Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

рысь

СИЛ НЕТ

Учебный год едва начался, а мы уже прикоснулись к цивилизации и прогрессу: у нас , как в Америке, в школе стреляют. Пока из пневматики, но лиха беда начало. Можем гордиться: наш народ чахнет от тех же немощей, что и «цивилизованные» страны.

Что это за немощи? Мне кажется, всё прогрессивное человечество охвачено психической эпидемией – нежеланием жить по причине тотальной утраты смысла жизни. Депрессия становится массовым заболеванием, вроде насморка или близорукости.

Медики говорят, что главной причиной нетрудоспособности скоро станет она – депрессия. Отсюда, от мучительной слабости, – подсознательное стремление к смерти. Скорей бы уж! Чтоб отделаться от этой мучительно длящейся, бестолковой и тягостной волокиты.

Люди хотят смотреть картины смерти. Они – притягивают. Любовью к смерти пронизана вся наша жизнь. Без известий о чём-нибудь кроваво-криминальном современный человек, что называется, за стол не садится. Фильм без мочилова – просто не пройдёт, смотреть не будут. Должно быть что-то острое, пряное, бьющее по нервам.

Удовлетворить любовь к смерти можно и в интерактивном режиме – с помощью всё более изощрённых компьютерных игр. Кровожадные игрушки – это огромный бизнес, а продаётся лучше всего то, что резонирует с подсознательными влечениями человека.

Кто-то смотрит смерть на экране, а кто-то – хватает винтовку и ну фигачить направо-налево. Такие случаи происходят всё чаще и чаще, во всех странах.

Чем отличаются геймеры или даже зрители криминала от немотивированных убийц? Качественно, на мой взгляд, ничем: просто вторые – более остро чувствующие натуры, у них и отчаяние сильнее. Это люди максимальных действий. И стремление к смерти у них – максимальное. Что убийства эти – сродни самоубийствам и растут из одного корня – сомневаться не приходится. Хотя бы потому, что последнюю пулю они чаще всего оставляют себе. Кстати, и ивантеевский стрелок, как установили постфактум, проявлял склонность к суициду.

Эти стрелки - жестокие? Скорее, отчаявшиеся, неимоверно слабые. Жестокость – это вообще проявление слабости, а не силы, это своего рода истерика. Сильный и выдержанный – если и использует насилие, то строго дозированно и по делу. Оно у него всегда «мотивированное». А если «немотивированное» – значит, истерика. Кто-то в истерике бьётся головой об стенку, а кто-то палит из ружья. Американские законы, дозволяющие ношение оружия, родились в эпоху сильных и выдержанных, привязанных к жизни. Истерикам, подсознательно тяготеющим к смерти, даже бейсбольную биту доверять страшно.

Для экстренной энергетической помощи обессилевшим горемыкам придумано несколько современных средств. Например, ритмичная, рвущая перепонки, уродская музыка. Многие люди без неё просто жить не могут, она – везде, и спасу от неё нет. Но она – нужна. Она несёт некую энергию. Дурную, ненастоящую, но хоть какую… Это что-то вроде ватки с нашатырным спиртом, поднесённой к носу обморочного. А когда эта «музыка» соединена ещё с мельканием – тогда ещё лучше, больше энергии. Дрянной, суррогатной, но всё же энергии.

Постоянный ор – из этого ряда. Посмотрите телевизор. Все непрестанно орут – по самому ничтожному поводу. Ор – это ярчайший проявитель слабости и бессилия, энергетического упадка.

Всё это напоминает вселенское уродство Саши Чёрного:

О дом сумасшедших, огромный и грязный!
К оконным глазницам припал человек:
Он видит бесформенный мрак безобразный -
И в страхе, что это навек!

Уродство в том числе эстетическое. Современный горожанин крайне мало видит красивого: только бетонные громады, рядом с которыми он ощущает себя маленьким и потерянным; травы, деревьев – всё меньше, даже снега зимой – не видно. Постройки – подавляют его, высасывают и без того скудные силы. У итальянцев есть выражение, касающееся архитектуры – «по мерке человека». То, что сегодня строится, эту меру не то, что нарушает, - перечёркивает. Необъятные супермаркеты, аэропорты, гостиницы – всё это очень удобно и вроде бы правильно, но превращает человека в микроскопического и ничего не значащего муравьишку.

Одно время высказывалась идея, и, возможно, верная: огромная, расчерченная клеточками-окнами, геометрически правильная поверхность способствует росту агрессии. Скорее, дело обстоит слегка иначе: житьё в современном городском поселении угнетает и обессилевает человека, внушает ему чувство социальной пыли, гонимой ветром. А это чувство – чревато агрессией. Она может быть направлена или вовне, или на себя – это уж как придётся.
Поразительно уродлива современная архитектура, живопись, скульптура, мода – видимо, всё это отражает привычный ужас нашей комфортабельной повседневности.

Что будет дальше? Сто лет назад подобное ощущение ужаса разрешилось Мировой войной. Её – вопреки здравому смыслу - все радостно приветствовали: она давала хоть иллюзию смысла.

В любом случае, несчастный парень из Ивантеевки – это лишь симптом недуга, вроде сыпи на коже. А болезнью охвачен весь общественный организм. И лечение, похоже, понадобится весьма радикальное. Усилением школьной охраны не обойтись.
рысь

ИНТЕРЕСНОЕ КИНО

NIТSCHEGO, или ИНТЕРЕСНОЕ КИНО

Этот ролик снискал массу просмотров в Интернете.

Погожий зимний день, деревенская дорога, едет машина. Закадровый текст:
Что происходит у нас в Серове?
У нас в Серове ничего не происходит.
Это повторяется на все лады на фоне столь же однообразных, плоховато снятых трясущейся камерой пейзажей.

Чушь какая-то? Чушь, разумеется. Но ведь успех! А успех, что бы там ни бубнили завистники, на пустом месте не возникает. Значит, какие-то струны зрительской души эта чушь затрагивает. Какие же именно?

Мне кажется вот что.

Сегодня мир замер в ожидании. Даже не так: он оцепенел в ужасе, в котором боится признаться сам себе. В ужасе перед неизбежным и неизвестным. Он не может пошевелиться, сдвинуться, он как-то ослаб. Вы заметили, что уже давно не предпринимается ничего подлинно большого, значительного, такого, за что несколько десятилетий назад люди брались и доводили дело до результата? А сегодня – никак. Поглядите на все наши реформы: канителятся, канителятся – и всё никак. Только латание явных дыр. А на большое, перспективное – нет ни сил, ни идей. Это ведь только диванному воинству всё всегда ясно: убрать тех, назначить этих – и «всё будет чрезвычайно хорошо», как говорил герой Ильфа и Петрова.

В других странах иначе? Да нет, точно так же. Мир словно обнулился, превратился в ничего.

Крайняя слабость, бессилие. Вплоть до желания умереть – по причине неясности, «куда жить».

Такое было – чуть более века назад. Наше время изумительно похоже на канун I Мировой войны – во многих отношениях. Даже сегодняшними попытками копировать господствовавший тогда архитектурный стиль модерн.

И тогда была тоже эпидемия самоубийств – как сегодня.

Вот отрывок из статьи Корнея Чуковского. Речь о 1910-м годе. Тогда распространилась форменная эпидемия немотивированных самоубийств. Чуковский пишет:
"Новый рассказ Максима Горького:
"Макар решил застрелиться".
Новый рассказ Ивана Бунина:
"Захлестнул ремень на отдушнике и кричал от страха, повесился..."
Новый рассказ Валерия Брюсова:
"Она отравилась..."
Новая книга З.Н. Гиппиус:
"Прошлой весной застрелился знакомый, студент..."; "Муж и жена отравились..."; "Смирнова выпила стакан уксусной эссенции..."

Это не газетная хроника, а начало статьи Чуковского "Самоубийцы": "В наших современных книгах свирепствует теперь, как и в жизни, эпидемия самоубийств. Удавленники и утопленники - современнейшие нынче герои. И вот новая, небывалая черта: эти люди давятся и травятся, а почему - неизвестно". Прямо как сегодня, когда подростки из благополучных семей бросаются из окон.

Знаменательно, что в накануне I Мировой войны в Петербурге статистика самоубийств была почти сегодняшняя российская: 30 случаев на 100 тыс населения (сегодня 35). С началом войны количество самоубийств тотчас упало втрое: люди обрели хоть какой-то смысл; потому, наверное, вступление России в войну так бурно приветствовали. Век назад «обнуление» кончилось жесточайшей схваткой народов, гибелью империй, рождением первой попытки реального социализма, отмеченного всеми «родимыми пятнами» войны, из которой он вышел.

А какой будет выход из нынешнего обнуления? Хочется верить, что – не война. Во всяком случае, не глобальная: локальные-то идут беспрерывно. Мне думается, мы – весь мир – стоим на пороге обретения какой-то новой веры, нового смысла, нового взгляда, того, что наши трансатлантические друзья называют словом vision.

Этот новый взгляд будет столь же масштабен и влиятелен, как когда-то марксизм или даже христианство. Вероятно, это будет одновременно и философия, и религия, и политическая практика, как было в марксизме.

Нас ждёт иная нарезка границ, возрождение казалось бы забытых идей и форм государственной жизни и бытового уклада – того, что Бродель называл «структурами повседневности». Какой будет эта новая жизнь – зависит и не зависит от нас, наших желаний и намерений. В истории действуют роковые, провиденциальные силы, которые легко смахивают фигурки, выстроенные слабым человеческим разумом. Но и недооценивать человеческую сознательную активность – нельзя: «Мужайтесь, о други, боритесь прилежно, /Хоть бой и неравен, борьба безнадежна!» Главное – уловить тренд истории и встроиться в него. Но пока – затишье перед бурей.

Ролик из Серова – это своего рода «Чёрный квадрат» Малевича, показанный в 1915 году. Там тоже было изображено - ничего. Нуль. Кино кончилось, экран погас. Если суждено быть продолжению – это будет совсем иное кино.

Но сегодня пока – ничего.

Впрочем, не надо бояться «ничего». Рассказывают, будто Бисмарк, служивший послом Пруссии в России, очень любил и ценил это русское словцо, не имеющее полных аналогов в иностранных языках. Однажды он перевернулся в санях, оказался в сугробе, промёрз, промок, а потом услыхал от крестьянина на постоялом дворе: «Ничего, барин!» - и как-то сразу стало легче. Бисмарк даже заказал себе кольцо с надписью «NITSCHEGO” и в трудные минуты смотрел на него – и успокаивался.

Жизнь продолжается. А самое интересное кино, как говорил один опытный пожилой прораб, - это завтрашний день.
рысь

КАТАСТРОФА В МЕТРО: ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Эти заметки в некотором роде продолжение поста «ПРО ТРАВКУ».

Катастрофа в метро отступила на второй план, затмилась в сознании новой катастрофой – падением самолёта на Украине. По катастрофе в метро ведётся следствие; возможно, будет установлена достоверная причина, виновных накажут. Запомнилось, как по радио говорил кто-то компетентный и руководящий: «Конкретных, конкретных виновных надо найти и наказать. Не вообще, а конкретных людей». Это правильно: каждый должен отвечать за свои действия и бездействия – тут спорить не с чем. Когда-то Путин по поводу какой-то аварии верно сказал: «У каждой аварии есть фамилия, имя и отчество» - и это совершенно верно, и это надо установить. (Впрочем, есть мнение, что первоначальное авторство этого афоризма принадлежит тов. Кагановичу, когда-то возглавлявшему строительство метрополитена в Москве). В любом случае, установить виновных – это дело следствия и суда, в этом разберутся (хочется верить!) специалисты.

А вот мне бы хотелось поговорить не «конкретно», а как раз «вообще». Потому что, установив фамилию, имя и отчество аварии и примерно наказав виновного, мы, может статься, не уменьшим вероятность повторения. Даже если авария не будет повешена на стрелочника, а докопаются до конкретного виновника.

Почему так? А вот почему.

Причина аварии – всегда многослойный пирог. Комиссии по расследованию ищут в самом верхнем слое. И это понятно: они действуют в зоне своей компетенции – исследуют организацию дела в том месте, где случилась авария, и что именно к аварии привело. Но ведь есть и – более скрытый от взгляда слой – состояние умов, общепринятое отношение работников к делу и самим себе. Любая организация (завод, метро, железная дорога, школа, поликлиника) живут не обособленно, герметично, а живут в обществе. В жизни живут. И снабжаются кадрами – такими, какие есть в обществе. И производственные нравы точно такие же, как и за проходной. Что-то, конечно, можно подправить посредством кнута и пряника, но в основе – это те же люди и те же нравы.

ПОВЕРХНОСТНЫЙ СЛОЙ: ПЛОХО ПРОВЕРЯЮТ

Самая непосредственная, лежащая на поверхности причина, на которую все указывают, – плохо проверяют. Это верно. С.Г. Кара-Мурза рассказывает, что как раз в конце советской власти на железной дороге упразднили фигуру путевого обходчика – в результате аварийность на железной дороге сразу возросла. Сравнительно недавно существенно сократили т.н. военную приёмку – и спутники стали падать, как звёзды в августе. Вообще, в некоторых решениях и действиях есть что-то самоубийственное, иррациональное, выходящее за пределы простой экономии средств. Словно люди сами на себя рукой махнули: «А-а-а, пропади оно всё пропадом!» И пропадает…

Проверку можно восстановить, это дело одного рескрипта. Но что делать с возможностью получить ЛЮБЫЕ заключения за деньги? Я не говорю про метро, а просто в жизни. Мы иногда проезжаем в районе Измайлово мимо фундаментально сделанной рекламы: вниманию публики предлагаются водительские удостоверения, медицинские и трудовые книжки, кажется, аттестаты… В общем, «всё для вас», как писали первые кооператоры на своих ларьках. Если продаётся всё: дипломы, справки, водительские удостоверения – технические заключения что, будут оставаться в неприкосновенности? Любое ужесточение и гонения на фабрикантов липы приводит лишь к её, липы, удорожанию, а вовсе не к исчезновению.

За прошедшие постсоветские годы полностью утрачено то, что в старину звали «страхом божьим» - некое нерассуждающее уважение к порядку вещей, представление о том, что есть вещи воистину важные, которыми нельзя играть; почтение к государству и соответственно к бумажке с казённой печатью как зримому проявлению этого самого государства. Почтение к государству и вера в его предписания – это основа всякого порядка, в том числе и технического порядка. Потому что технический порядок – это часть порядка общего. Важнейшая часть.

Сегодня в сознании людей важного почти что и не осталось: всё можно купить, были бы бабки, а не купить – так как-то обойти, «порешать вопрос». Люди ничтоже сумняшеся покупают водительские удостоверения, а потом заполошно орут, адресуясь к тому самому государству, которое они только что привычно надули: «Спасите-помогите! Организуйте-обеспечьте!»

Многие из тех, кто откликнулся на аварию, поминают Госгортехнадзор, который в старые добрые времена контролировал техническое состояние всех объектов и имел право их закрыть при неисправности. Мне кажется, он умер вместе с советской властью. Я лично немного взаимодействовала с этой организацией в середине 90-х. До этого я с ними сталкивалась в единственном смысле: представители местной ячейки Госгортехнадзора исправно штрафовали нас за хождение по стройплощадке без каски. И правильно делали! Впрочем, кто-то мне сказал, что касками занималась другая техническая инспекция, но кто бы ни занимался – молодцы, что следили за порядком. Хотя там пока ничего не строилось, но раз придан данной местности статус стройплощадки – значит, должен быть порядок. А вот в середине 90-х я познакомилась с Госгортехнадзором более предметно. Нам надо было зарегистрировать котельную, и я ездила в главную контору Госгортехнадзора – рядом ГУМом. Само расположение – рядом с Кремлём - указывало на высокое значение этой организации в старые времена. Дело было самое простое: котельная готовая, промышленного изготовления, итальянская, уже применявшаяся в России и в принципе зарегистрированная в России, но требовалось получить разрешение на очередное использование этой модели. Мне сразу сказали, что я буду ходить сюда долго и часто, а хочу быстро – это всё зависит от меня. Окончательным решением этого вопроса занималась не я, а тульский сотрудник, но вопрос был решён быстро и деловито. Не знаю, что там сейчас, но тогда было вот так.

Сегодня люди до такой степени привыкли совать деньги и тем закрывать вопрос, что постепенно из умов выветрилось представление об объективной и всеобщей пользе проверок. Принято считать, что ОНИ ходят специально, чтобы к чему-нибудь придраться и получить на лапу. Поэтому и не надо ни о чём особо париться в смысле безопасности и соблюдения правил.

Помню, после серии пожаров ужесточились требования по противопожарной безопасности. Стали проверять, требовали проводить учения по тушению возгораний и т.п. Так вот наш административный директор, бывший военный, подошёл к делу, как надо. В нашей компании взаправду всё делали, как положено, в том числе и учения проводили (поджигали и тушили мусор), всех научили пользоваться огнетушителем, всех ознакомили с планом эвакуации, заодно навели порядок на складе – в общем, сделали как положено. Так вот мы оказались единственными из многочисленных организаций, населяющих наше здание, кто это сделал. Остальные просто хихикали над нашим рвением.

Подобное рассказывал мне отец моей приятельницы. Это было много лет назад, больше двадцати. Он, бывший военный, устроился пожарным инспектором. Приходит в какую-то мелкую фирмёшку. Там захламлён чердак или проход. Он говорит начальнику: «Я пойду пообедаю, а ты за это время освободи проход». Приходит – ничего не сделано, но начальник суёт деньги. «Не надо мне твоих денег, - говорит пожарный инспектор. – Ты порядок наведи». Культурный шок, полное непонимание.

Сегодня утеряно самое сознание того, что технологический процесс должен быть регламентирован. Даже, пожалуй, шире: что жизнь должна быть регламентирована, подчинена правилам. Мой сын-строитель снабжает меня байками и приколами из своей трудовой жизни. Например, брус, которому надлежит быть определённых геометрических размеров в реальности существует в трёх, так сказать, ипостасях: «ГОСТ», «почти ГОСТ» и «под ГОСТ». Брус «под ГОСТ» при заявленных размерах 100х100 мм может запросто быть 97х103 – на то он и «под ГОСТ». У каждого своя цена, и каждый находит свою сферу применения! При этом все значатся как брус 100х100. Знающий человек поймёт по цене, и знание это передаётся в виде изустного предания.

На некоторых пищевых изделиях гордо красуется надпись: «Изготовлено по ГОСТу». Всё прочее – подразумевается – фабрикуется как Бог на душу положит. На самом деле, ГОСТ – это всего лишь некий минимум безопасности, а вовсе не показатель сказочных вкусовых качеств, но о таких пустяках никто уж не вспоминает. Мы все – и потребители, и производители – настолько одичали, что «сделано по ГОСТУ» воспринимается, как что-то из ряду вон выходящее и дивно прекрасное.

Во главе предприятий стоят чаще всего финансисты, не обязательно по образованию, но всегда по способу мышления. Главное – получить прибыль. А уж как – это дело десятое. Авось проскочим. Когда объединяются русский авось, капиталистическая погоня за прибылью и недобросовестный контроль (корыстно или бескорыстно недобросовестный) – авария не замедлит явиться. Если её ещё нет – ждите в гости, она в пути.

Русский авось был всегда. Русский народ по природе изобретателен, но не порядлив. Это не злой навет, а, к сожалению, правда. Значит, нужны очень твёрдые правила и строгое наказание за нарушение, которые так или иначе уравновешивают природное техническое легкомыслие.

При советской власти технический контроль, действительно, был, и стоял на высоком уровне. На недосягаемо высоком, по сегодняшним меркам. Любая авария, большая и малая, особенно с жертвами, - изучалась. Потому что понимали: главное не столько наказать виновных, сколько приобрести опыт, чтобы не повторить в будущем. И наказывали, конечно, - вплоть до самых высоких чинов. Тот же Кара-Мурза рассказывает, как была налажена система именно изучения аварий. Ведь, ежели начистоту, авария – это не досадное отклонение от лучезарного порядка, а драматический этап технического прогресса. Технические регламенты и правила техники безопасности во многих случаях пишутся кровью.

Да, в Советском Союзе широкой публике сообщали об авариях скупо, иногда даже и замалчивали. Притом касалось это не только технических аварий, но и природных катаклизмов тоже. Не берусь судить, правильно это или нет – замалчивать, но сегодняшнее смакование любых несчастий – безусловно, не укрепляет психическое здоровье народа. Моя немецкая приятельница рассказывала, что её соседи-старички, живущие посредине Мюнхена, боятся выйти из дому, настолько их запугали телевизионные ужастики. Так что в замалчивании тоже есть некий смысл. Истина, видимо, лежит посредине между замалчиванием и смакованием.

Но в профессиональном сообществе в советское время любые аварии разбирались и изучались – вот это главное. Из них делались выводы. И организационные, и технические. Сегодня об авариях трубят болтливо-невежественные репортёры, а вот изучаются ли они в профессиональном сообществе – это большой вопрос…

Однако то, о чём я говорю, - это тоже довольно поверхностный слой проблемы. Мы пока что в надземном вестибюле метро. Эскалатор ведёт вниз. Давайте вступим на него и углубимся.

ПОДЗЕМНЫЙ СЛОЙ: ТЕХНИКА И НРАВЫ

На состояние наших технических нравов драматически повлияли условия, в которых проводилась наша индустриализация.

А она была проведена в 30-е годы поневоле скомкано и торопливо. Была поставлена задача «пробежать», по выражению Сталина, за десять лет тот путь, на который другие народы тратили чуть ли не век. И это был единственно возможный способ решения задачи: на горизонте маячила большая война. Индустриализация проходила мобилизационным порядком: она и была частью подготовки к войне. Соответственно и нравы формировались военные: насаждалась военная дисциплина, приказ, строгая персональная ответственность, серьёзные наказания, прикреплённость к месту работы.

Война откладывала свой отсвет на всю нашу индустрию – до самых последних дней советской власти. На всех предприятиях, во всяком случае, тяжёлой промышленности, была военная приёмка. Любое предприятие знало, как оно перестроит свою работу в случае войны, и соответственно, технологии должны были такую перестройку позволять. Такой подход к делу не позволял опуститься ниже приемлемого уровня работы. Это была положительная сторона нашей индустрии. Отрицательная состояла в том, что изделия часто выходили топорными и корявыми: лишь бы работало, а так – не до жиру, быть бы живу. На войне как на войне. Всё, что касалось красоты, стиля, элегантности – к этому наша промышленность была генетически не приспособлена.

По-другому и быть не могло. В промышленность приходили вчерашние крестьяне и становились не только рабочими, но и техниками, инженерами. Крестьянские навыки и навыки промышленные – это совершенно разные вещи. Индустриальное сознание не формируется в одночасье – это длительный процесс. Индустриализация – это не просто строительство заводов и фабрик – это формирование, в первую очередь навыков народа. Среди этих навыков первейший – это дисциплина. Прийти вовремя на работу, делать ровно так, как велит мастер и технологический регламент, не проявлять ненужной самодеятельности… Всё это трудно формируется и легко выветривается.

В замечательном романе 50-х годов «Битва в пути» Галины Николаевой рассказывается о деревенской девушке Даше, которая приходит на завод и становится рабочей. Она никак не может освоить свою новую работу, хотя полна желания и старания: у неё другие навыки, она привыкла вкладывать в свои движения всю силу, а тут этого не требуется, но нужно точность и проворство. Даша справляется, но в целом наша промышленность справлялась не всегда и не во всём. И это понятно: чтобы сформировались по-настоящему квалифицированные кадры промышленности – инженеры и рабочие – должно пройти не одно поколение. Должна сформироваться промышленная культура, индустриальная традиция, чего у нас не было.

От несформированности промышленной традиции – постоянные проблемы с качеством, пресловутая «борьба за качество», «пятилетка качества», которую хорошо помнят люди старшего поколения. Кстати, упомянутый роман «Битва в пути» - это масштабная технологическая драма. На тракторном заводе обнаруживается массовый брак тракторов. Герои ищут причину и – находят.

Наш народ, в отличие от западноевропейских народов, не прошёл в Средние века длительной школы ремесленного производства, организованного по цеховому принципу. Для западноевропейского ремесленника это была школа качественного труда, порядка, дисциплины. Тогда работали неторопливо, вдумчиво, не спешили: ведь произвести больше установленного всё равно не разрешалось. Этот навык народа впоследствии вошёл составной частью в промышленное производство, в индустрию. Вообще, навыки, умелость, умения, если они когда-то были в народе, продолжают жить какой-то своей жизнью, почти независимо от своих непосредственных носителей. В итальянском народе нет больше Рафаэлей, но их гений перешёл в неповторимый, единственный в мире итальянский дизайн.

Так или иначе, но наш народ прошёл лишь самую первичную, начальную школу индустриализации. Да, у нас были хорошие, сложные, качественные производства – кто ж спорит? Но ОБЩИЙ УРОВЕНЬ был – не ахти. Причина – торопливость, скомканность индустриализации. Надо было идти вперёд, углублять индустриализацию, совершенствовать навыки.

Большевики хорошо понимали, что индустриализация – это не просто фабрики и заводы – это навыки народа. И, как умели, эти навыки формировала. В 30-50-е годы был буквально культ индустрии, техники, технического образования. Советская школа была официально была единой трудовой политехнической. Она ориентировала выпускников на практическую работу в промышленности – в качестве инженеров и квалифицированных рабочих. В 30-50-е годы престиж инженерного труда был очень высок. Моя мама, успевшая поступить в ленинградский текстильный институт накануне войны, рассказывала: кто не проходил по конкурсу на инженерные специальности – тем предлагали поступить на экономический факультет: это было неизмеримо менее престижно. В моё время, в 70-е годы, соотношение было ровно обратное.
В анналах нашей семьи сохранилась такая история. В начале 50-х годов мой будущий свёкор и его брат поступили в институты: свёкор в Бауманский, а брат – в МГИМО (кстати, он стал известным дипломатом, послом). Так вот в семье и окружении парень, поступивший в Бауманку, считался круче! Уже в мои годы, в 70-е, всё было с точностью до наоборот.

Культ техники и технической профессии держался до начала 60-х, сколь я представляю. Известный стишок: «Что-то физики в почёте, что-то лирики в загоне» - из того времени. На рубеже 50-х и 60-х на гребне волны оказались физики – в связи с Космосом, атомной энергетикой, а инженеры «земных» специальностей – поблёкли в общественном сознании. Отчасти объясняется это тем, что инженерные вузы, по словам моего отца, «наоткрывали в каждой подворотне». Сам он закончил вуз в
50-м и прошёл дошёл до высоких руководящих постов в промышленности. При этом обязательность распределения после вузов прогрессивно ослаблялась, в результате на дальних заводах по-прежнему инженеров не хватало, а в Москве и больших городах инженеры работали клерками, и поделать ничего с этим не могли. В результате техническая профессия стала мало престижной. Лучшие выпускники школ больше не ломились в Бауманку, а в вузы пожиже, вроде Станкина – буквально заманивали троечников. Это я хорошо помню, поскольку дети друзей моих родителей-станкостроителей все шли именно в Станкин, а эти ребята далеко не блистали школьными успехами. В конце 70-х у меня был знакомый преподаватель МЭИ; каждое лето он участвовал в такой экспедиции: брали автобус и ехали в Долгопрудный в день оглашения результатов вступительных экзаменов. Тех, кто сдал экзамены выше двойки, но в МФТИ не прошёл – грузили в автобус и везли в МЭИ, куда и принимали без экзаменов. Зачем автобус? А чтобы не передумали и не разбежались. Такая была атмосфера, этим дышали…

Очевидно, ничто не происходит в одночасье, общественные процесс обладают большой инерцией. Но разложение, вернее, разжижение, началось именно тогда. Технические профессии постепенно, но неуклонно теряли свой шарм и престиж. А это – решающе важно! Средний человек в своих жизненный выборах на 90% руководствуется престижем. Сам-то он, конечно, полагает, что вовсе нет, что он независимо и рационально мыслит, что он всё проанализировал, и вот принял единственно верное решение, но на самом деле средний человек старается повыше залезть на лестницу престижа, а саму лестницу он не выдумывает, а пользуется готовой. Особенно это относится к неокрепшим умам абитуриентов. Вообще, кто управляет престижем – тот управляет миром.

Про то, как затаскивали школьников в ПТУ, помнит каждый учившийся в то время. Усилий было предпринято много, а результат – мизерный. В ПТУ шли те, кого буквально выпирали из школы. Хотя что дурного в том, чтобы получить среднее образование и одновременно какую-то профессию – я сегодня, по прошествии десятилетий, не понимаю. Но факт остаётся фактом: эта судьба была очень даже нежеланна. В результате троечники доучивались в полной средней школе и даже многие кое-как поступали в вузы. А поскольку процентов 70 студенческих мест были в технических вузах – эти люди получали инженерные дипломы. Их уважение к своему образованию, к делу, к самим себе – неуклонно снижалось. «Простой инженер» стал синонимом … не то, чтобы уж совсем неудачника, но так – чего-то очень рядового и банального. И зарплата у него была не ахти, и жизненные перспективы – незавидные. А для индустриального общества, и не просто индустриального, а находящегося в процессе индустриализации, это – убийственно.

Как индустриализация, так и деиндустриализация – это процесс, коренящийся в умах и душах, и в 70-х уже вовсю шёл процесс деиндустриализации сознания. Но тогда болезнь находилась, так сказать, в доклинической фазе. В 90-х началась клиническая фаза: наоткрывали гуманитарных вузов и абитуриенты ринулись на болтологические специальности. Двадцать уж лет идёт этот вреднейший, разрушительный процесс: гуманитаризация образования.

Промышленность и техническую работу не уважали уже в 70-е. С приходом к власти Горбачёва её стали массированно гнобить и презирать. Поднялся кем-то умело срежиссированный кипеж по поводу того, сколь ужасна наша промышленность. Как она ужасно загрязняет природу, какая она мерзкая и отсталая. Приводили ужасные цифры: сколько у нас ручного, неквалифицированного труда, какие у нас энергоёмкие производства – просто «ужоз», как пишут в интернете.

Помню, в то время в интеллигентнейшей компании, в университетском кооперативном доме на Юго-Западе Москвы, я познакомилась с одной московской интеллектуалкой. Та спросила, чем я занимаюсь, ну я и я рассказала, что участвую в строительстве завода по переработке яблок в Тульской области. Интеллектуалка с неожиданным напором стала говорить, что всё это не нужно, и яблочный сок – это гадость и никому не нужно, не нужно, не нужно, потому что всё это – мёртвое, а Россия до революции была сплошным садом, а потом пришли большевики и всё загадили своими заводами. То был период архипопулярного фильма «Россия, которую мы потеряли». Я, по тогдашней своей наивности, очень сильно удивилась.

Казалось бы, техническую отсталость и экологическую грязь производства можно и нужно преодолевать прогрессом этого самого производства. Но его преодолели просто исчезновением множества заводов и фабрик. Характерно, что после 91-го экологическую волну гнать в одночасье перестали: она сделала своё дело: научила ненавидеть промышленность и подготовила умы к её уничтожению.

Иными словами, наша индустриализация, которой ещё бы развиваться и развиваться, была не только не доведена до конца, но и грубо прервана «капиталистической революцией». Технологическая дисциплина, уважение к технологии, к регламенту – всё это не успело массово сформироваться, не вошло в плоть в кровь народа, не стало частью сознания – не только на данном рабочем месте, в вообще, везде, у всех. Сознание во многом осталось традиционным, крестьянским, где царствует авось да небось, а точность плюс-минус лапоть. Это не в укор народу: и так деды и отцы сделали громадный рывок, но надо было продолжать, развивать, углублять, а мы, дети-внуки, бросили, плюнули, дезертировали с индустриального фронта.

Вот здесь, по моему убеждению, прячется главная, коренная причина, аварийности. И она будет нарастать. Проверки способны кое-чему помочь, но главная причина – не в них.

Перед нами, перед всем народом, стоит задача заново стать народом индустриальным. А для этого нам надо заново полюбить технику, сделать так, чтобы лучшие шли не в адвокаты и финансисты, а – в инженеры и квалифицированные рабочие. Надо перестроить соответствующим образом образование, сделав его снова политехническим. Закрыть немедленно, Одним росчерком пера, 90% гуманитарных студенческих мест, всех этих юристов-экономистов-лингвистов-политологов или перевести их в статус народного университета культуры (что по результату равно закрытию).

Новая индустриализация – в первую очередь индустриализация сознания – вот единственно надёжный заслон росту аварийности.

P.S. Этот текст я написала несколько дней назад, а сегодня пришла новость по теме. Я давно замечала: существует какое-то информационное притяжение: думаешь о чём-то – и тут же появляется информация на эту же тему. Новость такая. Депутат Думы Евгений Фёдоров готовит законопроект о списке т.н. стран-агрессоров – это те, что применяют санкции против России. И вот из этих стран, предлагает депутат, можно будет выгнать из России любую компанию. И какие же компании предлагает Фёдоров в первую очередь выгнать? Консалтинговые! Во-первых, они стОят России 3 млрд долларов в год, а во-вторых (или, возможно, во-первых) они вкладывают в головы нашего руководства, как следует поступать, куда вкладывать деньги, а куда нет и т.п. Естественно, их идеи не на пользу России, а, понятно, Америке. И правильно делают! Я бы на их месте поступала точно так же. Но про это напишу отдельно. А пока вот на что обратила внимание из интервью депутата Фёдорова. Оказывается (у нас всё как-то оказывается) стратегию для развития метрополитена у нас делала консалтинговая компания McKinsey. Депутат считает, что они не предусмотрели достаточно контуров безопасности. Так это или не так – не знаю, а вот что пользоваться чужими мозгами – в высшей степени не безопасно – это бесспорно. Тов. Каганович, наверно, в гробу перевернулся, если до тех, дальних мест, где он нынче пребывает, дошло это известие.
рысь

КЛАДБИЩЕНСКОЕ - окончание

Любопытно, что наблюдается и возвратное движение – от укрупнения к уменьшению форматов. В этом я вижу стремление защититься от подавляющей огромности и хоть чуть-чуть приблизиться к человеческой мере. Сегодня в розничной торговле наибольший рост показывают мелкие форматы – вроде гастронома у дома, а вовсе не мега-маркеты. Растёт и торговля вразнос, «из рук в руки» - вовсе не оттого, что там продают что-то необыкновенное, а потому что тут есть персональный контакт продавца и покупателя, покупателем и его нуждами кто-то персонально интересуется, и это ценится чрезвычайно высоко.

КОГДА УМИРАЕТ ЭПОХА

Такое жизнеощущение, когда нет сил волочить ноги, - это верный признак конца эпохи. Фирменные чеховские неврастеники и горьковские «дачники» - все они жители уходящего мира. У них нет сил жить, недаром они любят стреляться. Та жизнь, в которой они были руководящим классом, была сломлена войной и революцией. И это совершенно закономерно. На смену им пришли другие люди, из народных низов – у тех была энергетика, витальность, воля к жизни. Сегодня бледной немочью охвачены значительно более обширные круги. Есть ли в народе слои и силы, в которых жива воля к жизни и борьбе – вот это самое интересное. Есть ли кому прийти на смену? Хочется надеяться… Но что и сегодняшние «дачники» будут отправлены историей в утиль – сомневаться не приходится.

Сегодняшние «дачники» - все эти офисные сидельцы, чья жизнь очерчена тремя К: кофе, кондиционер, клавиатура, и за пределы этого круга они и нос боятся высунуть, все эти труженики «консалтинга» и «креатива», никогда не служившие в армии и, возможно, не выезжавшие за МКАД, - окажутся ровно там же, где и их исторические предшественники. И это предощущение гибели, конца эпохи – разлито в воздухе. Любопытно: если набрать в поисковике «когда умирает эпоха» или «конец эпохи» - вываливается громадное количество ссылок: практически во всех статьях, посвящённых смерти каких-то знаменитостей неизменно говорится, что вместе с N «умерла эпоха». Это похоже на фрейдистскую оговорку: умирает она, умирает, эпоха, только N тут ни при чём.

Поэты, более чувствительные к гулу времени, чем простые обыватели, говорят о том же – о конце эпохи, о мраке бессилия.

Умирает эпоха

Я хожу по земле и всё клад ищу,
Тот единственный клад, что остался в природе...
Не растут города - разрастаются кладбища,
И поют на Руси что-то странное вроде.

Пой не пой ты теперь, и горлань не горлань...
Для уставшей души нет ни ада, ни рая.
Умирает эпоха. Уже умерла.
И последние знаки ее - умирают.

Умирает эпоха. Ушли доброта,
И тепло отношений, и чистые руки...
Где герои? Пророки? Одна суета
На пиру среди чёрной чумы и разрухи.

Есть холодный расчёт, есть змеиный искус,
Нет в помине ни сильных уже, ни красивых.
Суета из сует. И напрасно Иисус
Молит бывшего Бога с креста: "О, спаси их...".

Холод. Грязь. Нестерпимая жуть.
Стало хуже все то, что и было-то плохо.
Ничего не спасти. Никого не вернуть.
Умирает страна. Умирает эпоха.

Чуксин Николай
23 августа 2003 года
Татаново

Умирает эпоха советская
Сколько старых селений заброшенных
Вдалеке от больших городов.
Окна на крест в домах заколочены.
Не приглядна картина дворов.

Зарастают покосы берёзками.
За околицей тихая скорбь.
Умирает эпоха советская
Та, что в сердце ещё живёт.
Светлана Вяткина

Эти стихи, не особо мастеровитые, вместе с тем хорошо выражают настроение современного человека – усталого и обессиленного.

СМЫСЛА НЕТ

Откуда берётся энергия? Сказано: не хлебом единым. Сегодня звучит как никогда актуально: невиданная за всю историю человечества сытость и комфорт, а сил нет.

Энергия даётся человеку под задачу, под цель. Большая цель способна даже смерть отсрочить. Да и просто чтобы жить, человеку нужна идея, задача, ради которой совершается повседневная суета. Цель придаёт ей смысл. Нет цели – и человека сплющивает невыносимая лёгкость бытия. Не случайно сегодня плодятся семинары и курсы по целеполаганию: как правильно поставить цель, как сформулировать, как достигнуть… Да я и сама иногда веду такие семинары.

На самом деле вся эта современная мудрость имеет один неустранимый дефект: настоящая цель, дающая энергию, должна быть сверхличной. Она должна быть выше человека, а человек должен ей служить. Бог, Родина, Государь, высокое и вечное искусство, наука и познание – всё это пример сверхличных целей. Купить «трёшку» монолит-кирпич в приличном районе – не цель. То есть цель, конечно, но надлежащей тяги не создаёт. Создаваемое ею силовое поле – недостаточной напряжённости. И потом достиг ты СВОЕЙ цели – и что? Отсюда все эти современные кризисы: среднего возраста, синдром достигнутой цели и всякое такое.

Современный человек не знает ничего выше себя, своих прав и прихотей. Он – пуп земли, он – центр мироздания, всё для него. Пожертвовать собой ради… чего? Родины? Да что я с неё поимел-то, с этой родины? Вон возьму да свалю из Рашки: не оправдала она моих надежд. Пускай лошки совковые тут колупаются. Такие мысли, почти дословно, разворачивал передо мной один тульский таксист. И в каждом слове его сквозила слабость, несчастность и потерянность. И меня совершенно не удивило, что монолог он свой закончил агрессивно: «Вот так взял бы автомат и престрелял бы всех: и чёрных, и наших уродов…» Современная эгоцентрическая философия плодит несчастных и бессильных, которым нечем и не для чего жить. Оттого их так и тянет к небытию.

Поставив человека в центр мироздания, современная мудрость этого человека не укрепила, а наоборот – ослабила. Подчинённый высшей цели, высшей задаче, человек способен на необыкновенное. Был такой советский лозунг: «В едином строю к общей цели!» - как только ни издевались над подобными вещами мы, когда были на четверть века моложе! Я – в строю? Да ни за что в жизни! К общей цели? Какая у меня моежт быть цель с этими недолюдьми? И кто её смеет определять? На самом деле – единая, общая, выше тебя цель – величайшая сила. Она тебя и ведёт, и поддерживает, она – источник жизни.

Человек, имеющий опору лишь в себе самом, - не способен ни на что. Его неотвратимо тянет к смерти. Это понимал ещё сто лет с лишним назад Константин Победоносцев, вошедший в историю как лютый реакционер, а на самом деле он был просто умным и прозорливым человеком. Он откликнулся на распространившуюся тогда эпидемию самоубийств статьёй «Болезни нашего времени», где и говорил именно об этом: когда нет высшего центра жизни – жить невозможно, вот современные эгоцентрики уходят добровольно из жизни. «И когда явится новый Коперник, который снимет очарование и покажет вновь, что центр не в человеке, а вне его, и бесконечно выше и человека, и земли, и вселенной?» - восклицает Победоносцев.

Чем всё это кончилось сто лет назад - мы знаем. Мировой войной и революцией. И тот труднообъяснимый восторг, которым были охвачены все в начале войны, кажется мне подспудной радостью обретения хоть какого-то смысла, какой-то сверхличной цели. Так история иногда помогает обрести силы обессиленным, если сами они не способны обрести веру и найти смысл.
рысь

КЛАДБИЩЕНСКОЕ

СКОРЕЙ БЫ УЖ…

Недалеко от нашего посёлка – большое кладбище. С некоторых пор там наладили бизнес – продажа участков под будущее захоронение. То есть свои «три аршина» можно купить заблаговременно. Даже выбрать можно – хочешь возле леса, где птички поют, а хочешь – ближе к дороге: родным и близким навещать сподручнее; тем более за сотенную бумажку охранник пропустит и на машине. Нарезали симпатичные такие «огородики» с мраморной обводочкой по периметру и продают. Можно даже кустик посадить, мини-газончик засеять – в общем ухаживать за собственной будущей могилой. И – ухаживают, спрос имеется.
Логика в этом сервисе – есть. Когда придёт костлявая (а этого никто не избегнет) - никакой детям суеты-беготни, всё заранее известно и даже обустроено. Опять же – недвижимость, при жизни будущего покойника можно продать, да и с прибылью. Мало ли что, может, деньги спешно понадобятся, а тут – недвижимость.

Но помимо житейской предусмотрительности (когда это мы, русские, кстати сказать, проявляли предусмотрительность?) есть тут и другое, не житейское, не практическое. Какая-то смутная, неосознаваемая любовь к смерти. Стремление к ней: скорей бы уж. А какие стали роскошные памятники ставить на могилах – прямо Летний Сад! Оно вроде и похвально – чтят память предков – но и тут чудится мне невнятная тяга – туда. То есть что получается: крепкие люди, при деньгах (участки не дёшевы), cледовательно, вписавшиеся в современную жизнь, занявшие в ней вполне завидное место, подсознательно мечтают о смерти. Да, мечтают…

Любовью к смерти пронизана вся наша жизнь. Без известий о чём-нибудь кроваво-криминальном современный человек, что называется, за стол не садится. И это не только у нас; более того, наше ТВ заимствовало этот стиль (как и всё остальное) на Западе, т.е. так – везде. Фильм без мочилова – просто не пройдёт, смотреть не будут. Должно быть что-то острое, пряное, бьющее по нервам.

Откуда такая страсть? Тут несколько слоёв. Кто-то из журналистов справедливо написал: сделать сенсацию из расчленёнки гораздо проще, чем из утренника в детском саду. Правда, но не вся. Главная причина – не в этом.

СИЛ НЕТ

То, о чём написано в статье «Скорбное бесчувствие», имеет один общий исток – крайне низкую энергетику современного белого человечества. Современный городской офисный обыватель, стоялец в пробках, житель бетонной клеточки, купленной по ипотеке, читатель Мураками, прилежный поcтоялец египетских отелей и безудержный потребитель всего и вся, находящийся непрерывно «в контакте» и «на связи», так вот он, этот современный, передовой, информированный, продвинутый и местами даже креативный субъект, - страдает непроходящей бледной немочью. У него катастрофически недостаёт сил, энергетики, радости жизни.

Той самой духовно-физической субстанции, которая движет человеком. Она, субстанция эта, имеет разные названия: Лев Гумилёв звал её «пассионарностью», Ницше – «витальностью», китайцы - энергией «ци», русские былины – «удалью молодецкой». Лев Толстой говорил о «благе жизни»: истощилось оно – и человек умирает. Что тут первично – физическое или духовное? Мне лично кажется, что главнейшая сила человека – это сила духа, но и физическое важно; вообще, картезианское противопоставление души и тела – устарело ещё сто лет назад.

Современное так называемое цивилизованное человечество не имеет сил жить. Это видно хотя бы по тому, что при всей технической мощи современное человечество не предпринимает ничего глобального и значимого. Чтобы кое-как переползать со дня на день – энергии так-сяк хватает, а чтобы сделать что-то большое, серьёзное, впечатляющее – на это уж точно нет. Порою удивляешься: сто лет назад крестьяне готовы были воевать - и за что же? - за землю! Нынче этой земли - навалом. Быльём зарастает - и хоть бы кто почесался. Нет условий! Создайте условия, тогда я, может быть, буду работать. Прежде, конечно, посмотрю, какие вы условия создадите. Ах, сам я должен? Тогда увольте, тогда я лучше посижу в интернете (буду квасить с корешами, побомблю слегка на трассе - на бутылку хватит).

На самом деле никогда, нигде, ни при каких обстоятельствах - условия не предшествовали деятельности. Не была такого в истории, чтобы какие-то большие дела делались при наличии условий. Они делаются всегда на голом месте и вопреки условиям - потому что человек захотел, потому что имеет пресловутое шило в известной мякоти. Мы слишком ушиблены школярским истматом, что не видим очевидного: главное – энергетика. Да, собственно, и истмат кое-что признаёт: капитализм возник в недрах феодального общества, ухитрился выжить не благодаря условиям, а вопреки всем запретам и препонам - и разорвал старое общество изнутри.
Рассказывают, что основоположник купеческого клана Прохоровых приходил пешком в Москву продавать мелкую галантерею - это и легло в основу его богатства. Сегодня - это что-то из быта динозавров. Интересно, но не непредставимо.

В 16-17 веке голландцы на утлых судёнушках плыли в Новую Зеландию - в неизвестность. Потому что манили неведомые богатые земли. И тонули, и мёрли от цинги и малярии - и всё равно плыли. Им не требовались гарантии, они просто не слышали о том, что такое бывает. Они просто хотели стать богатыми, они хотели работать на земле (вот лохи-то!), а на их родине земли не хватало. Это был дух пионерства.
А вот в 90-е годы я встречалась с далёкими потомками отважных мореплавателей. Эти так называемые "экспаты", работавшие в Москве, получали специальную надбавку за работу в тяжёлых условиях. И действительно, жизнь в Москве искренне казалась им трудной, опасной и полной лишений. Это дух пенсионерства. Им сегодня (в разной степени) охвачены все.

Современный молодой, порою даже и накаченный посетитель фитнес центра, имеет стариковскую, предсмертную энергетику. Всё ему в лом, всё непосильно. Когда-то строили города в тайге, а сегодня и за МКАД-то выехать – огромное предприятие. Жизнь стремительно сжимается, уменьшается, стекаясь в центры.

Медики говорят, что главной причиной нетрудоспособности в наступившем веке будет – депрессия. Депрессия и есть состояние, обратное бодрости и энергии. Собственно, тот или иной уровень депрессии сегодня имеют все: у кого подростковая депрессия, у кого - юношеская, у кого – кризис среднего возраста… В общем, всегда есть от чего сигануть с крыши.

Отсюда, от мучительной слабости, – подсознательное стремление к смерти. Скорей бы уж! Чтоб отделаться от этой мучительно длящейся, бестолковой и бессмысленно тягостной волокиты. Так иногда чувствуют «зажившиеся» старушки. Крайне редко кто доводит до собственного сознания своё стремление к смерти. Кто доводит – тот оказывается теми самыми «немотивированными» самоубийцами, о которых некоторое время назад много писали. Но большинство своё стремление к смерти – не осознаёт, оно так и остаётся в душевных глубинах. А именно они, глубины подсознания, и управляют поведением. А поведение – вот оно – его все видят. Люди хотят смотреть картины смерти. Они – приятны, притягивают. Будь оно по-другому – их бы не показывали в таком изобильном количестве по телевизору. Телевидение, заточенное на рейтинги, показывает строго то, на что есть спрос. Был бы спрос на другое – показывали бы другое, хоть беседы о теории относительности. «Ах, какая гадость! Я это никогда не смотрю, я только канал «Культура»!» - слышали вы такое? Но даже те, кто искренне так думает, - смотрят совсем иное, и влечёт их чернуха и расчленёнка. Да и сами телевизионщики, вкупе с «писателями газет» - те же люди, с теми же подсознательными влечениями.


Удовлетворить любовь к смерти можно не только глядя в телевизор, но и в интерактивном режиме – с помощью всё более изощрённых компьютерных игр. Подумать только: постоянно возрастающая мощь современных компьютеров используется вовсе не для постижения глубин макро- и микромира, как хотелось бы думать, а вот для этого – для всё более правдоподобного виртуального «мочилова». Для хорошего и полезного в подавляющем большинстве случаев годятся гораздо менее мощные компьютеры. Кровожадные игрушки - это огромный бизнес, и, как у всякого бизнеса, у него есть цель, единственная, – продать как можно больше. А продаётся лучше всего то, что резонирует с подсознательными влечениями человека. А уж оценивать эти влечения – не дело бизнеса. Он с готовностью удовлетворит любые.

Кто-то смотрит смерть на экране, а кто-то – хватает винтовку и давай фигачить направо-налево. Такие случаи, очень похожие друг на друга, происходят всё чаще и чаще, во всех странах. Чем отличаются геймеры или даже зрители криминала от немотивированных убийц? Качественно, на мой взгляд, ничем: просто вторые – более остро чувствующие натуры, у них и отчаяние сильнее. Это люди максимальных действий. И стремление к смерти у них – максимальное. Что убийства эти – сродни самоубийствам и растут из одного корня – сомневаться не приходится. Хотя бы потому, что последнюю пулю они чаще всего оставляют себе.

Они жестокие? Скорее, отчаявшиеся, неимоверно слабые. Жестокость – это вообще проявление слабости, а не силы, это своего рода истерика. Фирменная жестокость подростков – от слабости и неуверенности, это всем известно. У взрослых – точно так же. Сильный и выдержанный - если и использует насилие, то строго дозированно, по делу и по минимуму. Оно у него всегда «мотивированное». А если «немотивированное» - значит, истерика. Кто-то в истерике бьётся головой об стенку, а кто-то палит из ружья. Американские законы, дозволяющие ношение оружия, родились в эпоху сильных и выдержанных, привязанных к жизни. Истерикам, подсознательно тяготеющим к смерти, даже бейсбольную биту доверять страшно.

ТОПЛИВО ДЛЯ ТЕЛЕГИ ЖИЗНИ

Но реально убить – себя или других – на это решается не каждый. Средне-депрессивный субъект так-сяк тянет постылую телегу жизни. Поскольку он неимоверно слаб, ему всё время хочется подпитаться хоть какой-нибудь энергией. Плохой ли, хорошей – не суть важно: жаждущий будет пить и из лужи.

Для экстренной энергетической помощи обессилевшим горемыкам придумано (точнее – найдено) несколько современных средств. Например, ритмичная, рвущая перепонки, уродская (если рассматривать её с точки зрения искусства) так называемая музыка. Многие люди без неё просто жить не могут, она – везде, и спасу от неё нет. Но она – нужна. Она несёт некую энергию. Дурную, ненастоящую, но хоть какую… Это что-то вроде ватки с нашатырным спиртом, поднесённой к носу обморочного. А когда эта «музыка» соединена ещё с мельканием – тогда ещё лучше, больше энергии. Дрянной, суррогатной, но всё же энергии.

Постоянный ор – из этого ряда. Посмотрите телевизор. Все непрестанно орут – по самому ничтожному поводу. Ор – это ярчайший проявитель слабости и бессилия, энергетического упадка. Вспомните, когда вы повышали в последний раз голос на домочадцев или подчинённых, и вы вспомните о моменте энергетического упадка. Я не часто смотрю телевизор, но даже я знаю две очень похожих друг на друга передачи, всё содержание которых сводится к тому, что какие-то заполошные тётки с покрасневшими от натуги рожами громогласно ссорятся, непрестанно орут друг на друга, кого-то в чём-то обвиняют и обличают, и орут, орут, орут, как резаные. Когда-то мне, внучке двух учительниц, казалось, что это – от недостатка воспитания и культуры. (Моя бабушка, помню, постоянно говорила: «Много у нас ещё безобразий, и всё от недостатка воспитания и культуры»). Но потом я поняла: так надо! Это – смотрят, иначе не гоняли бы почти ежедневно в прайм-тайме. Нужно это народу. Для подпитки энергией. Хотя бы дурной энергией скандала.

Между прочим, нередко бывает, что обессилевшие старики нарочно провоцируют семейные ссоры. Им словно бы в радость, чтобы окружающие выходили из себя: говорили на повышенных тонах, раздражались. Старик методически доводит их до такого состояния. И вот в этот момент, удовлетворённый, он нередко выступает в роли миротворца. Казалось бы – зачем? А вот за этим самым: чтобы покушать энергии – хоть плохой, злой, скандальной, но за неимением лучшего…


Точно такую же роль играют матюги. Матерные ругательства – это предельная степень лексической экспрессии, и она тоже имеет право на существование в определённых обстоятельствах. Но сегодня, как известно, «матом не ругаются – на нём разговаривают». Изысканные девушки, умники и умницы, при дамах и детях – словом, все и всегда. Зачем им это надо? А всё для этого же – подпитаться энергией. Правда энергии в мате всё меньше и меньше. Экспрессия «плохих» слов сильна именно по причине запретности этих слов. А коли они по факту больше не запрещены – то и экспрессии никакой нет: слова и слова. А в запасе ничего более энергического нет. «Пичалька…», - как выражаются в интернете. Забавно: Виктор Некрасов написал роман «В окопах Сталинграда», не используя обсценной лексики, а молодая женщина, описывая и ЖЖ поход в супермаркет, без матюгов обойтись не может.

Кстати, о военной литературе. В книгах, написанных ветеранами войны, то есть людьми, прошедшими истинный ад, - очень мало драк, мочилова, ора и вообще экшена. Как-то мне привелось читать дочке вслух «Повесть о настоящем человеке» - и меня поразило, насколько это «спокойное» произведение. Видимо тогда не требовалась постоянная энергетическая подпитка: энергии хватало и так.

Сегодня же – экранное мочилово, драки, мордобой, словом – экшен - даёт хоть какой-то выплеск энергии. Дурной, повторюсь, ненастоящей, суррогатной, но – энергии. Поскольку она дурная, некачественная – её требуется всё больше и больше, как «мусорной» пищи. Просто секс – уже неинтересен, детсад какой-то - подай с извращениями. Просто мочилово – тоже банальность, а ты придумай позатейливей. Вкус притупляется, требуются всё более сильные возбудители. Собственно, и самый обычный, физический вкус притупляется – тогда изобрели глутамат натрия – усилитель вкуса, делающий невкусное – вкусным и заставляющий есть, когда этого вовсе не хочется. Такие же усилители есть и в области не сказать духовной, но, скажем, виртуальной пищи.

Постоянное изображение смерти на экране, постоянные рассказы о ней (лучше, конечно, с показом) – всё это убивает одновременно двух зайцев. Во-первых, удовлетворяет подсознательную тягу к смерти смертельно уставшего человека и, во-вторых, даёт ему толику энергетической подпитки, поскольку волочить непосильную ношу жизни всё же приходится.

СТО ЛЕТ НАЗАД

Такое уже было.
Сто или чуть более лет назад.
Наше время изумительно похоже на канун I Мировой войны – во многих отношениях. Даже сегодняшними попытками копировать господствовавший тогда архитектурный стиль, звавшийся у нас «модерном».

И тогда была тоже эпидемия самоубийств. Не понятно, «куда жить». Для чувствительных натур такое положение невыносимо.

Вот отрывок из статьи Корнея Чуковского. Речь о времени 100 лет назад - 1910-й год. Тогда распространилась форменная эпидемия немотивированных самоубийств. Вот, что пишет Чуковский:
"Новый рассказ Максима Горького:
"Макар решил застрелиться".
Новый рассказ Ивана Бунина:
"Захлестнул ремень на отдушнике и кричал от страха, повесился..."
Новый рассказ Валерия Брюсова:
"Она отравилась..."
Новая книга З.Н. Гиппиус:
"Прошлой весной застрелился знакомый, студент..."; "Муж и жена отравились..."; "Смирнова выпила стакан уксусной эссенции..."

Это не газетная хроника, а начало статьи Чуковского "Самоубийцы": "В наших современных книгах свирепствует теперь, как и в жизни, эпидемия самоубийств. Удавленники и утопленники - современнейшие нынче герои. И вот новая, небывалая черта: эти люди давятся и травятся, а почему - неизвестно".

В то время появилось и распространился новый вид преступности – хулиганство. Безмотивное, в сущности, насилие и разрушение. Прежде этого не было, прежде насилие было чем-то обусловлено: корыстью ли, неприязнью… А чтоб вот просто так взял да и «саданул под сердце финский нож» - это было новостью.

В 1910г. , в статье "Юмор обречённых", Чуковский уже пытался ответить на этот вопрос. И отвечал так: люди утратили красоту жизни. Мир стал для них "эстетически невыносим". "После этого - только смерть". Ещё раньше он говорил о повсеместной утрате идеи, желания служить какому-то делу и преследовать какую-то цель. А ещё раньше он обратил внимание на убийственную скуку и тоску, разлитую в повседневной жизни (и литературе), на повсеместную "недотыкомку", которая прячется за газетными строками, книгами стихов и длинными повестями.

Вся современная литература, замечает Чуковский, - сплошное торжество мерзости и страха, леонид-андреевская "буффонада и свистопляска калек", ремизовская "вселенская тошнота". Вселенское уродство Саши Чёрного:

О дом сумасшедших, огромный и грязный!
К оконным глазницам припал человек:
Он видит бесформенный мрак безобразный -
И в страхе, что это навек!

В 1909 г. Чуковский писал: "Всё в мире тошнотворно, весь мир словно наелся "блевотного", - твердят теперь наши книги, - и кто из нас посмеет не согласиться с ними".
(По книге И.Лукьяновой "Корней Чуковский". ЖЗЛ. М.: Молодая гвардия. 2006).

Очень похоже на современное жизнеощущение: уродство. Уродство даже и эстетическое. Современный горожанин крайне мало видит красивого: только бетонные громады, рядом с которыми он ощущает себя маленьким и потерянным, травы, деревьев – всё меньше, даже снега зимой – не видно. Постройки – подавляют его, высасывают и без того скудные силы. У итальянцев есть выражение, касающееся архитектуры – «по мерке человека». То, что сегодня строится, эту меру не то, что нарушает, - перечёркивает. Необъятные супермаркеты, аэропорты, гостиницы – всё это очень удобно и вроде бы правильно, но превращает человека в микроскопического и ничего не значащего муравьишку. Одно время высказывалась идея, и, возможно, верная: огромная, расчерченная клеточками-окнами, геометрически правильная поверхность способствует росту агрессии. Скорее, дело обстоит слегка иначе: житьё в современном городском поселении угнетает и обессилевает человека, внушает ему чувство социальной пыли, гонимой ветром. А это чувство – чревато агрессией. Она может быть направлена или вовне, или на себя – это уж как придётся.
Поразительно уродлива современная архитектура, живопись, скульптура, мода – видимо, всё это отражает привычный ужас нашей комфортабельной повседневности.


Чем всё это кончилось - мы знаем. Второй мировой войной и революцией.
В вот в чём корень всего этого смертельного ужаса – тогдашнего и нынешнего - об этом в следующий раз.
рысь

Вандализм

Сейчас по телевизору показали снос незаконно построенных особняков на берегу Москвы-реки. Какой стыд! Больно смотреть, как сносят крепкие, хорошие и даже эстетически недурные дома. Говорили, что там очень богатая отделка, крыши из меди, прочее соответственно. Это ж какая ценность! Деньжищи-то какие! Независимо от того, кому они принадлежали и принадлежат. Независимо от того, есть какие-то бумажки или их нет. Ценность ценна сама по себе! Пока мы этого не поймём, мы будем сидеть в своём вековечном свинстве без надежды из него выбраться.
Большевики реквизовали особняки, отдавали их под рабочие клубы и детские сады, а вот просвещённые демократы орудуют бульдозером. Так кто же более варвары? Что будет на месте развалин? Торговый центр? А чем он лучше особняков? Ну, реквизовали бы их, оформили - и продали бы. Или сдали бы под посольства. Это вполне подходящие помещения под посольства. Когда-то, после революции, под посольства именно и пошли особняки постройки Шехтеля и других знаменитых зодчих art nouveau. Размер именно такой, как требуется - около 1000 кв. м. У большевиков хватило хозяйской смётки и деловой фантазии, зато у нынешних есть бульдозеры.
Вот недавно что-то бубнили про то, что Интеко застроил какие-то участки на Западе Москвы, предназначенные под посольства. Ну вот вам способ исправить положение - отдайте особняки под посольства. Но это чересчур сложно, не по мозгам... Мозги заняты "инновационным развитием" - не до таких пустяков.
Понятно, новая московская власть хочет показать, кто в доме хозяин. Но показали лишь бесхозяйственность, антикультурность и вандализм.
На фоне разваливающихся домов по всей стране - в Москве рушат красивые особняки. Что подумают о Москве и москвичах замкадские россияне? "Совсем зажрались в той Москве", - вот что подумают. Уже подумали. И они правы. Тысячу раз правы.
Трудно меня чем-то удивить - я слишком стара и видала моря, океаны начальственного идиотизма. Но сегодня проняло и меня. Дикари, вандалы, самодовольные гламурные свиньи! Боже, как мне стыдно...
рысь

Эзотерический смысл катастрофы под Смоленском

Гибель самолёта с поляками - это зловещий символ. Не для поляков - для всех нас.

Я давно занимаюсь толкованием сновидений; у меня есть своя система, несколько отличная от общепринятой. Причём толковать можно и нужно не только сны. Странные события в жизни, в реальности, можно и нужно толковать по законам толкования сновидений. Странные события столь же символичны и обладают силой предсказания. Если с вами случилось что-то беспочвенное, беспричинное и из ряда вон выходящее - истолкуйте это по законам толкования сновидений (словно это был сон). Окажется, что это послание высших сил, которым они пытаются до вас достучаться, о чём-то предупредить, изменить ваше непрпвильное повдение.

Авиакатастрофа - это типичный символ сновидений. Его люди видят часто, многим снится авиакатастрофа. Это однозначно плохой символ. Он значит, что сам сновидец и его широкое окружение в опасности, что ему предстоят трудности и лишения и, главное, крушение всего прежнего уклада жизини.
И вот этот зловещий символ - авиакатастрофу - "показали" в реальности. Что же он значит? Какой месседж нередают нам высшие силы?

Полякам он однозначно говорит: "Ребята! Вы занимаетесь ерундой. Надо не сводить старые счёты и бесконечно пережёвывать старинный "спор славян", а подумать о том, что наш сегодняшний, довольно искусственный, вымышленный и вымороченный мир - мир гламура и политкорректности - может в любой миг обрушиться, как самолёт ваших начальников под Катынью. И останутся от него только обгоревшие обломки, как от того самолёта. Такое вот послание передают нам высшие силы.

Мы - всё, как говорили при советской власти, "прогрессивное человечество" - проявляем чисто хлестаковскую "лёгкость необыкновенную в мыслях". Мы живём с головой либо закопанной по-страусиному в песок, либо повёрнутой назад для выявления каких-то допотопных безобразий. Мы не хотим знать реальности - мы цепляемся за чепуху. А высшие силы нам говорят: "Если вы будете жить так же легкомысленно и безответственно - погибнет гораздо больше народа, чем в Катыни".

Что значит гибель изрядной доли польского эстеблишмента? Это значит, что полякам и вообще всему миру нужны другие правители и иной, как выражались в старину, "образ правления". Старая политическая система - либеральная демократия, основанная на манипуляции сознанием масс и всевластии финансового, по сути фиктивного, капитала - всё это должно погибнуть. Как именно погибнуть? Высшие силы показали, как: все разом и враз.
Возможно, на том свете погибшим польским начальникам выйдет какое-никакое послабление: они были избраны высшими силами для поучения всему человечеству.

Это уже было, было. Без малого сто лет назад. В 1912 году, в сытоми благополучном, когда все ждали пришестия золотого века - века техники и авиации - ну, вы сами знаете, что случилось: затонул Титаник. Нипочему. Взял да и затонул. И совсем скоро началась мировая война - первая, переходящая во вторую; недаром многие историки считают, что это были две "серии" одной исторической трагедии.

ХХ век начался не в 1901-м году - он начался в 1914-м. Именно война изменила всё: нравы, моды, государственную жизнь. До войны ещё оканчивался XIX век: его идеи, ценности, обычаи, быт. Наше время необычайно похоже на то - столетней давности. XXI век ещё не наступил, но он у порога. И приходят предупреждения - он не будет золотым.

Как-то раз ранним летним утром я ждала открытия посольства Кипра, чтобы сдать туда документы на визу; это на Малой (не то Большой - не помню) Молчановке. Напротив - хорошо отреставрированный 6-этажный дом в стиле art nouveau. Над подъездом, на изящном медальоне, - римские цифры. Вгляделась и разобрала: 1913. Самый удачный и сытый дореволюционный год, от него всегда вели отсчёт экономичкских достижений советской власти. В квартиры этого дома вселялись тогда инженеры, присяжные поверенные, директора гимназий, банковские служащие, журналисты расплодившихся газет и журналов.... Квартиры не были собственными - их снимали, но всё равно удобно и престижно. Театры, музыка на катке на Патриарших прудах, гуляния на ближних бульварах. Жизнь удалась! И никто не подозревал, что через пять лет "полполена берёзовых дров" (Маяковский) окажется высшей ценностью.

Ну а "фер-то ке?", как говорил генерал-эмигрант в известном рассказе Теффи. Делать-то что?
Как минимум, прекратить болтать. Празднословить и праздномыслить. И отдать себе отчёт, что происходит.

Не с поляками - с нами. Бог с ними, с поляками. Господь им судья и Он же - в помощь. О нас пора подумать.

Ведь у нас полстраны в руинах. Мы уже давно, скоро лет двадцать почти ничего не производим.
И даже не то плохо, что заводы развалились - плохо, что развалились мы сами. Мы как народ - утратили навыки индуствриального труда. Мы превратились в нацию неумех. Кроме финансовых манипуляций да ещё торговли - мастерского впендюривания никому не нужной муры - никто ничего не умеет. У нас просто исчезли типы инженера, учёного-естественника, квалифицированного рабочего, организатора производства. Их просто нет. Вообще. И никому не страшно - всё озабочены портретиками тов. Сталина: можно ли их вывешивать на улицах в день Победы. В армиии у нас командуют солдатские матери, а производство прекращено для упрощения жизни. И все веселятся и гомоздят очередную потёмкинскую деревню на Рублёвке по имени кремниевая долина Сколково. Скажите безо всякой мистики и эзотерики: такое общество может сущестовать?

Теперь вам понятно, о чём предупреждает нас авиакатастрофа под Смоленском?
Не только нас предупреждает. Но и нас тоже. Знаете, говорят: "Кошку бьют, а невестке наветки дают". Вот высшие силы и использовали наших ретивых братьев-славян нам всем в поучение.

Вот только пойдёт ли наука на пользу...
рысь

"Юнкер Шмидт из пистолета хочет застрелиться"

Девочка умирает в больнице от пневмонии. А старушка уже от неё умерла. Судят врачиху, которая заморила старушку.
А в Питере в хосписе - да, именно в хосписе! - умирает от рака - от рака! - актриса Анна Самохина. Сообщается с каким-то смакованием, вожделением, даже тайным ликованием, прости, Господи. В "Газете ру" уж который день висит сообщение. А вчера по ТВ показали. В прайм тайм. Я, сказать по правде, и об актирсе-то такой впервые узнала. Наверное, некоторым, чтобы стать популярными, надо как-то по-особому умереть. При жизни они никому не интересны. Да и сейчас не интересны. Интересна - смерть.

А вчера битый час жевали: две любовницы задушили то ли жену, то ли третью любовницу что ли... У меня уж суп сварился, а они всё душат и душат. Такие вот леди Макбет уж не знаю какого уезда. И тоже в прайм тайм.

А в детдоме меж тем резали вены. По всем каналам резали. Со всеми подробностями.

Налицо любовь к смерти. Именно любовь.
Стремление.
Желание говорить о ней, соприкоснуться, прильнуть.
Смерть постепенно становится интереснее жизни. Всякая смерть - не только кровавые расправы, а - любая. Умерла старушка, умерла девочка - это нам интересно. А если бы старушка в добром здоровье дожила до 80-ти лет да ещё вырастила особо урожайную редиску - это так, тьфу, попса грошовая. Не интересно, не цепляет.
Ощущение такое, что многим, очень многим - осознанно и неосознанно - хочется умереть. Чтоб обрести что-то твёрдое и определённое. Чтоб кончилось наконец это бессмысленное, докучное, ни к чему не ведущее, мелькание и мельтешение.

Вот оно слово - "бессмысленное".
Мы ощущаем - и боимся в этом себе признаться - бессмысленность всей нашей жизненной колготни. Со всеми этими "успехами", "трендами-брендами", шмотками и ипотеками. Жизнь отдельного маленького человека не вписана ни в жизнь страны, ни в историю - никуда. Она - словно обрывок из какого-то очередного клипа болтается ошмётками на ветру. Пойдёшь направо, пойдёшь налево - всё едино, и всё одинаково бессмысленно. Нет ничего ясного, прочного, внятного. Уж лучше поскорее ТУДА. Такое - подсознательное - ощущение.

Такое уже было.
100 лет назад.
Я уже писала, что наше время изумительно похоже на канун I Мировой войны.

Человечество заблудилось, запуталось. Нужна какая-то совсем иная жизнь, а какая? Никто толком не понимает, но нарастает ощущение невозможности, невыносимости существующей жизни. Любовь к смерти - это не просто любовь к сенсации, это ощущение бессмыслия - себя и всего, что вокруг.

Вот отрывок из статьи Корнея Чуковского. Речь о времени ровно 100 лет назад - 1910-й год. Тогда распространилась форменная эпидемия немотивированных самоубийств. Вот, что пишет Чуковский:
"Новый рассказ Максима Горького:
"Макар решил застрелиться".
Новый рассказ Ивана Бунина:
"Захлестнул ремень на отдушнике и кричал от страха, повесился..."
Новый рассказ валерия Брюсова:
"Она отравилась..."
Новая книга З.Н. Гиппиус:
"Прошлой весной застрелился знакомый, студент..."; "Муж и жена отравились..."; "Смирнова выпила стакан уксусной эссенции..."

Это не газетная хроника, а начало статьи Чуковского "Самоубийцы": "В наших современных книгах свирепствует теперь, как и в жизни, эпидемия самоубийств. Удавленники и утопленники - современнейшие нынче герои. И вот новая, небывалая черта: эти люди давятся и травятся, а почему - неизвестно".

В 1910г. , в статье "Юмор обречённых", Чуковский уже пытался ответить на этот вопрос. И отвечал так: люди утратили красоту жизни. Мир стал для них "эстетически невыносим". "После этого - только смерть". Ещё раньше он говорил о повсеместной утрате идеи, желания служить какому-то делу и преследовать каую-то цель. А ещё раньше он обратил внимание на на убийственную скуку и тоску, разлитую в повседневной жизни (и литературе), на повсеместную "недотыкомку", которая прячется за газетными строками, книгами стихов и длинными повестями.

Вся современная литература, замечает Чуковский, - сплошное торжество мерзости и страха, леонид-андреевская "буффонада и свистопляска калек", ремизовская "вселенская тошнота". Вселенское уродство Саши Чёрного:

О дом сумасшедших, огромный и грязный!
К оконным глазницам припал человек:
Он видит бесформенный мрак безобразный -
И в страхе, что это навек!

В 1909 г. Чуковский писал: "Всё в мире тошнотворно, весь мир словно наелся "блевотного", - твердят теперь наши книги, - и кто из нас посмеет не согласиться с ними".
(По книге И.Лукьяновой "Корней Чуковский". ЖЗЛ. М.: Молодая гвардия. 2006).

Сегодняшние бесконечные телевизионное мочилово - это не просто любовь к сенсации. То есть любовь к сенсации тоже есть. Оно и понятно: сделать сенсацию из расчленёнки проще, чем из утренника в детском саду. Это ясно. Но дело не в этом. Не только в этом. Смерть влечёт и завораживает, её полюбили, к ней неосознанно стремятся. Смерть годится и влечёт любая - старушкина, бомжовая, от ДТП, любая. Лишь бы смерть.

Чувствуется тайная зависть: этот отмучился, не видит этого уродства, этого невыносимого уродства. Уродства и бессмыслия.

Добром такое не кончается.
Простые решения, вроде "Больше позитива!" - не сработают. "Позитив" - ведь он не родится просто по чьему-нибудь, хотя бы и самому высокому, повелению. По повелению может возникнуть только юмор. От такого юмора впору повеситься.

"Я люблю тебя, жизнь, и надеюсь, что это взаимно", - такой "позитив" не может родиться по заказу, указанию свыше или в ответ на щедрое финансирование. Такое может возникнуть только из гула времени.

Можем ли мы повлиять на этот гул? Как знать...