?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: производство

ВЫЗОВЫ И ОТВЕТЫ
рысь
domestic_lynx

На сайте «Завтра» постоянно публикуются оптимистические известия об открытии новых заводов или  хотя бы цехов. «Индустрия возрождается! – говорят эти сообщения. Вообще-то, если присмотреться к этим известиям, то понимаешь, что особо грандиозных проектов среди промышленных новоделов нет. Комбикормовый цех – дело полезное, но, прямо сказать, не Уралмаш. Но, как говорится, и на том спасибо. Во-вторых, среди первенцев новой индустриализации практически не видно производства средств производства. Машиностроение, станкостроение, в частности, пока в этот благотворный процесс на включилось. Ну и в-третьих, промышленный рост, даже если он демонстрирует  неплохие цифры – это рост восстановительный после гигантского провала 90-х и нулевых. Но при всём при том, возрождение промышленности – симптом положительный, радостный, вдохновляющий. Именно обрабатывающая промышленность – главный источник богатства народов: это наблюдательные люди поняли ещё в XVII веке. 

Чему же мы обязаны этим положительным сдвигом? Санкциям Запада. И не только санкциям  как таковым, а общей обстановке давления на нашу страну. В том числе и психологического. Экономика, хозяйственная жизнь, при всём своём материализме, по крайней мере, на половину состоит из психологии.  Та самая легендарная русофобия, которую мы то проклинаем, то высмеиваем – стоит у истоков нашего промышленного возрождения.

Read more...Collapse )

КОМУ И ЗАЧЕМ НУЖНА ЧЕТЫРЁХДНЕВНАЯ РАБОЧАЯ НЕДЕЛЯ?
рысь
domestic_lynx

Когда в начале лета Премьер Медведев сказал, что в будущем у нас не исключена четырёхдневная рабочая неделя, это ни на кого не произвело особого впечатления: мало ли предлагают разных инноваций; сегодня сказал – завтра забылось.

Но – не забылось. Пошла движуха, притом по нарастающей. Движуха, правда, по большей части словесная, но это общий тренд: грубой физической реальности наши прогрессисты предпочитают по возможности не касаться.

«Известия» оповещают, что в Минтруде обсудят эксперимент по введению четырехдневной рабочей недели на предприятиях, входящих в нацпроект по повышению производительности. Замглавы Минэкономразвития Петр Засельский сообщил, что в эксперименте примут участие предприятия обрабатывающего производства, сельского хозяйства, научного и технического профиля, а также строительства.

"На предприятиях <…> работники 30-40% времени ничего не делают. Наша задача не в том, чтобы сократить рабочий день, а в том, чтобы они смогли делать его полезным", — пояснил замминистра.

Наивная публика изумлена: зачем же тогда повысили пенсионный возраст, если и наличным работникам делать нечего? Зачем тогда продолжать ввозить трудовых мигрантов? Однако в других речах руководящие товарищи солидно и серьёзно объясняют: рабочих рук не хватает, без этих вынужденных мер не справимся. Вот уж подлинно правая рука не знает, что делает левая. А уж с головой обе руки точно не дружат.

Read more...Collapse )

ВЗГЯД С ПОЛЕЙ НА РОСТСЕЛЬМАШ
рысь
domestic_lynx

Как-то раз на одном довольно престижном сельхозсборище выступал с трибуны начальник Ростсельмаша г-н Бабкин. А в зале на ряд впереди меня сидел мужик простецки-колхозного вида и упорно бубнил под нос: «Ты лучше скажи, почему технику дрянную делаешь».

И вот недавно прошла информация, что Ростсельмаш уменьшает производство и даже на два месяца прерывает работу ввиду отсутствия спроса. Г-н Бабкин опубликовал пространную статью, в которой объяснил это недостатком господдержки. Вероятно, так оно и есть. Но я попробую рассказать, как всё это видится из степной глубинки.

У нас в Ростовский области перестали давать дотацию на приобретение отечественной сельхозтехники тем, у кого в хозяйстве нет животноводства. Мера, конечно, экономическая, но вообще-то так не договаривались: прежде обещали такую дотацию всем, кто покупает технику. Дотация выражалась в возвращении 15-25% денег, уплаченных за сельхозтехнику. Мы тоже, бывало, получали несколько миллионов. Теперь – не получаем. А вот сосед наш держит кое-каких бурёнок, более из ностальгических чувств, чем из коммерческого интереса. Бурёнки приносят ему плановый убыток в 20 млн. – так он покрывает этот убыток субсидиями на закупку техники.

Read more...Collapse )

ФЕДЕРАЛЬНЫЙ СЕЛЬСОВЕТ
рысь
domestic_lynx

В прошлую субботу побывала на «Федеральном сельсовете» - так называется «Общественное Движение Народов Российской Земли» (самоназвание). «Народы Российской Земли» на этот раз собрались ни много ни мало в Колонном зале Дома Союзов. Обсуждали вопросы развития сельских территорий и малых городов. Ведущий  г-н Мельниченко сказал, что проводится заседание по инициативе вице-премьера, бывшего министра сельского хозяйства, г-на Гордеева. Вообще, ощущение такое, что высшее начальство выслушивает разные мнения, но пока не вполне понимает, что же именно надо делать, в какую сторону рулить – такое у меня сложилось впечатление.

Вот взять хоть сельские территории. Они оголяются и дичают.  Качество жизни на селе по сравнению с советским периодом – ухудшается. Загляните в нашу станицу. При совхозе тут и дворец культуры работал, и медпункт, и дом быта с парикмахерской и всякими мастерскими - всё  сгинуло. Даже новая школа, что  была почти построена силами совхоза, развалилась вместе с советской властью и была растащена станичниками на кирпичи.  При этом в нашей местности, на Юге, село полнокровно, и производство ведётся, а что в срединной России – и подумать боязно.

Что положительно – это осознание на государственном уровне, что сельскую местность и малые города надо не бросать, а развивать. Иначе мы нашу землю не сохраним: на землю без народа придут народы без земли.

Read more...Collapse )

"СОБСТВЕННАЯ ТОРГОВАЯ МАРКА"
рысь
domestic_lynx
На недавней выставке в Экспоцентре «Собственная торговая марка» были представлены предприятия, готовые производить товары под маркой заказчика. Нынче это обычная практика: те «фирменные» товары, снабжённые авторитетными марками, которые мы любим и ценим, производятся на самых разных предприятиях, совершенно не принадлежащих владельцу марки. Конкурирующие марки сплошь и рядом делаются в одном цеху по очереди, не говоря уж о том, что комплектующие у них одни и те же. Фабрики-изготовители остаются в безвестности, да им и не нужна известность: затраты на рекламу и продвижение товара лежат на владельце марки. В профессиональных кругах даже сложилось забавное терминологическое разграничение: «производителем» называется тот, кто заказывает товар под своим брендом на фабрике, а сама фабрика именуется «изготовителем». Хозяйки часто спорят, какое растительное масло или фруктовый сок лучше, не ведая, что их буквальным образом «из одной бочки наливают». Таково невинное жульничество современной экономики.

Но это всё присказка. А сказка такая: на выставке практически не было иностранных производителей. Это и впрямь сказка! Ну, разве что парочка китайцев, парочка турок, один итальянец. Погоды они не делали. Сегодня на московской выставке правят бал – российские и белорусские фабрики. Это наинормальнейшая норма, что в России больше всего представлены именно российские производители, но мы настолько отвыкли от нормы и притерпелись к извращению, что норма ощущается как повод для радости и едва не патриотической гордости.

Что производство ширпотреба тронулось в рост – ничего загадочного нет. Низкий рубль делает производство выгодным, т.к. купить за границей – слишком дорого. Но насколько же узок круг этих производителей: бытовая химия, «пищёвка», косметика, разные щёточки-мочалочки. Это то, что можно сделать на наличной производственной базе, в основе ещё советской. Специальные синтетические ткани для уборки, которые могли бы меня заинтересовать, - в России не производятся. Этого не сделаешь на коленке: это большое сначала химическое, потом текстильное производство. В Южной Корее, которая является лидером по производству синтетических тканей, полиэфирные гранулы производят государственные корпорации, а уж на этапе обработки нити, ближе к концу технологической цепочки, подключаются частники.

Частник никогда не возьмётся за такое большое дело: это окупится не в этой жизни. Мало того, частнику нужна промышленная инфраструктура, которую он сам никогда не создаст. Об этом говорил нобелевский лауреат по экономике Джеффри Сакс в книжке «Конец бедности». Он наконец открыл, что рынок сам по себе никогда не приведёт к развитию бедных стран: государство должно создать инфраструктурный скелет экономики.

Чего ещё не хватает отечественным промышленникам – это доступа к кредитным ресурсам. Борьба с инфляцией оказывается одновременно борьбой со всякой деятельностью. Но желание производить, видимо, в натуре человека: чуть приоткрылось «окно возможностей» - тут же пошла промышленная движуха.

Можем ли мы снабжать себя всем, что требуется, по крайней мере, в обиходе? Уверена: можем. Нас пугают, что слишком мал рынок и товары, производимые здесь, окажутся очень дорогими. Неконкурентоспособными. (Впрочем, почему мы должны конкурировать со всем миром на собственной территории – это большой вопрос). Есть мнение, что разработка, положим, бытовой техники оправдана при рынке от 300 млн. населения. А почему бы нам не начать выпускать пускай дорогую, но крепкую долго живущую технику? Это будет ассиметричный ответ конкурентам.

В любом случае, если мы не разговорно, а подлинно желаем развивать собственную промышленность, необходимо закрывать импорт тех товаров, которые мы производим внутри страны. Если этого не будет – ничего не получится. Ровно 200 лет назад немец Фридрих Лист установил: ограничение внешней конкуренции приводит к усилению конкуренции внутренней и соответственно – к развитию. Предлагаю Минэкономразвития торжественно отметить 200-летие этой совершенно верной и напрочь забытой мысли.

Свою правоту она доказала на примере нашего сельского хозяйства: стОило ввести контросанкции, как дело пошло не в пример бойчее прежнего.

Надо наконец признать, что именно полная неконтролируемая открытость нашего рынка привела к самоликвидации нашей промышленности. Об этом политкорректно помалкивают, но это так.

Сейчас религиозная вера в блага всеобщей открытости начинает сходить на нет. Растёт понимание, что СССР никогда не стал бы второй промышленной державой мира, не закрывшись от других стран экономически. Да, индустриализация началась на импортном оборудовании, этот импорт был огромен, до 1/3 всего мирового импорта промышленного оборудования, но он был контролируемым и цель была научиться самим производить машины. И это было достигнуто.

Уверена: мы можем научиться делать всё, что нужно, если не будет соблазна взять и купить. А без собственного производства мы так и останемся в постыдной зависимости от цены нефти.

ЕЩЁ РАЗ О НАСТОЙКЕ БОЯРЫШНИКА
рысь
domestic_lynx
Вздыбилась и уже начала опадать информационная волна вокруг настойки боярышника. И среди водопада словес никому не пришло в голову простое: а ведь в обиходе, особенно на производстве, много вредного и даже опасного. И клей можно нюхать, и незамерзайку хлебать - что ж теперь и клей запретить?

В чём виноваты производители злополучной настойки для ванн? В том, что на этикетке указали вместо этилового спирта – метиловый. То есть, формально рассуждая, они виноваты не больше, чем если бы в составе газировки вместо лимонной кислоты указали аскорбиновую. Ни на вкус, ни на калорийность, ни на срок хранения – не влияет, но кислота – другая. И это, безусловно, нарушение установленного порядка и введение потребителя в заблуждение. Вы скажете: в этом примере обе кислоты безопасны, значит, и проблема не велика. Да, безопасны, если изделие, которое содержит эти вещества, использовать по назначению. Газировку – пить, а не вводить внутривенно. Если использовать полезные вещества не по назначению –исход может быть вплоть до летального.

Так что рассуждая чисто формально, производитель настойки – не такой уж страшный преступник. Но это формально, по закону. А по совести - он злодей и душегубец. По нашему, по-российски рассуждая. Потому что не для ванн же предназначалась та настойка. Каждый знает и понимает, что предназначалась она для питья. Сроду пили эту самую настойку и всякие другие жидкости, дающие какой-никакой кайф.

А поскольку подобные жидкости потребляют граждане из таких слоёв, где жизнь – копейка, включая свою собственную, оттого, конечно, начальству приходится следить и вразумлять там и то, где и что вроде бы должны были соображать сами потребители. Но в том-то и фишка, что граждане у нас далеко не все – взрослые. И соответственно трактовать их надо как не вполне взрослых, недовзрослых.

Как это должно выглядеть применительно к производству и продаже спиртсодержащих жидкостей? Наверное, надо просто запретить продавать метиловый спирт в любых видах. Где-то он используется в техпроцессах, оттого опасность всегда есть, но хотя бы не продавать. На спиртсоеражащих непищевых жидкостях писать большими буквами: ЯД, не пить. Наивно, но кое-кого может напугать.

Что касается метилового спирта, то у меня когда-то были открытки, изображающие советские плакаты. Там был плакат, кажется, 20-х годов, изображающего слепца в чёрных очках. Надпись: «Не пей метилового спирта!». (От него, если выживают, то слепнут).

Но они всё равно пьют.

Из детских воспоминаний. Егорьевск, вечер. Я, дошкольница, сижу в ванне, запускаю плавучие игрушки. Вдруг телефонный звонок. Это большая редкость: телефонов в нашем городке было по пальцам пересчитать. У нас телефон поставили потому, что отец – директор станкостроительного завода «Комсомолец». Так что любой звонок – это тревога. Так и есть, я слышу: «Рабочие выпили метиловый спирт». Я не знаю, что это такое, но чувствую: что-то ужасное. Отец спешит на завод. Я сижу в остывающей ванне, обо мне забыли. Потом меня уложили спать, но я не спала, ждала, что будет. Уже ночью пришёл отец, и я, не разбирая слов, поняла, что всё обошлось благополучно.

Через много лет отец вспомнил тот давний случай и рассказал: уже на полдороге он сообразил, что метиловый спирт в техпроцессе не используется. А используется – этиловый. Его-то и выпили трудящиеся ночной смены. Выпили капитально – ну, и померещилось, что вот-вот богу душу отдадут. Тем более, что на пузыре было написано: яд. Они крепко струхнули и поползли в медпункт, а там молоденькая медсестра, увидав бутыль со страшной надписью, вообразила, что спирт метиловый, и подняла бучу. Видимо, отец был так раздосадован на свой испуг, что приказал записать выпивохам прогул и отправить их в вытрезвитель, что и было исполнено.

Я рассказала эту историю случившемуся у нас гостю, чьё детство прошло в промышленном городке в Ивановской области. «А у меня дядька в подобных обстоятельствах сел – на насколько лет, - проговорил он. – Спирт метиловый оказался».

Так что за русским человеком нужен глаз да глаз. Решить самому, что пить, а что не пить – трудно ему. Значит, надо по мере возможности убрать искушения из его жизни. И он отнесётся с пониманием, если ограничения – во благо.

Философ Серебряного века Н.Лосский рассказывает такую курьёзную историю о русском человеке в очерке «Русский народ».

«Существует характерный рассказ о поведении крестьянина, который сам признал, что государственная власть, встречая человека своевольного, должна бывает принудить его к порядку строгими, даже иногда деспотическими мерами. В Петербурге весной таял лёд на Неве, и переходить через реку по льду стало опасно. Градоначальник распорядился поставить полицейских на берегу Невы и запрещать переход по льду. Какой-то крестьянин, несмотря на крики городового, пошёл по льду, провалился и стал тонуть. Городовой спас его от гибели, а крестьянин вместо благодарности, стал упрекать его: «Чего смотрите?». Городовой говорит ему: « Я же тебе кричал». – «Кричал! Надо было в морду дать!»

ФЛОРЕНЦИЯ: ВЕЛИКОЛЕПНЫЕ СУМКИ И ЛОРЕНЦО ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ - ч.1.
рысь
domestic_lynx
На днях вернулась с моими продавщицами – победительницами соревнования - из Флоренции.

СТАРИКИ БЕГАЮТ ПО НАБЕРЕЖНОЙ

Пробыли мы там неделю. Жили в неплохом отеле, рядом с рекой Арно, четыре звезды, всё удобно, номера большие, в туалете два умывальника. Но в Италии хочется жить в чём-то старинном, а тут – всё современное. Из окна моего номера виднеются черепичные крыши и дома почему-то покрашенные одной краской – жёлтой. Я была во Флоренции очень давно – почти 20 лет назад. Тогда мне город показался поживее.

А вот что было и тогда, и сейчас есть – это цыганки. Я сразу инстинктивно прижимаю сумку к боку.

Экологическое мышление сделало с тех пор заметные успехи: народ , всех возрастов, активно бегает по набережной. Есть велодорожки, велосипедистов не так много, как в Голландии, но они есть. Говорят, их прошлый мэр, ставший ныне премьер-министром, приезжал на работу на велосипеде. Видел мы и какой-то забег по улице. Говорят, экология и здоровый образ жизни теперь в моде – это, конечно, нельзя не приветствовать. И курят заметно меньше. А на реке иногда можно увидеть шуструю байдарку. Но в атмосфере, как и вообще во всей Европе, разлит дух пенсионерства, стариковства. Ничего нельзя сказать против здорового образа жизни, но и в нём этот дух, как ни крути, присутствует. Молодой дух стремится к завоеванию, к осуществлению, рвётся к звёздам, а дух стариковский – к заботе о здоровье, о поддержании того, что есть, и слава Богу, что есть. P1030738

Впрочем, во Флоренции этот стариковский дух очень кстати и идёт на пользу: в сущности, это город-музей, город-памятник. Его звёздный час – это эпоха Медичи, Возрождение. А потом он стал просто памятником, успев побыть лет пять, в 60-е годы XIX века, столицей объединённой Италии, уступив место Риму. Сейчас в Тоскане даже не разрешается строить большие предприятия: чтобы не портить ландшафт. Небольшие, однако, есть, работают. По-прежнему хороши изделия из кожи. А вот текстильная промышленность испытывает трудности из-за конкуренции Китая. А ведь когда-то Флоренция поднялась как производитель сукна, став первой, по мысли Маркса, капиталистической страной. Было это на рубеже Средневековья и Возрождения – веке в 13-14, в эпоху Данте, Петрарки и Боккаччо. Сколько тогда было в Тоскане гениальных художников, скульпторов, архитекторов, писателей! Не счесть, какая-то природная аномалия. Почему они появляются и куда исчезают? Бог весть…

На противоположном берегу Арно, травянистом, не одетом, что называется, в гранит, сидит множество рыбаков. Что уж они вылавливают – мне неведомо. Кружат чайки, на воду опустилась парочка белых лебедей. Пролетела цапля. Так что природа сохраняется: невозможно представить себе цаплю не то, что в Москве, но даже и в Туле. Впрочем, Флоренция меньше Тулы: тут всего 360 000 населения.

Молодёжь, как говорят, не найдя работы, часто уезжает – на север Италии, где экономическая активность выше, или даже в другие страны. Сейчас, рассказывают, модно ездить даже в Австралию. Такая мобильность – не от хорошей жизни. Итальянцы обычно привязаны не только к родной стране, но и к родной провинции; есть даже слово такое – campanilismo – привязанность к родной колокольне, одновременно провинциальная склонность смотреть на мир с этой самой колокольни. Для итальянца эмиграция – всегда вынужденная мера. Есть симпатичный стишок Джанни Родари, отлично переведённое Маршаком на тему итальянской эмиграции. Итальянцы говорили мне, что чувства поневоле уезжающего переданы хорошо.

• ПОЕЗД ЭМИГРАНТОВ

• Не тяжел он, чемодан-то,
• У бедняги эмигранта.

• Мешочек с родной деревенской землицей,
• Чтобы не слишком скучать за границей,

• Смена одежи, хлеб и лимон -
• Вот чем его чемодан нагружен.

• Дома - в деревне - осталось немало:
• Сердце никак в чемодан не влезало.

• Сердце с землей не хотело расстаться,
• Вот и пришлось ему дома остаться.

• Верной собакой остаться средь поля,
• Что не могло накормить его вволю.

• Вон это поле - полоска земли...
• Да и полоска скрылась вдали!



Кому повезло иметь квартиру в Центре Флоренции – могут и вовсе не работать. Такие квартиры часто превращают в мини-гостиницы, в пансионы – вроде как в у нас в Петербурге. Это, видимо, общее явление. Поскольку население уменьшается, детей мало, многие, особенно единственные дети, оказываются «наследниками всех своих родных» - как Евгений Онегин. И волею судеб у них оказывается две-три квартиры: в одной живи, а прочие сдавай. И сдают, и не работают, порою целую жизнь. У нас в посёлке живёт такая семья, где никто не работает – они просто сдают две квартиры, и тем кормятся. В этой тенденции есть тоже что-то старческое, пенсионерское. Недаром в Европе это называют «бизнесом богатых вдов» - я имею в виду мелкие операции с недвижимостью.

Тут же на набережной Арно – неизбежный в каждом итальянском городе памятник Гарибальди – легендарному борцу за объединение Италии. Кстати, Тоскана присоединилась к единому итальянскому государству мирно и добровольно, воевать не пришлось. Но народный герой – есть народный герой. Вот он и стоит на берегу Арно.

Арно река бурливая, имеет свойство разливаться, и её сток в последнее время регулируют какими-то сооружениями, создающими что-то вроде искусственных порогов: якобы, так она течёт быстрее и меньше вероятность разлива. Не понимаю, как это работает.

Через реку перекинуты красно-кирпичные арочные мосты, очень красивые, они часто изображаются на открытках. Многие мосты были взорваны во время войны (II Мировой), потом их восстанавливали. Один мост – Троицкий, спроектированный таким Амманати, учеником Микельанджело, - постигла та же участь: его взорвали. А когда попытались восстановить в прежнем виде, оказалось, что современные строители не понимают, за счёт чего держалась вся конструкция, простоявшая столетия. Ну, сделали металлические стержни, которые держат мост. Вид остался старинный, а конструкция – современная. Сколько всего интересного умели люди в старину, а потом это утрачивается. В результате возникают громадные, уродливые монстры, в которых не хочется жить и даже приближаться к ним страшно и противно. Технические возможности человечества увеличиваются, а создать что-то отдалённо напоминающее то, что создавали вручную, - не получается.

Чуть дальше – знаменитый Старый мост, или Золотой, где множество ювелирных лавок. В далёкие времена там торговали мясники: Флоренция славилась мясом, да и сейчас главным местным блюдом считается бифштекс с кровью по-флорентийски. И золото, и мясо – наследие этрусков, что жили тут ещё до римлян. Мои тётушки нацелились на то, и на другое. Особенно на ювелирку: любят они это дело, а итальянские изделия лидируют с большим отрывом. Возвращаются наши тётушки, посверкивая свежекупленными браслетами и цепочками. Вообще, достопримечательности их интересуют скорее как приятный фон для шопинга. Они обожают и продавать, и покупать: это, вероятно, две стороны одной медали. Завтра намечается поездка в аутлет, где они будут покупать, покупать, покупать. Они обожают модную одежду, часто её меняют; 20 кг лишнего веса, которые есть почти у каждой, их не смущают. Впрочем, есть такие, что намереваются ехать по собственному почину в Бари, где мощи Николая Чудотворца. Это часов шесть на поезде в одну сторону, однако есть желающие.

ОТКУДА РАСТЁТ ИТАЛЬЯНСКОЕ КАЧЕСТВО?

Приближаемся к Галерее Уффици. По пути – суровый средневековый дворец. Теперь здесь бутик Salvatore Ferragamo. В подвале – музей истории компании. Говорят, там показывают фильм, как этот самый Salvatore обувал голливудских звёзд. Вокруг много дворцов знати Возрождения. Любопытно: когда-то в этих дворцах жили сильные мира сего – герцоги и князья – те самые, о которых и для которых писал Макиавелли свой знаменитый трактат « Il Principe”. Сегодня эти палаццо заселили нынешние хозяева жизни – престижные бренды. Не сами бренды, конечно, правят жизненный бал, они лишь инструмент в руках тех, кто держит в повиновении массы мелких людишек (во времена Медичи их называли popolo minuto). Держит, используя не прямой нажим, как при феодализме, не экономическое принуждение, как при капитализме, а – принуждение психическое, незаметное обольщение – как в нашу эпоху постмодерна. Бренд – это воплощение престижа, а тот, кто нынче управляет престижем, тот владеет миром – через умы этого самого popolo minuto. Так что всё логично, налицо преемственность поколений хозяев жизни.

Бренд сегодня – это всё. В старину мастер делал хорошие, отличные, замечательные, самые лучшие в мире изделия – и его марка становилась знаменитой и любимой. Сегодня – всё наоборот. Раскручивается бренд, а дальше под этой – раскрученной – маркой может прокатить ВСЁ. Если кому-то не нравится какое-нибудь изделие высокой марки – это его проблема, он и сам как-то стыдится признаться, что не видит в брендированной вещи ничего особенного, а если честно – дрянь собачья. Он эти мысли держит при себе – как посетитель выставки современной живописи. Ему не нравится, но вдруг подумают, что он лох и не понимает? И вообще он слаще репы ничего не пробовал и дальше Свиблова не ездил (это так подумать могут). Ну и приходится любить Пикассо, когда на самом деле нравится Репин. Та же история с брендами.

Бренд среди вещей – это что-то вроде звёзд среди людей. Тем и другим надо быть просто раскрученными и вовсе не требуется обладать какими-то полезными свойствами. Брендовая сумка совершенно не обязана быть удобной и эстетичной – равно как певица-звезда совершенно не обязана уметь петь.

Находящаяся среди нас владелица турфирмы (она всегда нас сопровождает как важного клиента – ввиду многочисленности путешественников – 80 человек), так вот эта дама, преданная любительница шопинга, при мне купила комплект Marina Rinaldi – в бутике, дорогом, в историческом центре - всё честь по чести. Берёт она одни брюки – молния расползается в руках. Ну, ладно – бывает. Берёт вторые – та же история. Наконец, третьи – и опять! Я бы плюнула и ушла, но владелице турфирмы, знать, очень приглянулись те зелёные шелковистые штаны, и она согласилась, что бутик вошьёт новую молнию, а она зайдёт за своей покупкой на следующий день. Так всё и получилось: молнию вшили, но не брендовую, а no name.

А что удивляться? Деньги сегодня вкладываются в раскрутку брендов, а до качества самого товара – руки почасту не доходят. Да и клепают всё это добро часто на одной китайской фабрике вместе с самыми рядовыми товарами. Но если даже шьют в Италии (это предмет особой гордости торговца: полностью made in Italy!), компоненты – все из Китая. Я не говорю, что всё китайское – плохо, вовсе нет, но ожидать от китайцев традиционного итальянского качества было бы, прямо сказать, нереалистично. Ну и обходятся тем, что Бог даст. Влияния на тамошних производителей молний они не имеют; они их, скорее всего, и не знают. P1030781

Производство всё чаще оказывается докучным придатком к бренду. Раньше реклама была дополнением к физической реальности. Сегодня физическая реальность – дополнение к глобальной рекламе.

Вообще, глобализация, думается мне, сыграет над итальянским народом злую шутку. Италия теряет себя – свой неповторимый артистизм во всём, изобретательность, творческий дух, любовь к красоте и умение её создавать. Это умение проявляется далеко не только в дизайне: итальянцы - хорошие инженеры-изобретатели, умеют что-нибудь измыслить там, где немец скажет: это невозможно. И всё это как-то слабнет, промышленные предприятия испытывают громадные трудности, ремёсла, которыми знаменита Италия с незапамятных времён, - угасают. Происходит глобальная нивелировка всего и вся: вместо чудных итальянских изделий всё чаще видишь китайскую фабричную дешёвку. Предметы теряют свою душу: ими можно пользоваться, но ими не хочется любоваться, вертеть в руках, гладить… Если так пойдёт дело – Италия в перспективе превратится в среднеразвитую провинциальную страну.

Нельзя сказать, чтобы это не понимали и не пытались сопротивляться. Сегодня наряду с утеканием промышленности в Китай есть и обратный процесс – возвращение из Китая. Чаще всего не солоно хлебавши. Почему возвращаются? Не получается удерживать сносное качество изделий. Почему кому-то удаётся, а кому-то нет? На этот вопрос ответил наш итальянский поставщик. Удаётся крупным корпорациям, у которых имеется подробнейшая роспись всех техпроцессов буквально по движениям и – главное – есть умелые и непреклонные надсмотрщики. На небольших итальянских фабриках нет ни первого, ни второго. Они критическим образом зависят от качества труда, от общей технологической культуры работника. Положим, итальянская швея шьёт ровно – это для неё необсуждаемая норма, а вот иная какая – вовсе не обязательно. Её нужно долго инструктировать, стоять у неё над душой, бить по голове, но и в этом случае не факт, что она будет шить так же ровно, когда надсмотрщик выйдет за дверь. И так во всём. Итальянское качество базируется на такой порою неуловимой, эфемерной, но вполне реально существующей вещи, как чувство гармонии, красоты. Я много раз бывала на итальянских предприятиях разных отраслей, и повсюду меня удивляли не чудеса техники (их часто и не было), а такое непредставимое у нас дело: идёт простой рабочий по цеху, видит рамочка с объявлением покосилась – он возьмёт и походя поправит. И не потому поправит, что у него есть какие-то там акции предприятия или ему выдадут премию: просто режет ему глаз всё кривое, уродливое, негармоничное. Именно на этом свойстве работника базируется качество made in Italy.

При советской власти многократно предпринимались попытки наладить производство одежды-обуви силами итальянцев, и мне привелось в этом участвовать. Вероятно, руководящие товарищи, принимающие решения, вызывали каких-нибудь деятелей из министерства лёгкой промышленности, из соответствующего НИИ и спрашивали строго: кто номер один в мире по производству всяких там шмоток, чтобы уж наделать их и дать советскому народу вдоволь, чтоб закрыть наконец вопрос. Ну, им отвечали: итальянцы. Руководящие товарищи велели обратиться к итальянцам, и к ним, в самом деле, обращались: в брежневские времена денежки на это водились. Покупались целые фабрики, с оборудованием, с инструкторами и всем прочим ноу-хау. Помню, на излёте советской власти одновременно проектировались и строились три (!!!) больших кожевенных фабрики + три обувных – в Гатово (Белоруссия), в Тольятти и где-то ещё, кажется, в Рязани. Это было не завершено ввиду окончания советской власти, а итальянский партнёр обанкротился. Но действовали, надо признать, с революционным размахом. Я уж не говорю о мелочах – вроде реконструкции Парижской Коммуны.

Все известные мне попытки пересадить итальянское качество потребительских товаров на русскую почву (их было множество) – блистательно проваливались. То есть нечто выпускалось, конечно, но итальянского качества - не получалось, хоть тресни. Сначала, когда на предприятии находились итальянские инструкторы, - ещё так-сяк, а потом, когда инструкторы уезжали, русский акцент становился всё заметнее, затем он брал верх, а потом ничего кроме акцента не оставалось. Помню, в 1988 г. такое дело было на фабрике «Женская мода», что вблизи метро Бауманская. Огромная такая фабрика. Так там даже специально брали выпуск ПТУ, чтобы эти девчонки не имели дурного совкового опыта, а приучались работать с нуля так, как учат итальянцы. Но – не вышло. Не переняли ноу-хау. Собственно, никакого особого ноу-хау у итальянцев, по существу дела, и не было: только любовь к своему делу и какой-то генетический эстетизм. А его – как передать?

Сегодня такая же история – в Белоруссии. Я иногда захожу в магазинчик сумок, что вблизи моего московского офиса. Там продают сумки из Белоруссии, сработанные на белорусско-итальянском совместном предприятии. Вроде и ничего себе: натуральная кожа, цена не запредельная, но… Я там ничего ни разу не купила.

ПРО ПРОТЕКЦИОНИЗМ
рысь
domestic_lynx
Ходячая экономическая мудрость требует презирать протекционизм и превозносить свободную конкуренцию. Тотальную, международную, всемирную, не знающую границ… Потому что протекционизм – это застой, совок, отсталость, замкнутость и заскорузлость. Зато фритрейдерство – это полёт, прогресс, развитие, инновации, успех. Только борьба, только конкуренция ведёт к совершенствованию, росту, снижению издержек, повышению качества. И пусть проигравший плачет, зато выигрывает – потребитель. Не об этом ли мечтали не прокуренных кухоньках-шестиметровках диссидентствующие интеллигенты? Об этом самом.

Не зря говорят, что мечтать опасно: может сбыться. И вот – сбылось. Фритрейдерство к нам пришло и прочно обосновалось. А вот полёт и прогресс как-то … задержались в дороге. Если в чём и прогрессируем, то разве что в отсталости и деиндустриализации. В чём же дело?

Вопрос о протекционизме и фритрейдерстве – это, можно сказать, основной вопрос политэкономии и экономической политики. Его нельзя решить однозначно и навсегда, а именно к этому генетически склонно наше интеллигентское сознание («Ты за Есенина или за Маяковского?»). Это и не вопрос веры – это вопрос политики и хозяйственной практики. К сожалению, русское интеллигентское сознание любит превращать вопросы практические в идеологические и даже моральные. На это милое качество обращали внимание ещё авторы «Вех», и оно не изжито и за сто лет, потому что, похоже, коренится в нашей обломовщине: лень воспринимать сложное, вникать в детали и вообще думать всякий раз наново.

Кому выгодно фритрейдерство и неограниченная конкуренция? Очевидно: сильному и развитому. Свободы торговли требует более мощный по отношению к слабому, чтобы завладеть его рынком. «Откройся, - говорит сильный слабому, - будем конкурировать на равных. Ведь это так прекрасно и справедливо – идеальная конкуренция. Она так дивно стимулирует инновации. А протекционизм ведёт к застою». Слабый открывается - и в ту же секунду теряет свой рынок. Потому что свободно конкурировать сильному со слабым, неумелым и начинающим – это всё равно, что пенсионеру на «жигулях» соревноваться с гонщиком на «феррари». В XIX веке, когда Англия была «мастерской мира» и стремилась сохранить своё господствующее положение, она подняла знамя свободы торговли, объявив фритредерство универсальной, как сегодня принято выражаться – общечеловеческой ценностью. Один энергический провозвестник фритрейдерства даже воскликнул без долгих околичностей на одном митинге: «Иисус Христос есть свободная торговля, свободная торговля есть Иисус Христос!». Такая вот чёткая идейная позиция. Имя этого джентльмена - д-р Боуринг; оно сохранилось для потомства благодаря Карлу Марксу и его «Речи о свободе торговли» (1848 г.). Англосаксы - давние мастера выдавать за универсальные, притом нравственные, ценности то, что выгодно лично им. Это полезное умение в художественно завершённой форме явили наши американские друзья во время приснопамятной Перестройки. И мы с радостными воплями присоединились к «общечеловеческими ценностям».

Любопытно, что «Речь о свободе торговли» Маркса была переиздана через тридцать лет отдельной брошюрой с обширным предисловием Энгельса: значит, тема не устарела, да и не может она устареть. Там разговор шёл главным образом о немецкой промышленной политике того времени (1877 г.). Энгельс верно назвал протекционизм «фабрикой фабрикантов». Это очень точно!

Более того. Протекционизм, отсекая внешнюю конкуренцию, обостряет конкуренцию внутри страны. Он усиливает борьбу за свой собственный рынок. А у нас в 90-е годы его с мазохистским восторгом отдали иностранцам. У нас вполне мог бы сформироваться внутренний национальный промышленный рынок – уж за двадцать лет научились бы чему-нибудь! Ещё в эпоху кооперативов начинали выпускать потребительские товары, но эти ростки были затоптаны валом турецко-китайского ширпотреба.

Чтобы сформировалась национальная буржуазия, ей надо время и условия. Предприниматель должен иметь возможность научиться предпринимать. Особенно это относится к промышленной деятельности – вообще самому трудному виду предпринимательства, сравнительно с торговлей и финансовой деятельностью.

В результате у нас не сформировалась национальная буржуазия.

Не по образу жизни буржуазия (с этим как раз всё в порядке), а по месту в системе общественного разделения труда. Буржуазия – это класс, несущий тягло организации народного труда. Эту функцию может выполнять либо государство (как это было при советской власти), либо – национальная буржуазия. Анархическая идея: «свободный труд свободно собравшихся людей» - нигде в широких масштабах не было осуществлена на практике. Так что на эту нелёгкую и, по правде сказать, сволочную работу – организацию народного труда - есть в принципе только два кандидата: государство и буржуазия. Государство устранилось, буржуазия – не сформировалась. Надо ли удивляться, что труда – почти что нет?

Наша буржуазия - мелкая, зашуганная и себя не осознающая. Начинающая, неумелая, зависимая она – наша буржуазия. Наш предпринимательский класс очень плохо умеет предпринимать, незрел, ленив, неквалифицирован. Себя как класс со своими специфическими интересами – не осознаёт. Вот есть у нас какая-нибудь политическая сила, выражающая специфические интересы предпринимателей? Ну? Нет такой. Потому что класса нет. Мелкие предприниматели совершенно не стремятся к тому, чтобы дети их наследовали родительскую профессию (не бизнес – именно профессию). Стараются пристроить куда-нибудь на госслужбу, в ментуру. Хватит, мы погорбатились, пускай хоть дети поживут по-людски. Мне нередко говорят знакомые: «Что ж ты сына не могла в приличное место пристроить?»

А крупняк, олигархи – это по существу не буржуазия, это феодалы, бояре, которым великий князь отстегнул вотчины с людишками.

Принято считать, что наше предпринимательское сословие у нас такое жидкое потому, что их притесняют и обижают гадкие чиновники. На самом деле всё обстоит обратным образом: с ними так обходятся потому что они себя не осознают сильными, организованными и ценными. Их не уважают потому что они сами себя не уважают. В Европе, в странах классического капитализма, буржуазия пошла на штурм феодально-монархического государства, когда осознала себя, достаточно развилась, когда ей стало тесно в старых рамках. У нас этот момент далеко не наступил.

Поскольку никто не возражал против ВТО, никто не требует никаких мер защиты национальной промышленности – можно с определённостью сказать: у нас национальная буржуазия политически не существует. Нет её. Была бы – да тут дым коромыслом стоял бы, когда в ВТО вступали. «Честные выборы» показались бы на этом фоне смешным пустяком.

Что нужно для успешного протекционизма? Прежде всего, нужен образ результата, которого нет. Когда есть образ результата, возможно создать план его достижения. Сначала в общем виде, потом всё более подробный.

Протекционизм – труден в исполнении. Осуществлять его должны умные и грамотные чиновники. Имеющие кругозор, понимание смысла своих действий (явление в нашем министерском обиходе крайне нетипичное), знающие экономическую историю и способные черпать оттуда идеи и предостережения. Таких чиновников у нас нет. Уровень нашей государственной мысли не сильно возвышается над управленческими достижениями допетровских «приказов». И это не глупая острота – это объективный факт, порождаемый ресурсной экономикой.

Вообще, у нас нет знающих и понимающих людей, которые бы привносили мысль в государственную работу. У нас эти два феномена (мысль и государственная работа) не пересекаются – со времён Радищева не пересекаются. Бывали местами и временами исключения, но в целом – увы! Люди мысли, та самая народолюбивая интеллигенция, презирают (и брезгливо побаиваются) государственную работу, а те, кто правит, чужды мысли. Откуда я это знаю? По делам их. Это давняя и застарелая болезнь нашего государства.

Новая затея – посоветоваться с учёными из Академии Наук, что делать, если кризис нагрянет, - безусловно, ни к чему не приведёт и не может привести. Ну, напишут какой-нибудь очередной «сценарий», оприходуют денежки, да тем всё и кончится. Для успеха дела нужно, чтобы интеллект был встроен в государственную работу, а не просто привлекался со стороны. Воля должна быть умной, а ум – волевым. Тогда что-то может получиться. А у нас – даже и по отдельности-то: ни ума, ни воли.

Так что протекционизм, который надо мало, что ввести, а постоянно ещё и поддерживать и видоизменять в соответствии с текущим положением вещей, - так вот протекционизм для нашего государства просто не подъёмен. Хотя бы по квалификации аппарата. Просто интеллектуально неподъёмен.

Кстати, американцы всегда прибегали к протекционизму и вообще ко всему, чему угодно, когда это диктовалось ИХ интересами. Энгельс рассказывает такую историю: « Лет пятнадцать тому назад мне пришлось ехать в вагоне железной дороги с одним интеллигентным коммерсантом из Глазго, связанным, по-видимому, с железоделательной промышленностью. Когда речь зашла об Америке, он стал потчевать меня старыми фритредерскими разглагольствованиями: «Непостижимо, что такие ловкие дельцы, как американцы, платят дань своим местным металлопромышленникам и фабрикантам, тогда как они могли бы купить те же товары, если не лучшие, гораздо дешевле в нашей стране». И он приводил мне примеры, показывавшие, какими высокими налогами обременяют себя американцы, чтобы обогащать нескольких алчных металлопромышленников. «Думаю, — отвечал я, — что в этом вопросе есть и другая сторона. Вы знаете, что Америка в отношении угля, водной энергии, железных и других руд, дешёвых продуктов питания, отечественного хлопка и других видов сырья обладает такими ресурсами и преимуществами, каких не имеет ни одна европейская страна, и что эти ресурсы могут только тогда получить полное развитие, когда Америка сделается промышленной страной. Вы должны также признать, что в настоящее время такой многочисленный народ, как американцы, не может существовать только сельским хозяйством, что это было бы равносильно обречению себя на вечное варварство и подчинённое положение; ни один великий народ не может в наше время жить без собственной промышленности. Но если Америка должна стать промышленной страной и если у неё есть все шансы на то, чтобы не только догнать, но и перегнать своих соперников, то перед ней открываются два пути: или, придерживаясь свободы торговли, в течение, скажем, пятидесяти лет вести чрезвычайно обременительную конкурентную борьбу против английской промышленности, опередившей американскую почти на сто лет; или же покровительственными пошлинами преградить доступ английским промышленным изделиям, скажем, на двадцать пять лет, с почти абсолютной уверенностью в том, что по истечении этих двадцати пяти лет американская промышленность будет в состоянии занять независимое положение на свободном мировом рынке. Какой из двух путей самый дешёвый и самый короткий? Вот в чём вопрос».
Такие действия могут быть продиктованы только твёрдым сознанием своих интересов и пониманием мер, соответствующих этим интересам. И ещё сознанием вот чего. На какой версте исторической дороги мы находимся? В каком мы классе исторической школы – в первом или в десятом? С этим пониманием у русских всегда была большая беда.

Когда капитализм в России ещё только развивался и далеко не обнаружил всех своих потенций – он был объявлен выродившимся, загнивающим, и вообще кануном социалистической революции. Ровно такая же участь постигла индустриализм через сто лет без малого. Россия далеко не решила задачи промышленного развития страны: сеть дорог, высокомеханизированное сельское хозяйство, квалифицированный рабочий класс, приученный работать качественно и ответственно, национальная школа менеджмента… Наша индустриализация была торопливой и скомканной, а потому многие важные вопросы не были решены, а были только намечены, а иные даже и не намечены. Все эти вопросы надо было решать. На это ушло бы несколько десятилетий. И вдруг – трах-бах! - объявляется, что мы, оказывается, находимся на постиндустриальном этапе развития, в мире ино- и нано. Это ж надо эдакое удумать! Сидим на развалинах, но – в постиндустриализме. Вон даже Сколково соорудили средь метельного поля. Многие видят в этих абсурдных идеях и поступках злой умысел, может, он и есть, но есть и прискорбный эксцесс обломовской мечтательности. И с этим бороться труднее, чем со злым умыслом.

Явление того же порядка – обещание, данное Медведевым в Давосе, что мы-де будем экспортировать вместо газа и нефти - сельхозпродукты, поскольку мы – потенциально великая сельхоздержава. А ещё мы будем экспортировать интеллектуальные услуги, поскольку страна мы – образованная. Хорошо бы дожить до того дивного мига, когда мы станем сельскохозяйственной державой не только потенциально, но если он даже и настанет, этот миг, – платёжеспособный спрос на сельхозпродукты очень ограничен, а буде он возрастёт – за прирост будет такая драка… Речь именно о платёжеспособном спросе, потому что голодная Африка кушать хочет, а денег не имеет. Что касается интеллектуальных услуг, то услуги просто образованных людей нужны разве что для small talk’ a в светском салоне. Деньги же платят за вполне конкретные технологии и технические решения. А с чего они возьмутся – в чистом-то поле?

При таком вот государственном мышлении протекционизм невозможен. В принципе. Поэтому нашим начальникам ничего не остаётся, как продолжать быть неограниченными либералами и фритрейдерами. Просто выбора нет.