.

Как учились четвероклассницы? Очень старательно. Вопросы учёбы постоянно обсуждались на пионерских сборах. Тогда каждый, особенно пионерки, облечённые выборными полномочиями (командир отряда, звеньевая)чувствовал свою ответственность за успеваемость всего класса. Отсюда позабытая ныне практика подтягивания двоечников-троечников отличниками. Сегодня успеваемость ученика – это его личное дело, ну ещё родителей, которые могут нанять репетитора. А тогда – это было общее дело. Я ещё застала такую практику.

Героини повести помогают самым слабоуспевающим девочкам. Это очень полезно и тем, и другим. Ничего не помогает так хорошо понять материал, как изложить его слабо понимающему товарищу. Потом они ещё стараются понять, в чём причина плохой успеваемости их подруг. Оказывается, они разные – причины. Одна просто не может организовать свой рабочий день: днём гуляет или смотрит телевизор, а за уроки садится, когда уж спать пора. Другая забита чересчур строгим папой, который заставляет её зубрить наизусть без соображения. Найдя к каждой индивидуальный подход ( в чём им помогает учительница) девочки отлично подготовляют всех двоечниц к экзамену и они сдают его на четыре и пять.

Да, в четвёртом классе были экзамены! Русский письменный, русский устный вместе с литературой, математика (точнее, арифметика) письменная. Мне кажется, это очень здорово! Это праздник знаний, отчёт за пройденное, подведение итогов годового труда. Тогда первый экзамен был в 4-м классе, а дальше – во всех. Моя учительница русского говорила, что это было очень хорошо: ученики подтягивались, приводили в систему в голове то, что выучили.

Любопытно ещё вот что. Принято считать, что в советское время все были забитыми «винтиками», а потом приехали американские гуру и стали всех учить лидерству, тим-билдингу и прочим передовым материям. А на самом деле всё было едва не с точностью до наоборот. Девочки-четвероклассницы, по крайней мере, некоторые, - подлинные лидеры: организуют занятия в малых группах по подготовке к экзаменам, налаживают дружбу с детским домом. Моя свекровь рассказывала, что именно так и было. Они были подлинные хозяйки жизни, чувствовали ответственность за происходящее – для начала на уровне класса, потом – и страны. Уже в наше детство это чувство подверглось изрядной коррозии. Люди стали больше думать о себе и своих успехах, а не об общем деле. Результат не замедлил сказаться.

Ещё любопытное. Девочкам свойственна самокритика – в смысле стремление анализировать свои поступки, и выявление того, что сделано неправильно. Это контрастирует с нынешним трендом, когда детей за любую каляку-маляку принято восторженно хвалить, а самих их учат постоянно находиться в восторге от своей яркой индивидуальности. Это совсем иной стиль, подход, атмосфера. При этом никого не «гнобят», а просто правильно оценивают, помогая тем самым стать лучше, подняться на новую ступеньку развития.

Вот такая книжка живёт у меня на Кипре. Я люблю её за тот просторный, светлый мир, который в ней описан. Таким ли он был? Моя свекровь, которая была на несколько лет старше этих девочек, говорит, что так и было.
рысь

ПЛЯЖНОЕ ЧТЕНИЕ

Сегодня впервые в жизни я читала журнал «Сноб». Читала на пляже. Попал он ко мне по случаю: его купила моя дочка, которой посоветовала руководительница школьного журналистского кружка – посоветовала как пример хорошего интервью. Привезла дочка журнал с собой, а я вот взяла на пляж, потому что ничего больше бумажного в доме не осталось: всё перечитала. А планшет я на пляж не ношу: вдруг от жары испортится или свиснут, когда я в море. Вот так я познакомилась с журналом «Сноб».

Собственно, о его существовании я и раньше знала и даже видела его на бензоколонке, но таких дорогих журналов я не покупаю, разве что по интерьеру. Впрочем, дешёвых я тоже не покупаю; обхожусь интернетом.

Этот журнал читает моя подруга Лиза (о ней я писала в ЖЖ), ей его приносит её пасынок, который работает, как она выражается, «у Прохорова», а «Сноб» содержит знаменитый олигарх Прохоров. Но Лиза – это Лиза, а я «Сноба» не читала. И вот, наконец, мы встретились на Кипрском пляже - я и «Сноб».

Прочитала я там, по правде сказать, немного: два рассказа (или, возможно, очерка): один Татьяны Толстой про поездку на дачу в детстве, а другой – тоже какой-то тётки, фамилию не запомнила, - тоже воспоминания детства. Ещё что-то под мужской фамилией: коллективная фотография 90-х годов и небольшой текст-воспоминание.

Поразило дивное сходство прочитанного меж собой. Татьяна Толстая помастеровитее, та, вторая, попроще, но всё - словно воплощение какого-то единого образца, известного авторам. Вроде как художники в старину рисовали одни и те же библейские или античные сюжеты.

Но там – древние сюжеты, а тут – древние мысли. Будто окаменелая жёваная-пережёваная жвачка, которую кто-то неопрятный поленился донести до урны и прилепил к скамейке или фонарному столбу. Фиг её потом отскребёшь… Вот такие же произведения печатают в «Снобе» - древние и неотскребаемые. Окаменелые и ископаемые.

Словно погружаешься в 90-е, даже, может, возвращаешься к рубежу 80-х и 90-х. Тогда это было чем-то ну пусть не истиной, но хотя бы занимательной новинкой, какая-то пикантность во всём этом была. В чём – в этом? Ну, в невозбранном оплёвывании совка (буквально вчера не дозволялось, а теперь – пожалуйста), в тоне брезгливого презрения ко всей жизни «в этой стране». Этот тон ТОГДА был внове. Я помню, несколько лет во время Перестройки издавался такой журнал – «Столица»; принадлежал иностранному медиа холдингу Independent Media. Интересно было – не так фактами, как тоном, подходом. Подход был – как у усталого колонизатора к докучным дикарям. Это Миклухо-Маклай с дикарями дружил, но тот – учёный, чудак, известное дело. А серьёзные деловые люди, вроде писателей перестроечных газет, - те дикарями не больно-то интересуются, ну разве что как рабсила для их, писателей газет, работодателей, а так – чего ими интересоваться. Тем более от них же воняет.

В той, низшей, жизни – ВОНЯЕТ. Постоянно и повсеместно. Вообще, «воняет» - это позывные изысканных, гламурных, рукопожатных людей. Если тебе везде «воняет» - значит, наш человек, передовой, европейский, гражданин мира. Не быдло, не ватник: тем всё нипочём. Они и в электричках могут ездить за милую душу. Ездят и радуются, совки убогие. Вроде меня: сколько я на этих электричках ездила, да и сегодня иногда езжу: оно и понятно – я ж из простых. А изысканных в электричках убивают. У второй авторессы, имя которой забыла, в электричке нескольких одноклассников кокнули. А ведь она целый год, пока родители-дипломаты жили в Париже, провела у бабушки в Нахабине и ездила туда электричкой. Представляете, какой риск? Вот как настрадалась от совка! Нахабино – это in the middle of nowhere, как выражаются приличные люди в приличных местах: ни машин там нет, и вообще ничего, один снег. И ватники. Чёрные, безликие, пугающие и отвратительные ватники.

Этот колонизаторский тон отчасти переняли даже экономические журналы. Мне как-то привелось читать (в «Эксперте», кажется) длинную статью о социологическом исследовании селян в Белгородской области. Господи, как презирали авторы этих туземцев за отсутствие «достигательной мотивации» (так, сколь я помню, они выражались) и ещё за то, что те не мечтают устроить в хате современные удобства. Подлинно дикари!

И эти дикари, которые, очевидно, ничего в жизни не понимают, слаще репы ничего не ели, а дальше вонючего Нахабина не бывали – избиратели. И они, ватники, - любят Путина и за него охотно голосуют. Вот коллизия так коллизия для рукопожатного сознания! Они же ведь демократы – рукопожатные-то. В своё время совок развалили под знаменем демократии. А демократия – это сделать так, как хочет большинство. Значит что же? Значит, если ватники хотят (а их большинство) – значит, так тому и быть: на то и демократия. Нет-нет-нет, не нужна нам такая демократия!!! Раз в результате демократии приходит к власти проклятый Путин, избранный ватниками – к чёрту такая демократия. И самые передовые из рукопожатных стали в последнее время даже отказываться от демократии. Тренд такой появился – разочаровываться в демократии. Я-то вообще против демократии, но забавно, что от неё стали отходить и прежние пылкие адепты. И то сказать, сноб и демократ – не монтируются как-то. Если демократия, то для своих, которые не воняют. На огороженной и особо охраняемой территории.

А журнал «Сноб» меж тем продолжает рассказывать свои древние, изжёванные до безжизненных целлюлозных волокон, истории. Вот красивый дом, чудом сохранившийся в дачном посёлке на Карельском перешейке или ещё на какой-нибудь ленинградской Рублёвке. Там когда-то жил … приличный человек жил. Наверняка, его расстреляли в 37-м году. Это ж ясно: раз приличный человек – значит расстреляли, ОНИ всех приличных людей расстреливали. Спасибо хоть сохранилось несколько снобских авторов, чтоб об этом не дать забыть. На смену приличным людям из красивого дома пришли косорукие и косорылые ватники. Один из них, плотник, кое-как соорудил дачу рассказчицы. Поскольку ватник был косорук, дача заваливается на один бок. Вообще Татьяне Толстой постоянно не везёт на обслуживающий персонал. Я не особо много читала её произведений, но в том, что читала, всё время натыкалась на придурковатых домработниц, бессмысленных ремонтников. Про сложные отношения с домработницей, которая автору (или героине) не помогала, а, напротив, мешала жить, есть целый рассказ. У меня вообще-то есть гипотеза, почему так происходит: у героини (не будем отождествлять её с автором) просто мало денег. Потому что когда ты готов платить побольше, можно купить вполне качественный сервис. И услуги тебе будут оказывать не вонючие полудурки, а вполне вменяемые граждане. Но это моё сугубо личное негламурное мнение продавщицы вешалок.

Но Татьяна Толстая пишет всё-таки занятно, вкусно, с живым интересом к мелким житейским деталям. Очень женский такой текст, густо-бытовой.

Вторая тётушка пожиже. Она так же остро ненавидит совок. До такой степени, что даже собственная умирающая мать ей противна – по причине принадлежности к ненавистному совку. Героиня из привилегированной среды – из семьи дипломатов; в Париже жили. Но что могло быть приличного в советское время даже в Париже? Посольские – отвратны, даже внешне: их стригли собственные жёны, чтобы не тратить валюту на парикмахерскую. И посольских детей высылали на родину после определённого возраста. Это нам тогда казалось, что дети дипломатов возвращались домой по той причине, что где-то была лишь начальная посольская школа, где-то только восьмилетка. А оказывается совсем не поэтому: просто большевики не хотели, чтобы дети, которые начинали уже кое-что понимать, увидели, как прекрасна жизнь на Западе и как убога – в совке. Потому и высылали.

И вот дочка дипломатов выдворяется из рая и оказывается на родине. Родина сурова: девочке даже запрещается писать в школе ручкой bic – дешёвеньким таким жёлтеньким шариковым карандашиком. Большевики запрещают! При этом, по тексту, ученица родилась позднее 1968-го года. Значит, шестнадцать лет ей было аккурат в 86- 87-м годах. Тогда уже разрешали всё. А любые ручки дозволялись – всегда. Даже и гораздо раньше никто не контролировал, чем пишут старшеклассники. Никто этого не контролировал, и всяк, кто учился в школе, - это знает. А учились … м-да, многие учились. Но это не смущает прогрессивных литераторов. Более того, постепенно вымрут те, кто помнит, как оно было на самом деле, а письменные свидетельства – останутся. Оттого и любят гламурные писатели рассказывать об ужасах советской школы. Очень скоро свидетелей не останется, и рассказывать о том, что советская школа была концлагерем, можно будет невозбранно. Очень жалостливо выходит: слезинка ребёнка, известное дело.

Помню, читала когда-то рассказ сестры Татьяны Толстой, тоже Толстой, про школу, личные, надо понимать, воспоминания. Читала давно, а помнится до сих пор. Школа там без обиняков называлась преддверием тюрьмы. А трагедия состояла в том, что девочка пришла с цветной лентой в косе (а полагалось только чёрная) – и злая, мерзкая совковая училка готова несчастную девочку изничтожить. Рассказ этот давний, забытый, я сама удивилась, что его помню. Но вот прочитала «Сноб» - и вспомнилось. Столько лет прошло, а изысканные и руковопожатные – бубнят одно и то же. Всё топчут и топчут клятый совок, не замечая, что уж нет его скоро четверть века. За что они его? Наверное, не могут ему простить, что живут по сю пору его наследством. А сами – нет, не получается. Ничего не получается, хоть тресни. Вон у Прохорова при всех миллиардах – никакого Ё-мобиля не получилось. И партии из пятисот юристов – не сложилось. А столько разговоров было… Вот только журнал «Сноб» работает успешно – пинает совок.

Вообще, снобизм это, пожалуй, единственное, что удаётся гламурным и рукопожатным. Очень многие открывают в себе дворянство. Тренд, однако. Ну, Толстые – это, ясен пень, дворяне, потомки Алексея Николаевича Толстого, «красного графа». Правда, бытует мнение, что «красный граф» - слегка парвеню, но это мелочи: граф так граф. И потомки его по нисходящей – графья. Это позволяет им презирать ватников. Ох, умеют они презирать! Это другой граф Толстой, Лев Николаевич, - тот, наоборот, крестьян уважал – их, пожалуй, одних и уважал. А вот про высший свет говорил (в «Анне Карениной»), что вкусы этого света не только похожи на вкусы полусвета, но и прямо одни и те же. Кто такая «дама полусвета» - понятно, надеюсь. Ещё адвокатов – наёмную совесть - он как-то особенно активно презирал. Даже не презирал, а как-то брезговал ими. Вроде как нынешние «графья» брезгуют ватниками. Граф Толстой работал вместе с крестьянами – косил, пахал; даже картина есть Репина – Лев Толстой на пашне. «Благослови же работу народную и научись мужика уважать», - это другой столбовой дворянин сказал.

Презирают простолюдинов – знаете кто? Такие же простые, которым удалось приподняться на вершок. В те далёкие времена горничная презирала скотницу. Горничные особенно были тароваты на презрение: как же, они ведь барскую жизнь знали. Городская мещанка презирала такую же горожанку, но ту, которая по сословной принадлежности (по «званию», как тогда говорили) - крестьянка. Сегодня московские презирают «замкадышей», людей без высшего образования. Вообще, устойчивая примета аристократа – это скромность в поведении и непоказное равнодушие к своему титулу. Сословная спесь – это устойчивая характеристика выскочек, парвеню. Это и понятно: зачем Льву Толстому гордиться, что он граф – он же и впрямь граф.

Другое дело – новодельные сегодняшние дворяне, «открывшие» своё дворянство по каким-то невнятным, косвенным признакам? Именно так его открыла авторесса, чьи родители были дипломатами в Париже. Дворянство скрывалось под гнётом большевиков, но она – открыла, поняла. Она теперь почти как Татьяна Толстая.

И в самом деле – они все дивно похожи друг на друга. И мысли у них совершенно одинаковые: совок – ужасен, ватники – быдло, везде воняет, в тридцать седьмом году всех приличных людей расстреляли, жить можно только в нормальных странах. Et c’est tout. Больше идей у нашего нового дворянства нет. Идеям этим 25 лет.

Одно надёжно объединяет новых дворян с теми, старыми, и правда объединяет, без дураков. Все они - БЫВШИЕ. Исторический вихрь смёл тех и сметёт этих, он уже закручивается где-то в стратосфере, этот вихрь. Он уже на подходе.

Такие вот мысли вызвало у меня пляжное чтение – гламурный журнал «Сноб», который я никогда не читала раньше. Ну что ж, лучше поздно, чем никогда.
рысь

АПОФЕГЕЙ В КИНО И В ЖИЗНИ - Ч.2

В те времена не было иной карьеры, кроме казённой. Не было иного жизненного продвижения. Ты обязан был вписаться в некую бюрократически управляемую государственную структуру. Говорю «бюрократически управляемую» не в укор: любая государственная структура управляется бюрократией и бюрократически – на то она и государственная. А там как? «Буду я точно генералом, если капрала переживу». Конечно, чем дальше от Москвы, тем острее был кадровый дефицит, тем быстрее двигались вверх люди. А в Москве и больших городах – сидели десятилетиями на невидных должностях. И не потому, что не могли или не хотели – просто места не было. Такое положение, конечно, раздражало молодых и бойких. Это вроде как ехать по МКАД в полупробке – двигаешься, но раздражающе медленно, и съехать некуда.

Самый надёжный «путь наверх» был через комсомол, а потом партию. Этой дорогой шли обычно люди «из простых». В фильме это герой – Валера Чистяков, парнишка с заводской окраины. Дети продвинутой публики этот путь презирали. Они могли себе позволить презрение: у них была своя игра. Они продвигались благодаря родительским связям. Желанным местом работы для таких были кафедры вузов, академические (в меньшей степени отраслевые) НИИ, разного рода комитеты борьбы за то и это (за мир, например), престижные редакции. Ну и вне конкуренции – посольства и торгпредства. Но это уж совсем для сливочных сливок. А если ты не сливки, а так – шестипроцентное молоко – сиди на кафедре и не рыпайся. Окружение интеллигентное, работа до полдня, спроса никакого – грех жаловаться. Это не сравнишь с заводом или совхозом, где надо выполнять план, отвечать за работяг, вообще как-то перелопачивать косную материю. Потому ни на заводах, ни в совхозах, ни в проектных институтах, где делалось что-то реальное, отпрысков «хороших семей» не было. Всё, разумеется, зависит от уровня продвинутости: сын директора проектного института обычно в папином институте и оказывался. Но истинно продвинутые попадали в два места: в непринуждённую и ни к чему не обязывающую науку и в заграницу. Особо продвинутые совмещали то и другое: выезжали на научные стажировки, заведовали научными и культурными связями с кем-то там...

Парадоксальным образом эти граждане, ведущие жизнь занятно-непринуждённую, презирали советские порядки гораздо более работяг и инженеров-производственников. Почему? Ну, отчасти по причине праздности, оторванности от практики жизни они были восприимчивы к утопиям – будь то утопия социализма с человеческим лицом, сахаровская утопия, классический западнизм или иная какая придумка. Они были дети, которые узнали, что где-то у кого-то конфеты слаще и игрушки занятнее: некоторые из них бывали на Западе, да все почти бывали. В общем, «мало дали».

В «Апофигее» таким типом является героиня Надя. Она, конечно, не ахти какая «сливка»: отец её всего-навсего корешит с ректором, благодаря чему она и попадает в аспирантуру на кафедру. (Это сегодня молодёжи непонятно: а что там хорошего-то? Сегодня кафедра – это место честной бедности. Но тогда это было очень желанное и прилично оплачиваемая работа.) Надя вышучивает и брезгливо высмеивает буквально все советские установления, прошлые (историк же) и настоящие, которые попадаются на её пути. Даже слову «товарищ» умеет придать издевательскую коннотацию. Вроде как это слово из лексикона замшелых коммуняцких придурков: это они «товарищи», а мы… кстати, кто МЫ? Господа что ли? Над этим никто особо не задумывался: мы – это мы, образованные, всё понимающие, читавшие из-под полы Бердяева и даже слегка умеющие по-английски общечеловеки. Всё, всё вызывает брезгливое раздражение этой публики: и дурацкая манера посылать интеллектуалов на картошку, и сокрытие от народа его истинной истории, и вообще всё. Стиль такой был – некая ни на что специально не направленная диффузная брезгливость. Брезгливость как стиль. Этот стиль был подхвачен современными «креативными». Сегодня опознавательными позывными этой публики является слово «быдло» и «воняет».

Собственно, конфликт героев «Апофигея», который привёл к их разрыву, и коренился в том, что он делал «коммуняцкую» карьеру, а она это всё презирала. Социологически здесь всё точно: он, из простых, именно и должен делать «коммуняцкую» карьеру, потому что иная ему была недоступна, а она, продвинутая интеллигентка, должна её презирать. Так именно и было. Помню, у меня был приятель, делавший комсомольско-партийную карьеру. Так моя подруга, помню, готова была перестать со мной дружить, если я не прекращу якшаться с этим партийным уродом. То была, так сказать, Надя в жизни. Подруга была из слегка продвинутых (отец работал по линии внешней торговли), а партийный карьерист, - из города Коврова Владимирской области, пробивший себе дорогу в МГУ и стремившийся зацепиться в столице. Такой был расклад.

Но не только лишь инфантильность одних и невозможность продвижения других приводили к половодью антисоветизма. Большую роль тут сыграла бюрократическая пыльная скука всего жизненного обихода. Минимальное новшество встречалось с крайнем подозрением: не потрясёт ли основы? Народное присловье: «Тебе что, больше всех надо?» - было эпиграфом эпохи. И опять-таки, повторюсь, это болезненно ощущалось отнюдь не всеми, а именно теми, кому «больше всех надо». Помню, в эпоху моей недолгой службы во Внешторге, я пыталась вносить какие-то микроскопические предложения по копеечному изменения порядка работы – так это встречалось так, словно я намереваюсь, как минимум, отменить госмонополию внешней торговли и взорвать высотку на Смоленской площади (в те времена половина этого здания принадлежалаи МИДу, а половина – левая – Внешторгу). Систему буквально выпихивала наиболее активных кого в фарцовщики, кого в диссиденты, кого в самиздат. А ведь многим достаточно было дать какую-то возможность хоть чуть-чуть реализовать себя в работе – и они были бы счастливы и преданы «партии и правительству». Но для этого кто-то наверху должен был об этом задуматься или хотя бы осознать явление. А этого «кого-то» - не случилось. Кто должен был сообщить о проблеме наверх? В самом деле, кто? Социологи? Внедрённые агенты КГБ? Писатели и публицисты? Кто? Не последнюю роль, конечно, сыграло и то, что наверху сидели в значительном числе старые, усталые люди. А в старости редкие люди сохраняют живость ума («чувство нового» на партийном языке).
К тому же люди эти, прошедшие войну, голод, разруху, т.е. трудности истинные и неоспоримые, плохо понимают, как это можно из-за пустяков возненавидеть свою родину и её общественный строй. Здесь был огромный поколенческий разрыв: на смену голодавшим и холодавшим пришли те, кто истинных трудностей не знал. И эти, новые, не ценили базовые советские блага, они для них стали чем-то очевидным, нулём отсчёта. Ценить их начали только тогда, когда безвозвратно потеряли. « Не думая выйти в поэты,
В сарае,
Большом, как корабль,
Для школьной своей стенгазеты
Писала стихи —
Про Октябрь.
Я полной изведала мерой
Нужды и сиротства напасть,
Надеждой,
Любовью
И верой
Была мне Советская власть.
Светило лицо Ильичево
Сквозь сизый сырой полумрак.
И рдел на груди кумачово
Мой галстук —
Октябрьский мой флаг!” Это стихотворение советской поэтессы Людмилы Татьяничевой хорошо выражает психологию поколения отцов. Эти были преданы советской власти, потому что знали нужду, войну, голод. Поколение детей – молодёжи 70-х, героев Полякова, ничего такого не знали, а потому скромные блага советской жизни – не ценили. Человек не может бесконечно радоваться, что он, глади ж ты! – сыт. И имеет крышу над головой. Чтобы этому радоваться, надо либо помнить, каково оно, когда этого нет, или жить под постоянной и реальной угрозой этого лишиться. Ни того, ни другого, в поколении 70-х не было. Ну и не ценили. Сравнивали свою жизнь с киношной американской или французской. И сравнение вызывало раздражение: мало дали!
Много чего было раздражающего. Замшелая тупость жизни проявлялась во всём – от пустяков до важного. «Русь не шелохнется, Русь как убитая» - вот такое впечатление было. Не допускалось никакой дискуссии ни по какому вопросу. Даже при Сталине были дискуссии – по вопросам политэкономии социализма, по языкознанию. К.Симонов пишет в своих воспоминаниях, что при Сталине была специально возобновлена «Литературная газета», чтобы дать некую отдушину интеллигенции: там можно было публиковать более спорные материалы, чем, положим, в «Правде». Возможно, эти спорные материалы должны были и политическому руководству дать более объёмное представление о реальных проблемах страны, о настроениях интеллигенции. В 70-х годах воцарился совершеннейший штиль. Как бывает перед грозой – которая и разразилась. Но это чуть попозже, а пока все занимались своими личными мелкими делишками, а начальство старалось на всякий случай побольше запретить. Чего только не запрещали! Помню, устраивали облавы на тех, кто занимался йогой! Это мне рассказывал мой однокурсник – большой энтузиаст нетрадиционных методов оздоровления.
А вот из личного опыта. Уже в Перестройку (в 1994-5 г.г.) привелось мне перевести с португальского по заказу издательства «Молодая гвардия» роман африканского писателя про партизанскую борьбу в джунглях Анголы (занятный, между прочим). Так вот там командир партизанского отряда сомневается в перспективах социализма – в Анголе и вообще в мире. Так этот мой перевод отсылали в ЦК: можно ли эдакую ересь печатать? Но, вероятно, ввиду начавшейся Перестройки рассуждения африканского партизана были сочтены допустимыми. Кстати, вспомнилось, казалось, прочно забытое. Я к этой книжке написала предисловие, которое внутри себя рассматривала как пародию на то, как это написал БЫ тупой, замшелый, коммуняцкий, совковый критик. Предисловие было одобрено и напечатано; вряд ли кто заметил мой тайный умысел, которым я по-дурацки гордилась. Ровно так же поступает и Надя, сочинившая за молодого партийца Валерия рецензию на «Малую Землю» Брежнева: она тоже пишет тайную пародию.
Вообще, во всей атмосфере жизни была разлита неистребимая серая тупость. Ни свежей мысли не витало в воздухе, ни какой-то интересной информации, хотя бы занятного поворота сюжета – ничего. Какая-то сплошная, совершенно не питательная жвачка. Любой журнал с любой мало-мальски занятной статейкой расхватывался и зачитывался до дыр. Помню, в те времена газета «Труд» напечатала несколько материалов о пришельцах из космоса. Эти номера было просто не достать! (Именно поэтому я этих статей не читала). Народ передавал их из рук в руки, словно партизанскую листовку. Именно тогда от скуки пошла мода на всякое мракобесие: лишь бы не нудно-серый официоз. Отсюда понятно и совершенно не удивительно, что перестроечные разоблачения, которые полились через несколько лет, шли на ура, прочитывались с непропорциональным восторгом. Верили любой муре – просто потому, что это было что-то имеющее вкус, что-то остренькое, перченое. Людям необходим перчик, от преснятины (физической и духовный) человек утомляется, стареет душевно. Недаром, люди часто бросают добродетельных, но скучных супругов ради пустейших личностей, но – с перчиком.
Руководство страны этой потребности не осознавало совершенно. У него просто не было мыслительных категорий, чтобы это осознать. И людей не было. Партия занималась хозяйственными вопросами, обороной, международными отношениями – чем угодно, кроме … чего? ЭТО даже и назвать-то трудно: ну, скажем, кроме вопросов социально-психологического благополучия. Никто об этом даже не думал. Просто не было людей, способных вот так взять и задуматься. Был в ЦК отдел агитации и пропаганды (так он, кажется, назывался), но он, сколь я понимаю, заведовал трансляцией в массы опостылевшей жвачки, а то, о чём я говорю, даже и не замечал. Мог бы, наверное, найтись какой-то широко мыслящий, и прозорливый, и одновременно наделённый властью деятель, который бы обратил внимание на это потенциально опасное явление и придумал бы, как исправить положение. Но среди партийной верхушки таких не было. И вполне возможно, и не могло быть. Это были скорее хозяйственники, чем идеологи. Да и вообще среди них не было идеологов по свойству мышления. Мир идей хозяйственнику кажется ерундой, «философией», т.е. пустым и праздным пустяком. Соционика делит людей на так называемых «интуитов» – людей, живущих в мире идей, и «сенсориков» – живущих в мире вещей. Это очень важное разделение. Хозяйственный организатор должен быть и есть – сенсорик, а для идеологии потребен интуит. Тов. Брежнев даже в лучшие свои времена был никуда не годным идеологом, не плохим – просто никаким. Кстати, мне тут попалась небольшая книжечка Егора Лигачёва про распад СССР. Боже, какая убогая по мысли серая мура! Не то, что неправильная – серая! Так и повеяло молодостью, Застоем. А ведь он считался чуть не партийным интеллектуалом!
Нет, не зря тов. Сталин хотел вытеснить партию с хозяйственной работы и развернуть её в сторону вопросов идеологии, разработки доктрины – то, что тогда называлось «теоретической работой партии». Вроде он двигался в этом направлении, но – не успел, а при Хрущёве партия полностью погрузилась в хозяйственную работу, сколь я понимаю.
Постараюсь завтра продолжить. Хочу рассказать, к каким мыслям о разложении советской жизни привёл меня опыт работы с моими продавцами.
рысь

ВТОРАЯ СЕРИЯ СОЦИАЛИЗМА

Меня попросили написать рецензию на книжку, изданную Институтом Гайдара: Джеффри Сакс. Конец бедности. Объём рецензии очень ограниченный, так что многие соображения остались за кадром.

Можете почитать, что я написала, т.к. книжка очень длинная, да к тому же её нет в интернете, а покупать бумажную версию, может, и не стоит. Мало ли их – книжек-то… Говорят, в Германии больше не выпускают книжных стеллажей: нету спроса.


Collapse )

И ещё вот на какие мысли навела меня книжка Сакса. Не только социализм ждёт человечество в обозримом будущем. Будет вторая серия… колониализма. Не нео-колониализма – нет, этого добра и сейчас полно. Речь идёт именно о второй серии колониализма. Но об этом – завтра.
рысь

"Хоть тушкой, хоть чучелом"

ОТСТАТЬ НАВСЕГДА !

В газете «Точка.ру» хорошая статья Михаила Хазина о вступлении России в ВТО. Хазину вообще свойствен прямой взгляд на вещи. Вот он и объясняет безо всякого виляния, без экивоков и околичностей: вступление в ВТО – это институализация нашей отсталости. Вступая в ВТО, мы закрепляем за собой положение сырьевого придатка Запада. Почему? Да очень просто. ВТО запрещает государственное вмешательство в экономику. (Заметим в скобках: другим запрещает – не себе. Никакие запреты не мешают им иметь насквозь дотационное сельское хозяйство.) А частник никогда не будет вкладываться в НИОКР, т.е. в научные разработки и конструкторскую работу. Никогда. Потому что эти деньги никогда не отобьются. С точки зрения частника, переделка станкозавода им. Серго Орджоникидзе под торговый центр – правильное бизнес решение. Потому что цель капиталиста – извлекать прибыль, а не заниматься чем-то конкретным, тем более такой хлопотной нудьгой, как станкостроение. Он что – прикован, как раб к галере, к этому станкостроению? Величайший знаток предпринимательской психологии Винер Зомбарт справедливо писал: «Если вам не всё равно, что продавать, вы ещё недостаточно прониклись капиталистическим духом».
Вот обо всём об этом и говорит Михаил Хазин со всевозможной определённостью: вступая в ВТО, мы расписываемся в своей отсталости и берём на себя роль сырьевого придатка передовых экономик, одновременно отказываясь от любых притязаний на технологическое развитие. Не только нынешнюю отсталость признаём и принимаем, «но трижды которая будет».
Иными словами, мы как народ по факту отказываемся от своей роли не то что великой державы – Бог уж с ней, с великой державой, а просто от роли исторического народа. Было такое понятие в обиходе немецкой мысли в 19 в. – исторический и неисторический народ. Исторических народов совсем немного, но именно они творят историю, именно они создают науку, технику, литературу, философию, искусство. Точно так же внутри любого народа только ничтожное меньшинство создаёт всё перечисленное. Тут полная структурная аналогия большого с малым – изоморфизм, выражаясь наукообразно.
Это утверждение вовсе не расизм, фашизм или великодержавный шовинизм – это просто констатация легко и повсеместно наблюдаемого факта. Мы, русские, обладаем способностями исторического народа и доказали свою способность на практике – и вот сегодня сами от себя отказываемся. Поразительный национальный дауншифтинг – добровольная сдача позиций, сползание вниз, отказ от борьбы за почётное место под солнцем.
Хазин пишет с оттенком лёгкого изумления, что-де никто никогда не обсуждал проблему вхождения в ВТО в целом: какие глобальные, общенациональные последствия это принесёт. Говорили только о выгоде-невыгоде отдельных отраслей, а в целом – никто и не думал. Меня это, по правде сказать, особо не удивляет: государственной мыслью у нас заведуют гламурные секретарши, а им это не по уму, не с руки да и недосуг, поскольку отвлекает от шоколадных обёртываний.
А что никто не заметил, что никакого обсуждения не было – меня тоже не удивляет. Свобода слова помогает любую проблему - заболтать. Её не требуется замалчивать – её можно и нужно утопить в бурном потоке пустословия и пустомыслия. Как не было общественного обсуждения? Да миллионы знаков набито по этому вопросу, а вы говорите: не было обсуждения. Вы, гражданин, наверно, мракобес и ретроград, а может и латентный сталинист. Да-да, очень похоже. Вам не место в новом сияющем мире глобализации и нано-технологий. Да и вообще в вас говорит наследие совка, не прошедшего горнила десталинизации. Стыдно, стыдно, гражданочка, а ещё пенсию от государства получаете. Не получаете? Ну всё равно стыдно.

Вот об этом обо всём и говорит экономист Хазин. Но я пишу не затем, чтобы популяризировать его мысли. Кто желает, может ознакомиться с ними в оригинале – они доступны.

Иное меня интересует.

ПОЧЕМУ ОНИ СДАЮТСЯ?

Почему наше руководство при поддержке значительной части населения (а это так, что бы мы вгорячах не думали) энергично проводит политику, направленную на утрату всех национальных позиций и превращение страны в убогую колонию Запада? Происходящее напоминает сдачу по описи оставшегося имущества банкрота. Или передачу имущества победителю. С тою лишь разницей, что всё происходит абсолютно добровольно. Мы САМИ, как рыба на нерест, обдирая бока, протыриваемся в это самое ВТО и страшно дорожим членством во всякого рода международных организациях, без принуждения, а даже с каким-то мазохистским восторгом склоняем голову перед Страстбурскими судами, Болонскими процессами и прочей мурой.
Вопрос: почему?
Всегда наготове простой ответ: это гадкие ОНИ, наши начальники, запродались Западу. Имущество их на Западе, чады и домочадцы там же, вот они и стараются. Как началось с Горбачёва с евонной Раисой – так и ведётся.
Тогда я задаю следующий вопрос: а почему гадкие они вдруг запродались Западу? Зачем им это было нужно? Ну вот зачем простым советским парням вдруг запродаваться Западу? Ответ обычно даётся такой: потому что они мерзавцы, негодяи, уроды, масоны, предатели, агенты влияния. Ну, хорошо, пусть так. А это-то им зачем?
Давайте попробуем поставить себя на их место. Вот взять, к примеру, наш дуумверат. Это моё поколение: по возрасту я как раз посерёдке промеж ними, учились мы в той же самой советской школе, даже в вузе аккурат те же предметы проходили. Родственников за границей не имели – ну и зачем им продаваться? За деньги? За виллы на Лазурном берегу?
Товарищи дорогие! Для человека, находящегося на такой позиции, на которой находились т.т. Горбачёв, Ельцин, Путин и иже с ними, деньги имеют далеко не то значение, какое они имеют для нас с вами, для простых обывателей. У Сталина вообще не было денег, но он владел 1/6 земного шара и оказывал существенное влияние на остальные 5/6. Даже для безвестного предпринимателя самого среднего разбора, заработавшего несколько лимонов зелени (вполне заурядный бизнес-результат), деньги уже не имеют бытового значения – средства приобретения жизненных благ. Даже для этой мелкой сошки деньги начинают играть роль средства самоутверждения, а не потребления. А возможностей самоутвердиться у наших начальников было сколько угодно, и не сдавая всё подряд Западу. Даже и больше возможностей было. Ан, сдали… Почему?

БАЦИЛЛА НИЗКОПОКЛОНСТВА

Мне представляется странная вещь. Удивительная и парадоксальная. Ну что же: парадокс – это форма существования истины. Так вот парадокс такой: они это сделали (и делают) БЕСКОРЫСТНО. То есть они многое получили на Западе, но они могли бы иметь и пользоваться имуществом и внутри страны. В конце концов, у нас на Кавказе куча мест, называвшихся в оны дни «Сталинской дачей». На большинстве этих дач «отец народов» по недосугу не бывал, но ведь мог же. И наши начальники не имели никакой необходимости копить добро за границей, если бы они поставили на развитие «этой страны». Виллы, самолёты, яхты, бриллианты для своих тёток – всё это они могли бы хлебать полной ложкой и здесь, а в лучший из миров, как известно, не возьмёшь ни оттуда, ни отсюда. В любом случае, при любом раскладе босыми и голыми они и их домочадцы не остались бы.
Сдача Западу – это был их выбор. Вот меня и интересует, почему этот выбор был таким, а не противоположным.

Чтобы ответить на этот вопрос, надо принять во внимание вот что. Важнейшие решения жизни люди чаще всего принимают не сознательно, рационально, на основании анализа (истинного или ложного, но рационального), а на основании невнятных подсознательных импульсов. Неких поведенческих шаблонов, заложенных в индивидуальном или коллективном бессознательном, которые самим субъектом не осознаются. Вернее, осознаются в таком виде: «А как же по-другому-то можно?»
Это происходит и в индивидуальной жизни каждого, и в деловой корпоративной жизни, и, надо полагать, при принятии крупных государственных решений. «Судьбоносных», как говаривал тов. Горбачёв.
Вот моя соседка, морща лоб, скрупулёзно изучает предложения туроператоров, стремясь выгадать сто долларов на отдыхе. Разумная, рациональная женщина. А вот замуж она вышла единственно потому, что кавалер был похож на юношеские фотографии её отца – других причин не было.
Знакомый предприниматель пытается сэкономить на покраске дверей, шумно уличая завхоза в завышенной смете, но при этом сам годами приобретает товар по завышенной цене просто потому, что поставщик ему по-человечески симпатичен и так привычно. И это не исключение – это норма.

Чем крупнее вопрос – тем менее рационально люди к нему подходят.

На эту тему есть байка из законов Паркинсона: парламентарии с лёгким сердцем выделяют миллиарды на строительство авианосца, а потом спорят и ругаются по поводу выделения сотни фунтов на строительство навеса для велосипедов.

Так вот в коллективном бессознательном нашего народа цепко сидит зараза. Иногда эта зараза, как и полагается заразе, дремлет, и вроде незаметна и никак себя не проявляет, а в моменты ослабления организма (переутомился, простудился, перетрудился) – расцветает пышным цветом. Зараза бывает физическая – стафилококки там всякие, а бывает – духовная. Я – о духовной заразе.
И имя этой заразе – Запад.
Вернее, выражаясь языком сталинского агитпропа, «низкопоклонство перед Западом».

СОПЛЯ И НЕ-СОПЛЯ, или О «ВЕЧНО БАБЬЕМ» В РУССКОЙ ДУШЕ

Со времён Петра I сидит в нашем народе ощущение своей принципиальной второсортности, неумелости, негодности. Вот то ли дело они – велемудрые и умелые, мастера на все руки. Учителя. Не только ремесла какого или искусства – всей жизни Учителя. Припадаем мы смиренно к их стопам: научи, о Учитель! Наша наука – немецкая по происхождению. Система высшего образования – то же самое. Искусство – во многом претерпело французское, итальянское влияние. Даже литературный язык в эпоху Карамзина очень многое взял из французского.
Петра I понять можно: он хотел как можно быстрее преодолеть отсталость и рассуждал просто: чего выдумывать то, что уже придумано – взял готовое да и пошёл дальше. В сущности, в этом нет ничего дурного: и люди, и народы учатся друг у друга. Но то, что произошло у нас, вышло за рамки простого учения. У нас от этого учения возникло и надолго, на века закрепилось непреодолимое ощущение своей второсортности. И горячего желания стать первосортными. А стать первосортными можно одним способом: припасть к Западу, слиться с ним, стать как Запад, уподобиться Западу до неразличимости и наконец – о счастье, о высшее блаженство! – стать Западом. «Войти в европейский дом» - выражаясь языком всё того же Горбачёва.
Зачем нужно становиться Западом и что нас ждёт в «европейском доме» - все эти вопросы не ставятся и не обсуждаются. Это же очевидно! Это только великодержавные шовинисты, ксенофобы и сторонники национальной исключительности не хотят сливаться и вливаться, а нормальные интеллигентные люди очень хотят. Зачем? Как зачем? Это просто очень хорошо. Лучше всего на свете. Это неземное блаженство. Нирвана. «Ах Франция, нет в мире лучше края!», - говорил Репетилов, выражая общее мнение – на то он и Репетилов – по-русски Повторюшкин.
Гремели войны и революции, падали царства, а проклятый вирус жил в народном организме. Проявления у него разные: онеметченная бюрократия в 18-м веке, офранцуженная аристократия в 19-м, марксистская интеллигенция в 20-м, желание поражения собственному правительству в I Мировой войне в начале 20-го века и страстная готовность уничтожить свою жизнь по рецептам Мирового банка – это уже в конце.
Я не склонна вслед славянофилам приписывать появление этого вируса исключительно травме петровских реформ. Да, была такая травма. Но хватит уже, пора бы и выздороветь. Здоровый организм должен как-то преодолеть, перебороть заразу. В неспособности преодолеть эту травму есть что-то духовно дефектное, какая-то духовная слабость, немощь.
Да, верно то, что на Западе жизнь устроена разумнее, опрятнее и, как следствие, удобнее и богаче. Это установленный, наблюдаемый факт. И так было всегда. Что-то в этот разрыв внесла природа, а что-то – многое – наше разгильдяйство. Важно то, как мы на этот разрыв реагируем. Вообразите, что вы пришли в гости к вашему, положим, однокласснику и увидели, что живёт он не в пример богаче и завлекательнее, чем вы. Вообще, он гораздо дальше продвинулся в жизни и больше преуспел, чем вы. Ваша реакция? Если вы не сопля, то соберётесь с силами и постараетесь наверстать упущенное. Постараетесь понять секрет его успеха, заимствовать что возможно – и станете жить так же хорошо. Ну, не достигнете – так хоть продвинетесь по дороге успеха. Такой подход воплощён в лозунге 30-х годов «Догнать и перегнать!». Если же вы – сопля, тогда реакция другая. Вы заплакали и отныне считаете себя второсортным и «отставшим навсегда».
У нашего народа были периоды, когда преобладал первый тип реакции. Но в последнее время в духовном смысле мы превратились в соплю. Поистине в нашем национальном характере есть нечто бабье – правы Розанов с Бердяевым. Припасть и слиться – это же типично бабья реакция. Тьфу, стыдно!

СТЕПНОЙ ПОМЕЩИК У ПАРИЖСКОЙ КОКОТКИ

Тургенев в повести «Дым» рассказывает о богатом степном помещике, который с благоговением входит в «позорную гостиную» парижской кокотки и думает про себя: «Да где же это я? У самой Адель!». Он горд, его допустили. А то, что у него сотни десятин чернозёма и золотые червонцы в кошельке, к которым жадно тянут свои ручонки «Адели» обоего пола и разных национальностей – он как-то об этом не думает. Он припал и слился.
А вот и Горбачёв приехал с визитом. «Горби! Горби», - вопит бессмысленная чернь вдоль улиц. И заходится сердчишко у степняка (ведь и впрямь степняк – из Ставрополья): «Где же это я? У самой Адель (пардон, Мегги)!» И он готов на всё ради вот этого: припасть и слиться. И он, степняк, уже не видит, где Адель, а где просто карточный шулер или вульгарный карманник. Для него это всё – Запад, великий и страстно любимый, желанный и вот уже почти доступный.
А сколько таких Аделей понабежало к нам учить либерализму, монетаризму, рыночным механизмам и Бог весть чему ещё? И всех благоговейно слушали: как же – они знают, они - оттуда…
О том, как именно учили и до чего доучили, как уходили за бесценок огромные заводы – и всё во имя великой цели – приватизации - с подробностями пишет в своих книжках Хинштейн, да и не он один. Но меня интересуют не скандальные подробности, хотя их, безусловно, следует сохранить для истории, как бы позорны они ни были. Практически никто не даёт ответа на естественный вроде бы вопрос: почему? Зачем они это сделали? Вот этот-то вопрос меня больше всего интересует. Меня интересует, если угодно, духовный и психологический механизм всего этого. Ведь всё, что происходит в жизни, - порождено человеческим духом. История народа – это эманация его духа. То, что уже произошло и продолжает происходить с нашей страной – это эманация больного духа. Мы с радостью и с каким-то мазохистским восторгом сдаём свои позиции геополитическому противнику. Вполне вероятно, что ВТО – это последняя точка в этой сдаче по описи.
И заметьте: никто, никто ни слова против. Протестуют против чего угодно, возмущаются чем угодно – только не этим. Всё, что касается Запада, – свято. Достаточно сказать: «Во всех цивилизованных странах это так», - и любые возражения умолкают.
Лишь бы слиться и припасть.
Анекдот такой был – древний, ещё советский. Советский человек едет на Запад и везёт через таможню говорящего попугая. Пограничник не пускает: нельзя живого попугая. Чучело можно, а живого – никак. Тут попугай говорит: «Хозяин! Хоть тушкой, хоть чучелом – хочу заграницу!»
Мы все – коллективный попугай. Готовый повторять любую чушь, чтобы протыриться на Запад.

Было ли так всегда?
Бацилла жила в народе давно, но обострение болезни всегда совпадало с ослаблением духа, с утратой цели и направления движения, с жизнью по инерции.
Сталинское руководство, впрочем, не руководство, а лично товарищ Сталин после войны инициировал кампанию «по борьбе с космополитизмом и низкопоклонством» - т.е. вот именно с тем, что нас сегодня привело в ту яму, в которой сидим. Любопытна история этой кампании: первотолчком было письмо академика Капицы Сталину о том, что мы сами недооцениваем наших собственных научно-технических достижений. Академик предлагал издать книгу об этих достижениях. А Сталин, который привык мыслить сам, а не доверять дело государственной мысли секретаршам и референтам, увидел в этом проблему более широкую, чем недооценка технических достижений, а именно ощущение второсортности перед лицом потрёпанного войной, но всё-таки более богатого и привлекательного Запада. Идея кампании была правильная и в высшей степени плодотворная и своевременная. Исполнение – идиотское, как явствует из доступных мне источников. Но идиотское исполнение не отменяет сути: низкопоклонство – это болезнь русского духа. В конце концов, идиотская антиалкогольная компания, развернувшаяся при Горбачёве, не отменяет необходимости, и весьма насущной и неотложной, бороться с пьянством. Идиотизм кампании не превращает пьянства из зла в добро. Ровно то же самое и с низкопоклонством перед Западом.
Дальше умер Сталин, подёргался туда-сюда Хрущёв, а там все на всё плюнули – и всё пошло по накатанной в сторону всё большей любви к Западу.

КАК Я ЭТО ПОМНЮ

Я не имею личных воспоминаний о 60-х годах, да и 70-е помню лишь со второй половины. Это было время безразличия и упадка духа. Что-то машинально бубнил агитпроп, но никто ему не верил, все занимались своими бытовыми делишками.
Говорят, что в ту пору общество в целом и молодёжь в частности утратило идеалы. Это злостная клевета на советских людей в целом и советскую молодёжь в частности. Идеал – был. Был он ясен и крепок: Запад. Это, так сказать, философско-иделогически. А житейски-практически: как можно меньше присутствовать в этой стране. Такая была, говоря языком той эпохи, чёткая идейная позиция.
Помнится, в начале 80-х мне привелось недолго потрудиться в Минвнешторге. Там я обогатилась таким речевым оборотом: «Х. уехал в длительную командировку в Италию». «А сколько он ждал?» Находясь в этой стране, можно было только ждать - ждать истиной жизни, которая начинается только там.
В те поры высшей похвалой удачливому карьеристу, произносимой со смесью зависти и восхищения, было: «Из заграниц не вылазит». О загранице мечтали учёные, дальнобойщики, моряки, актёры, врачи, студенты, журналисты, молодые девушки – все мечтали. Каждый мечтал по своей причине. Учёному казалось, что там отличные условия работы, оснащенные лаборатории и, что самое главное, уж лично его, разумеется, оценят и превознесут, воздадут по таланту и по заслугам. Моряк или дальнобойщик вульгарно мечтали привезти шмоток и тут толкнуть. Писатель-журналист грезил о безразмерной свободе слова, которая приведёт, разумеется, к самой высокой оценке самого героя. Молодая девушка мечтала выйти замуж за итальянца (они как-то особенно охотно женились на русских девушках) и наконец отбыть туда, где все машины – иномарки, а все шмотки – импорт.
Идеалом, предметом культа был импорт. Недаром годы спустя новоявленные кооператоры так и писали на своих киосках: «Товары импортного производства».
Интеллигенция, т.е. все эти обитатели кафедр, НИИ, редакций, которая в массе ни в какие заграницы не ездила, обожала, боготворила Запад – цитадель свободы, оплот культуры, обретённый земной рай. Я лично в НИИ не служила, но мои друзья – служили. Моя одноклассница, поступившая в НИИ сразу после школы и впитавшая что называется «с молоком матери» тамошнее уморасположение, ни разу ни в какую заграницу не ездила, но была в восторге от тамошней жизни, жадно читала переводные романы, считала Запад обществом без тени.
Реального, так сказать, эмпирического Запада в те времена, за микроскопическим исключением, толком никто не знал, включая тех, кто, выражаясь языком внешторговской бюрократии, имел опыт загранработы. Загранработники, эти баловни фортуны, тоже были от реального Запада отгорожены, сидели себе в посольствах-торгпредствах и не высовывались, потому что будешь высовываться – вышлют из рая на родину. Но тем беззаветнее этот Запад всенародно обожали, что совершенно понятно: обожать ведь проще далёкое и неизвестное – вроде как рыцарь прекрасную даму.
Кстати сказать, в той давней исторической распре славянофилов и западников лучшими знатоками реальной Западной Европы были именно славянофилы, а вовсе не западники, которые обожали то, чего в реальности не знали.
Интеллигенция обожала книги, фильмы – всем этим полагалось восхищаться – и не моги усумниться – заклюют. Свои же заклюют. Всё то, что можно было прочесть плохого или просто не феерически прекрасного о тамошней жизни – всё это решительно отвергалось как убогая и мерзкая в своем убожестве совковая агитка, придуманная большевиками, чтобы спрятать от народа земной рай. Запад был вожделен, прекрасен и беспорочен. Вы припомните, как стояли в очередях на заграничные выставки, фильмы. Каким счастьем было попасть на какую-нибудь «Быт и мода Италии», куда доступ обычной публики был то ли закрыт вовсе, то ли сильно ограничен (сейчас уж не припомню)! Туда всегда стоял форменный лом.
Все ли так думали? Да практически все – за вычетом славянофильствующих умников, которые и славянофильствовали-то, скорее всего, потому, что по психическому строю были «мальчиками наоборот»: им просто противно было думать и говорить «что все».
Совершенно понятно, и по-другому быть не могло, что в интеллигенции вызрела мысль: ничего не надо выдумывать, надо раздавить проклятый совок и на расчищенном месте устроить всё, как на Западе – ну, там правовое государство завести, разделение властей, свободная конкуренция… Чего выдумывать-то? В цивилизованном мире уж всё выдумали давно. Воротимся на столбовую дорогу цивилизации (так это тогда называлось) – и всё у нас будет отлично. Всё это случилось потом, но в головах-то зрело гораздо раньше. Вернёмся, впрочем, в 70-е.
«Отечества отцы» реагировали на атмосферу всеобщей любви к Западу самым простым и очевидным образом. Двояким. По службе – усилением идеологического воспитания молодёжи, т.е. усиливая патриотический и антизападный трындёж (чему не верили ни воспитуемые, ни воспитатели). А в быту - устройством детей в МГИМО, разного рода академии Внешторга, чтоб потом жили на Западе - сидели в посольстве или, пожиже, в торгпредстве. Потому что всем было ясно: лишь тот, кто приник к загранработе, мог сказать: «Жизнь удалась!»
Куда вообще шли в 70-е годы дети начальства? Аккурат в два места: на загранработу и (пореже) в науку (в науку, пожалуй, больше девочки или какие-то особо задумчивые мальчики). Особо отмеченные фортуной совмещали оба пути, вроде института международного рабочего движения и т.п. Тех, кто подвизался в естественно-технических областях (их процент прогрессивно убывал), устраивали хоть на какую-нибудь заграничную стажировку. Многие оказывались завкафедрами, знала я и одного ректора, декана. Наука влекла возможностью не являться ежедневно к 9 часам на службу и уж точно и гарантированно ни за что не отвечать. Ну, напишешь там какой-нибудь отчёт… А так – работа чистая, люди милые, интеллигентные.
Было ли так всегда? Нет. В анналах истории семьи мужа сохранилось: два брата в 50-е годы пошли один в МГИМО, другой – в МВТУ. Так вот тот, который в МВТУ, считался в семье успешнее. Тогда это было желаннее, престижнее. Уже в 70-е этот рассказ требовал обширного историко-культурного комментария. Молодёжь не понимала: как это так может быть, чтоб МВТУ престижнее МГИМО?
Если кто помнит роман Александра Бека «Новое назначение», то там аналогичная история: бывшего сталинского министра назначили послом, а он, дурачина, не только не рад, что теперь можно «не париться», а ещё и переживает, дурилка, что-де отлучён от любимого дела – от промышленности. Попереживал-попереживал да и помер, болезный. Такая вот древняя история… Но это 50-е годы, в 70-х вся эта мерлехлюндия была успешно преодолена.

Сегодня мы квохчем: ах, зачем мы стали насаждать западные модели, либерализм, то-сё? Даже Ходорковский из своей отсидки что-то в этом роде, помнится, писал.
А как могло быть, извините, по-другому? Что любили, то и насаждали! Ах, зачем мы подарили Западу Восточную Германию? Полноте, да разве жалко чего-то для любимого существа? «Коль любить, так без рассудка» - это ведь про нас сказано. Горбачёв был платным агентом Запада? Не знаю, может, и был, хотя лично я по склонности думать о людях скорее хорошо, чем плохо, не особо верю в эту гипотезу. Но кем бы ни был Горбачёв или там Шеварнадзе, МЫ все были этими самыми «агентами влияния», дорогие товарищи. Так что не надо искать козлов отпущения. «Раба любви» - это про нас. И сегодня, вступая в ВТО, мы ставим на этом пути последнюю точку.

Сейчас любовь к Западу перешла из романтической в бытовую фазу. Теперь приличные люди детей посылают учиться прямиком за границу, в Британию главным образом. Обучение детей за границей стало своеобразным comme il faut нашей эпохи. Вот взять хоть Ельцина. Бунтарь, разрушитель советского тоталитаризма! А внук-то в Британии учился! То-то же…
В МГИМО, конечно, кое-кто из «приличных» тоже учится, но контингент теперь гораздо жиже: в МГИМО есть и дети лавочников. Произошло отчётливое расширение, так выражались в старину, социальной базы. В моей компании покупают товар владельцы серии ларьков. Так вот они уже третью свою девчонку пристроили в МГИМО. Отрадно: русских иностранцев становится больше. Лавочники копят деньги, чтоб устроить детей в МГИМО, а потом в какую-нибудь контору, принадлежащую иностранцам. Это ведь наш идеал, 70-х годов! Но только тогда осуществить его было дано немногим, а теперь – всё стало подоступнее: плати деньги и будешь на «международных отношениях», «мировой экономике», «международном праве» и всяком таком.

Идеал – жить за границей - сформировался тогда, но осуществить его с размахом и в полную свою волюшку тогда не удавалось. Ну, поживёт он там в посольстве лет несколько, потом-то всё равно возвращаться надо, детей суетись-устраивай, так и жизнь пройдёт. «А жить-то когда?», - как говорил наш общий духовный отец Илья Ильич Обломов. Зато теперь, слава Богу, можно и пожить. Как-то показывали по телевизору особняки россиян в Лондоне, да они, собственно, везде есть – где покруче, где пожиже.
Идеал этот живёт и здравствует поныне. Недавно была у меня сотрудница, супруга крупного чиновника. Сама она из простой семьи, никаких языков не знала, но знала одно – её дети должны жить на Западе, потому что только там жить и стоит. Они, как я поняла, копили деньги для того, чтобы перебраться впоследстии на ПМЖ на Запад. Потом я уволила эту даму за никчёмность и конечный результат мне неведом.
А вот ещё семья – простая советская семья. Глава её – бывший крупный партийный журналист из Белоруссии. Человек карьерный, кончил в своё время академию общественных наук при ЦК КПСС, впрочем, добрый и весёлый, не враг бутылки. Дочку свою они, помню, упорно проталкивали за границу: мидовские курсы, посольство. Теперь, слава Богу, жизнь удалась: вышла замуж за итальянца, живёт в Италии, мама выкладывает в «Одноклассниках» бесчисленные фотографии себя на фоне достопримечательностей.
Опять-таки: житейски понять всех можно. Но ответьте: может ли существовать и развиваться страна, где её граждане массовым порядком её презирают и только и мечтают при первой возможности улизнуть на Запад? Ну, пускай даже не улизнуть, а просто они твёрдо знают, что у нас тут – помойка, а у них там – нормальная жизнь. Выходит так: Россия – это второсортная страна для второсортных людей? Для унтерменшей, для быдла? Как написал мне какой-то темпераментный корреспондент : «нищебродское г…но, замкадыши» - так вот для них что ли будет Россия, а приличные – уедут? Вот примут нас в ВТО и в Болонский процесс – и уедем. А замкадыши будут нефть на Запад перегонять. Так мы себе это представляем? Не так? Тогда как же?

ХОТЯТ ЛИ РУССКИЕ… ЖИТЬ?

Если мы хотим жить и развиваться (а жить, не развиваясь, нельзя; тут уж либо вверх, либо вниз), нам надо в первую очередь излечить свой больной дух. Нам нужна сила и бодрость духа, вера в себя и свой народ. Нам нужно поднять свою самооценку, научиться – именно научиться – уважать самих себя. Я много работала среди иностранцев, так вот нигде нет такой привычки говорить гадости о самих себе, у нас это просто народная забава. Дух – это главное, остальное – производное духа. Но дух мы непосредственно не видим, не можем наблюдать – наблюдаем мы именно производные. Вроде вступления в ВТО.
Когда-то Германия, бедная, раздробленная и политически ничтожная начала расти и развиваться благодаря чисто духовным усилиям – трудам её философов, филологов, фольклористов, собирателям народных правовых обычаев (сказки братьев Гримм – из этого ряда). Всё это научило немцев уважать себя, чувствовать себя единым народом с едиными корнями, народом сильным и способным. Такие усилия нужны нам сегодня. Не бороться по-дурацки с кавказцами, а наращивать духовные мышцы, крепить силу духа – вот что нам нужно. На нас и наседают-то все кому не лень именно по этой причине – по причине ослабления нашего духа. Точно так же, в момент физической слабости, наползают невесть откуда насекомые-паразиты.
Если дух крепок, достижимы самые высокие цели. Если дух слаб – у человека нет сил даже ноги спустить с кровати поутру. А у народа жизнь начинает скукоживаться, территории оголяться, а люди сбиваться в кучу в крупных городах – т.е. именно то, что происходит сегодня.
Китай за последние двадцать лет совершил громадный рывок и радикально преобразился. На прошлой неделе я была в Сингапуре. Стыдно сознавать, что этот современный, прекрасно ухоженный город вырос за последние тридцать лет. То есть за то самое время, когда мы деградировали и с мазохистским восторгом повторяли, что мы-де «отстали навсегда».
Начать путь к успеху и процветанию никогда не поздно. Это можно сделать прямо сегодня. Надо только определить цель, наметить план и поверить в себя.
Вернее, всё-таки наоборот: сначала поверить в себя. Тогда наши суетливые устремления в ВТО покажутся смешными и нелепыми.