Category: путешествия

рысь

КАНИКУЛЫ В ЧЕХИИ: ПИВО, ГЛИНТВЕЙН И МУЗЕЙ КОММУНИЗМА – часть 2

И вот в Музее Коммунизма пришла мне (уже далеко не впервые) такая неполиткорректная мысль: далеко не всем народам посилен государственный суверенитет. Не нужен он им, тягостен. Их жизненное призвание – быть колонией, протекторатом. Какой-то уровень самоуправления им, безусловно, необходим, но полная независимость им неподъёмна. Они и должны плыть в кильватере более сильных народов. Их судьба – быть руководимыми.

У таких народов так называемая борьбы за свободу и независимость – это борьба за свободу независимого выбора покровителя. Их «революции» - это изменение покровителя. В XIX веке это понимали и действовали прямо, сегодня принято делать вид, что все равны, все свободны, все суверенны.

Тут полная аналогия с отдельными людьми. Большинство людей – ведомые – как в умственном, так и в социальном смысле. В умственном смысле они, искренне думая, что живут своим умом, на самом деле просто берут ходовые мысли из окружающей среды, как берут фасон шляп или сюртуков – так писал Лев Толстой о Стиве Облонском – откуда тот берёт свои политические и философские взгляды. В социальном смысле большинство людей имеют необходимость куда-то поступить на работу, делать что велят и получать за это зарплату. Организаторы какой-то деятельности – это редкие единицы; большинство даже себя организуют с трудом. Ничего постыдного в этом нет, такова неизменная природа вещей. Ещё Платон писал, что тому, кто не имеет господина в самом себе, есть благо обрести этого господина в другом. Неполиткорректно по нынешним временам, но – верно.

Вообще, обрести свою истинную роль, соразмерную своему истинному масштабу – это и есть счастье. Мне памятен один поразивший меня когда-то эпизод, хотя прошло уж больше двадцати лет. Дело было в тульской больнице, где я навещала свою родственницу. И там я повстречалась и разговорилась с одной приятной женщиной средних лет. Мы что-то вместе ждали, и она рассказала мне свою историю. Она закончила тульский Политех – инженер-механик; работала много лет в каком-то проектном бюро или институте, по специальности. Потом её уволили, или бюро закрылось – не помню. Она пошла работать в банк, уборщицей, где работает и поныне, зарплата нормальная. Я скроила сочувствующую физиономию: понимаю-де, как тяжко после творческой проектной работы сделаться уборщицей. И – ошиблась. Оказывается, моя собеседница – довольна и счастлива. Именно содержание работы уборщицы ей очень подходит и нравится. Инженерская работа ей всегда была трудна и тягостна, хотя она её вполне освоила и делала без ошибок. А теперь ей повезло, и она наконец обрела то, что ей по силам и по душе. Тогда я была в полном недоумении, а потом, наблюдая разных людей, поняла, что дело это самое нормальное и обычное. Просто люди – разные, и слава Богу, что разные. Именно поэтому все жизненные, так сказать, вакансии оказываются заполненными; на все работы находятся желающие их выполнять, и не вынужденно, а – по любви.

Точно так и у народов – коллективных личностей – тоже у каждого своя роль, свой замах и свой масштаб. Кому-то, как тульской уборщице, вполне близка и желанна второстепенная, заштатная, вспомогательная жизненная роль. Этим людям не просто не нужна ведущая роль – она им противна и тягостна. Это относится и к отдельным людям, и к целым народам. Вот мы часто говорим: наши украинские братья, ежели их примут в Эуропу, окажутся там второстпенными и заштатными. Уборщицами окажутся. И промышленности их, и образование, и наука – всё это Эуропе не трэба, оно и исчезнет. И мы наших украинских братьев этой перспективой пытаемся остерегать. А они не боятся! Так может, они так хотят – быть второстепенными, второсортными, ведомыми? Уборщицами быть хотят, но в приличном месте – вроде как та тулячка – в банке?
Такая история уже произошла в бывших республиках Советской Прибалтики. Советская власть их тащила вверх, строила им промышленность, делала из них народы инженеров, учёных, квалифицированных рабочих. А они, может, вовсе не того хотели. Они хотели быть, как выражались при царе, «латышом при немце» - была такая жизненная роль. И они охотно сбросили с себя тягостное бремя несвойственной себе роли – и стали прямо и открыто второстепенными и заштатными.

Об этом не принято говорить, но … оттого, что о чём-то не говорят, явление ведь не исчезает, верно? Даже хуже того, оно заталкивается в подвалы индивидуального или коллективного бессознательного и оттуда создаёт трудности и проблемы. Собственно, весь фрейдизм возрос на этом…

Возвращаясь к Чехии, можно сказать, что оборов ненавистный «коммунизм», она бодро поменяла себе покровителя. Сегодня она состоит «при немце» - в Евросоюзе. Промышленность её, как нам рассказывали гиды, во многом скупили немцы. Мы заезжали в порядке экскурсии (у них это принято) на пивзавод Zlatopramen - так он давно уж не чешский, а немецкий. Надо сказать, что всё там чисто, повсюду ёмкости из нержавейки. Ну и рабочие места, налоги в казну…

Хорошие врачи часто уезжают работать в Германию, а по деревням, как нам сказали, врачей не хватает. Но и Германия – не резиновая, кто-то бы хотел уехать, но не получается. А вот приезжает в Чехию, как мне показалось, - немного. Во всяком случае, такой картины, как во Франции или в Германии, где постоянно видишь неевропейские лица – так вот такого в Чехии нет. Видимо, тут нет халявной поживы, вот и не едут. Есть какое-то количество вьетнамцев, но они погоды не делают.

Немного о туризме.
С удовольствием съездили в Карловы Вары, погуляли, попили водицы. Владелица здания, где мы арендуем офисные помещения в Москве, несколько лет назад купила себе квартиру в этих Варах – на старость. Уйдёт на покой – будет там жить. Она ужасно боится оказаться в иностранной среде без языка (она панически боится иностранных языков). И вот нашла совершенно русскую заграницу. Именно в Карловых Варах говорят по-русски примерно как у нас в Киеве; русская речь слышна повсюду. Приехали мы в морозный, но солнечный день, а перед этим выпал снег. Было скользко, но чрезвычайно живописно: елки на склонах гор, припорошённые снегом.

Город застроен довольно однородно, в стиле art nouveau, имитирующем исторические стили – где готику, где барокко. Выделяется своим современным нео-конструктивистским уродством какой-то гостиничный комплекс. Он огромный, там проводят какие-то многолюдные мероприятия, я забыла какие. В Чехии, где много старины, особенно ощущается уродство современной архитектуры. Поразительно: в ХХ веке красота ушла из мира. Вероятно, сначала она ушла из душ людей, а потом и из мира. Архитектура – ведь это, согласно ходовому определению, вторая природа; её нельзя не видеть, как, положим, живопись: не нравится – ну и не смотри. И вот эта «вторая природа» почему-то трагически мутировала и превратилась в сплошное уродство. Ирония судьбы состоит в том, что это уродство изготовляется при гигантских, почти безграничных по сравнению с прошлыми временами, технических возможностях. Гиды показали нам гостиницу «Пирамида», которая когда-то (наверное, лет 30 назад) считалась модной и даже красивой. Поразительно, как люди, живущие в городе, где столько красоты, допускают эти царапающие взгляд новоделы? Они уродливы сами по себе и совершенно не вписываются в историческую застройку. При этом почти никому не нравятся – так зачем же их делают? Это для меня вечная загадка. Ведь есть же опыт совсем иного рода. На Красной площади в Москве построили же Исторический Музей и б. Музей Ленина – так, словно они родились вместе с кремлёвским ансамблем. А между ними – лет триста. И ГУМ вписался как родной…

Побывали в средневековом, чудесно сохранившемся, городке Кутна Гора. Побродить по узким, кривым улочкам – большое удовольствие. Моя дочка очень любит Средневековье, рыцарей, турниры. Действительно, Средневековье – интересное время, и жизнь интересная была. Представление, что это был мрачный, ужасный период, идёт от эпохи Просвещения, когда было принято обличать предрассудки, возносить человеческий разум, замахиваться даже на религию. Именно тогда, в XVIII веке родилась идея прогресса. А в Средние века не было такой идеи, считалось, что жизнь – в идеале – должна быть неизменной. Каждый знал своё место в социальной иерархии, были наследственные профессии. Ремесленные корпорации запрещали конкуренцию ремесленников: они (как нынче Евросоюз) определяли, кому, что и сколько производить. Отсюда – неспешная работа с тщательнейшей проработкой всех деталей. Вещи изготовлялись надолго, если повезёт – навечно. Вещи – любили, дорожили ими. Мне кажется, в будущем человечество вернётся к средневековому , любовному, отношению к вещам. Лучше меньше, да лучше: зачем попусту изводить ресурсы и работать на свалку?

А как строили! Если строили – то на века. Поражают красотой их соборы, да и просто дома, построенные практически вручную. Сегодня строят так, чтобы вскоре снести и на месте старой постройки воздвигнуть что-нибудь ещё более уродливое и омерзительное. И не надо беспокоиться: завтра снесут и это – прогресс неостановим!

В Кутной Горе есть так называемая Костница – очень неоднозначная достопримечательность: церковь, где всё убранство сделано из человеческих костей. Нет, никто никого, слава Богу, не убивал: просто там складировались покойники, они истлели, а кости остались и вот в 1870-х годах какому-то местному умельцу было поручено соорудить такой неоднозначный интерьер…

А напротив мы обнаружили симпатичный магазинчик стекла. За прилавком оказался сам хозяин – потомственный стеклодув в 6-м поколении. Он даже ездил много лет назад в Гусь Хрустальный преподавать какую-то особую технику. Оказывается, у них имеется 10 техник. Обычно стекольщик владеет одной-двумя-тремя, а он – владеет всеми. Мы купили у него два набора бокалов с зелёным напылением, с нарисованными от руки анютиными глазками, с какой-то золотой сеточкой – в общем, красота. Цена – ровно как гусь-хрустальные бокалы на рынке нашего посёлка. Дочка купила очень натуралистически сделанную лесную земляничку – просто съесть хочется, чтобы поставить себе на секретер, за которым она занимается. Земляничку, сказал старик-стекольщик, сделала его матушка 78 лет. Мне эта земляничка напомнила детство на берегу Оки, под Коломной. Мы с девчонками собирали именно такую землянику – не ягодами, а букетиками, где были и зрелые ягоды, и зелёные, и цветы попадались. Букетики связывались ниточкой и вывешивались на верёвку, по которой ездила занавеска: были такие в старину занавесочки на пол-окна, беленькие с кружевцами. Земляничные букетики засушивали, а потом зимой пили из них земляничный чай, погружая в чайник целый букетик. Вот такие приятные воспоминания вызвала во мне стеклянная земляничка, сделанная старой чешкой из старого городка Кутна Гора.

К сожалению, сказал владелец магазина, их род стекольщиков на нём закончится. Единственный сын, которого он научил всем техникам, не захотел продолжить семейный промысел. Он уехал в Америку и там «вышел замуж за мужчину» - как сказал старик-стекольщик. «И у меня никогда не будет внуков», - печально заключил он. Такой вот прогресс.

Повидали мы и замки. Особенно красив замок Штернберг. Он существует с 13-го века, и до сих пор там живут люди – всё те же Штернберги, которые вернулись туда по закону о реституции. Содержать замок – очень трудное и дорогостоящее дело, замки показывают туристам, сдают для разных мероприятий, но всё равно это не бизнес, а просто поддержание. Когда-то в Италии я дружила с одной женщиной, которая организовывала медицинские конгрессы, снимая для этого замки и старинные виллы, которых немало в Венето, в предгорьях Альп. Вся эта суета для аристократических владельцев замков – просто способ как-то поддержать, подремонтировать свою громоздкую, но мало доходную недвижимость. Но я, собственно, не о том.

В жизни графов Штенбергов был такой эпизод. После войны замки национализировали. Последний хозяин никуда не уехал, его приютили крестьяне соседней с замком деревни, которые уважали «пана графа», который давал работу и вообще помогал. Через некоторое время экспроприированный аристократ поступил в свой бывший замок в качестве истопника, потом ему доверили работу гида, и он исправно проводил экскурсии для рабочих и крестьян, рассказывая историю собственного рода. До реституции пан граф не дожил, замок вернули уже его потомкам.

Вот это поведение настоящего аристократа! Аристократизм – это способность отказаться, отдать, стать выше собственности. Обратное аристократизму – страстная привязанность к собственности, борьба за неё зубами и когтями. Я говорю об аристократизме, не как происхождении, а об аристократизме как о духе, о благородстве как о свойстве натуры. Когда наблюдаешь, как вполне обеспеченные родственники прерывают всякое знакомство меж собой, не поделив убогую однушку умершей бабушки – это поведение диаметрально противоположное аристократизму. Любопытно, что ВСЕ известные мне случаи ссор родственников, приведших к полному разрыву, - так вот ВСЕ такие случаи – на почве недвижимости. Иногда мне даже кажется, что в недвижимости есть что-то мистическое, далеко выходящее за рамки тех удобств и выгод, которые несёт эта самая недвижимость. В этом проявляется какой-то инстинкт расширения территории, удержания её… Что-то древнее и тёмное. И вот кто-то может это недвижимое имущество без злобы – отдать. Потому что будь у пана графа злоба на национализиторов – он бы, безусловно, уехал за границу, бросил всё, а он – истопником.

Что-то мне подсказывает, что некий род национализации мы ещё увидим. И посмотрим, в ком есть ген аристократизма, а в ком нет. Дух аристократизма – это отдать, подарить, отказаться. Дух плебейства – это захапать, урвать, приватизировать. Дух того и другого не зависит от родословной – это свойство духа. У нас в посёлке местная поликлиника многие десятилетия помещалась в деревянном домике, который завещали ещё до революции посёлку некие супруги – местные жители. Завещали специально под амбулаторию. Был и ещё подобный случай. Наша спортшкола помещалась на территории, которую тоже завещали посёлку некие бездетные супруги – под любую работу с детьми. На этой территории построили в 1958 г. здание спортшколы. Уже в наши дни эту школу пытались закрыть, а территорию продать под недвижимость, но жители – отстояли. Что-то, правда, отрезали и, надо полагать, продали. Вот тут видно, кто аристократ, а кто – наоборот.
рысь

КАНИКУЛЫ В ЧЕХИИ: ПИВО, ГЛИНТВЕЙН И МУЗЕЙ КОММУНИЗМА

Я в Праге: впервые за много лет в качестве туристки. То есть я сама по себе туристка, а не привезла моих продавцов-победителей соревнования, как это обычно водится. Инициатором поездки была дочка: она любительница Средневековья и давно мечтала посмотреть замки. К тому же некоторое время назад исполнилось 30 лет нашей с мужем свадьбы, ну вот решили отметить поездкой в Чехию. Звали и сына, но он по обычаю всех разгильдяев мира страшно занят и не может вот так взять и уехать на неделю; он и в отпуск ездит не более, чем на неделю.

Как-то так получилось, что в Чехии я прежде не бывала: все бывали, а я нет. Даже мои родители бывали. Отец ездил туда в те далёкие времена, когда ездить за границу было совершенно не принято – в 60-е годы, а возможно, и раньше. Он работал на станкостроительном заводе в Коломне; они что-то совместно делали с чехами; сейчас уж не спросишь. У меня до сих пор сохранилась стеклянная зелёная вазочка, куда я иногда кладу безе: эту вазочку отец привёз в те времена из одной из таких поездок. Где-то в маминых коробочках сохранилась и блескучая бижутерия Яблонекс – тоже той поры, она сейчас стала антиквариатом.

А под занавес советской власти родители даже успели пару лет поработать в Чехословакии. Даже удивительно: в глухой по нынешнему времени Словакии в г. Прешове, был завод «Робот», выпускавший именно роботов для сборки, где и работал директором мой отец. Сейчас того завода, очевидно, нет. Как нет, например, егорьевского завода «Комсомолец», где в незапамятные времена директорствовал мой отец. Советское станкостроение – это вообще затонувшая Атлантида. «Когда-нибудь мы вспомним это, и не поверится самим».

Не только завода, но и Чехословакии нет, есть Чехия и Словакия. Сегодня разговорились на дворе одного из замка с владельцем здоровенного и очень импозантного филина, которого этот мужик предоставлял за небольшие деньги для фотографирования. Я снялась с филином, и мы поговорили. Там рядом оказались супруги из Харькова, и все они: и харьковчане, и погонщик филина - с пылкой ностальгией рассуждали, как хорошо было, когда жили в больших государствах, все вместе – ну, знаете, что говорится в подобных случаях. Мой муж ещё подложил хворосту в этот ностальгический костёр, сказав, что он из Запорожья. Чех с убеждением говорил, что простые люди вовсе не хотели разъединяться: это всё придумали паны, там, наверху. Харьковчане согласно кивали, и филин тоже кивал, словно понимал, о чём речь. А может, и понимал. Чехи ведь все понимают по-русски, отчего бы мудрой птице не понимать.

Писать про посещённые достопримечательности я не буду: это всё есть в туристических справочниках. Просто личные мимолётные впечатления.

Здесь чисто, ухоженно, медлительно и как-то растерянно. Люди словно замерли или затаились, не понимая, что с ними будет и чего ждать. В магазинах мало народу, а кто есть – очень мало покупает, хотя везде скидки. Обслуживают, надо сказать, очень посредственно, не расторопно и как-то равнодушно, словно думают о чём-то постороннем.

Простому человеку живётся непросто, сколько я могу судить. Зарплаты невысокие: евро 500 – типичная зарплата типичного трудящегося. А коммуналка – по европейским ценам. Экономят. Никакой иллюминации, как у нас в Москве. В гостинице в центре, 4*, батареи чуть тёплые, я сижу, накинув уличную куртку; вода, впрочем, горячая есть. И развития, перспектив, т.е. всего того, что связывалось с освобождением от гнёта социализма и со вступлением под сияющие своды европейских ценностей, так вот ничего этого – не просматривается. Напротив, виден не то, что упадок, а чистенькая бедность. Нет, не нищета и разорение, а именно чистенькая, безысходная бедность. Мне это напомнило Литву, где я была лет пять назад, но там, в Литве, беднее, там всё работоспособное население уехало на заработки в Англию и Ирландию. В Чехии обочь дорог приличные каменные домики стандартной европейской сельской архитектуры, с невысокими потолками и маленькими, энергосберегающими, оконцами. Домики старенькие и в большинстве облупленные: денег на ремонт нет. В пятнах отвалившейся штукатурки проглядывает кирпич. Сейчас так иногда делают нарочно, стиль такой – shabby chic называется, вроде специально продранных джинсов. Но тут не стиль, тут просто shabby, натуральная обшарапанность. В сельской местности много прямо-таки покинутых фермерских домов и сельских построек, в которых опознаются стойла для коров, хранилища зерна.

Наша гидша рассказала, представляя это как обиду и несправедливость, что Евросоюз-де заставляет местных аграриев выращивать рапс, который идёт на био-дизель, который нужен Евросоюзу, но при этом страшно загрязняется земля, но им, евросоюзовским начальникам, до этого дела нет. На самом деле, сколь мне известно, земля от рапса не столько загрязняется, сколько истощается – как и от всяких масличных культур, от того же подсолнечника. Надо соблюдать севообороты, сеять масличные раз в 8-10 лет. Если этого не соблюдать – тогда да, плохо будет.

Чехи вообще любят ощущать себя не то, что жертвами, а скорее объектами – не субъектами. Это замечательно видно в т.н. Музее коммунизма, о котором расскажу чуть попозже. Что же касается рапса, то в изготовлении биодизеля (это обработанное рапсовое масло, используемое как дизтопливо) – так вот в этом проявляется сущность всей современной экологической суеты. Более чистое топливо, выхлоп от которого содержит гораздо меньше токичных веществ, идёт приличным странам – Германии, например. А деградация почв от выращивания рапса – это предоставляется унтерменьшам из протектората Богемия – так это кажется называлось в Третьем Рейхе. Вполне вероятно, что энергии (той же обычной солярки для тракторов и комбайнов) для производства этого замечательного топлива совокупно расходуется больше, чем добывается топлива, да плюс производство удобрений для полей, химикатов и т.д., но – экология. Для богатых и цивилизованных. Ровно такая же история с ветряками, солнечными батареями и т.п. изысками: для их производства расходуется больше энергии и вообще ресурса, чем они производят энергии за всё время их жизни. Но все эти приспособления производят чистую энергию в приличных странах, а делают их – в тех странах, которые не жалко. В этом сущность капитализма. «Протекторат Богемия» - это периферия, задворки капитализма. Хотя и симпатичные такие задворки. Гидша сказала, что во время оккупации немцы не трогали чешские замки, т.к. берегли для себя, потому они и сохранились в очень приличном виде.

Вообще, если без политкорректности, Чехия – это по жизненному призванию – протекторат. Когда-то часть «лоскутной империи» Австро-Венгрии, потом – независимая республика - просто ввиду распада Австро-Венгрии; не до того было. Потом – «полкарты прикарманила» (выражение Марины Цветаевой) Германия… Мой отец говаривал, что «Чехия всегда всем сдавалась: немцам сдавалась, нам сдавалась». Теперь бы он прибавил: «Потом Евросоюзу сдалась», но до этого отец не дожил, но понимал он, похоже, всё правильно.

Особенно ярко эта страдательная сущность чешского народа проявляется в Музее коммунизма. «Страдательная» в том смысле, в котором в грамматике говорят о страдательном залоге: действие производится не самим деятелем, а кем-то другим – над ним. Музей коммунизма – маленький, но очень выразительный; расположен в старинном здании, рядом – казино и неплохо ресторанчик. Чехословацкая история представляется там как цепь событий, к которым они, чехи, чешский народ, не имеют никакого отношения. Вот распалась Австро-Венгрия – и на них снизошёл государственный суверенитет. Потом такая вышла оказия: западные демократии договорились с Гитлером, что он оккупирует часть Чехословакии: ну, надо ему. Ну, надо – и надо, что ж делать, панам видней. Вот картинка: стоят в рядок такие ещё нестарые – Чемберлен, Даладье, Муссолини, Гитлер – весь тогдашний бомонд. Вот они и решили, что будет лучше, если раздербанят Чехословакию.

Потом немного картинок из гитлеровской оккупации. Картинок мало: музей-то коммунизма, а не гитлеризма, да и оккупация-то условная – скорее аншлюс. Заводы вполне исправно трудились на нацистскую Германию, народ жил как мог.

А вот дальше начался настоящий кошмар. Во-первых, как сообщает музей, Прагу освободили американцы, а советские, маршал Конев в первую очередь, присвоили себе победу. Даром, что маршал Конев считается почётным гражданином Праги: это, надо полагать, проявление советской оккупации. А дальше – сплошные ужасы: недаром матрёшка на плакате музей злобно скалится стальными зубами: это, видимо, символ советской дружбы – с виду миленькая-весёленькая, а зубки-то стальные, того гляди загрызёт.

Всё немило, всё отвратно устроителям музей в социалистическом периоде. Обо всём они умеют сказать с отвращением, злобно и глумливо. Вот, например, освоение Космоса. Никакой заслуги советского режима в том нет. Во-первых, загубили собачку, которую оправили в полёт первой – в этом проявляется жестокость режима. К тому же ракеты были сделаны пленными немецкими учёными – и Советы тут ни при чём. А когда немецкие мудрецы уехали, Берия собрал в лагерь советских учёных и заставил их работать под угрозой смерти. Ну что делать – пришлось горемыкам изобрести ракету.

Всё, буквально всё было плохо в советский период. Изображён магазинный прилавок, на котором ничего нет. И фрагмент школьного класса, где на партах лежат какие-то книги, которые, надо понимать, зомбируют школьников.

Или вот спорт. Вроде как это неплохое дело, что школьники широко занимались спортом. Ан нет – плохо. Проклятый режим культивировал военно-технические виды спорта – для целей подготовки к войне.

Искусство – отдельная песня. Висят картины вроде тех, которые когда-то разругал Хрущёв на приснопамятной выставке – что-то жёлто-рыжее абстрактно-расплывчатое. И подпись: это-де социалистический реализм. Ну и повсюду манекены в костюме химзащитника, гранатомёт, что-то из военной атрибутики – в общем, атмосферное такое помещеньице.

Ну а потом всё закончилось благополучно и даже счастливо – это последний зальчик. Случилась бархатная революция – и Чехословакия присоединилась, предварительно разделившись, к западным демократиям. К тем самым, которые за полвека до этого слили Чехословакию Гитлеру – о чём повествуется в первом зальчике. Круг замкнулся.

Продолжу завтра. Напишу немного про замки и средневековые городишки.
рысь

ФЛОРЕНЦИЯ: ВЕЛИКОЛЕПНЫЕ СУМКИ И ЛОРЕНЦО ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ - ч.1.

На днях вернулась с моими продавщицами – победительницами соревнования - из Флоренции.

СТАРИКИ БЕГАЮТ ПО НАБЕРЕЖНОЙ

Пробыли мы там неделю. Жили в неплохом отеле, рядом с рекой Арно, четыре звезды, всё удобно, номера большие, в туалете два умывальника. Но в Италии хочется жить в чём-то старинном, а тут – всё современное. Из окна моего номера виднеются черепичные крыши и дома почему-то покрашенные одной краской – жёлтой. Я была во Флоренции очень давно – почти 20 лет назад. Тогда мне город показался поживее.

А вот что было и тогда, и сейчас есть – это цыганки. Я сразу инстинктивно прижимаю сумку к боку.

Экологическое мышление сделало с тех пор заметные успехи: народ , всех возрастов, активно бегает по набережной. Есть велодорожки, велосипедистов не так много, как в Голландии, но они есть. Говорят, их прошлый мэр, ставший ныне премьер-министром, приезжал на работу на велосипеде. Видел мы и какой-то забег по улице. Говорят, экология и здоровый образ жизни теперь в моде – это, конечно, нельзя не приветствовать. И курят заметно меньше. А на реке иногда можно увидеть шуструю байдарку. Но в атмосфере, как и вообще во всей Европе, разлит дух пенсионерства, стариковства. Ничего нельзя сказать против здорового образа жизни, но и в нём этот дух, как ни крути, присутствует. Молодой дух стремится к завоеванию, к осуществлению, рвётся к звёздам, а дух стариковский – к заботе о здоровье, о поддержании того, что есть, и слава Богу, что есть. P1030738

Впрочем, во Флоренции этот стариковский дух очень кстати и идёт на пользу: в сущности, это город-музей, город-памятник. Его звёздный час – это эпоха Медичи, Возрождение. А потом он стал просто памятником, успев побыть лет пять, в 60-е годы XIX века, столицей объединённой Италии, уступив место Риму. Сейчас в Тоскане даже не разрешается строить большие предприятия: чтобы не портить ландшафт. Небольшие, однако, есть, работают. По-прежнему хороши изделия из кожи. А вот текстильная промышленность испытывает трудности из-за конкуренции Китая. А ведь когда-то Флоренция поднялась как производитель сукна, став первой, по мысли Маркса, капиталистической страной. Было это на рубеже Средневековья и Возрождения – веке в 13-14, в эпоху Данте, Петрарки и Боккаччо. Сколько тогда было в Тоскане гениальных художников, скульпторов, архитекторов, писателей! Не счесть, какая-то природная аномалия. Почему они появляются и куда исчезают? Бог весть…

На противоположном берегу Арно, травянистом, не одетом, что называется, в гранит, сидит множество рыбаков. Что уж они вылавливают – мне неведомо. Кружат чайки, на воду опустилась парочка белых лебедей. Пролетела цапля. Так что природа сохраняется: невозможно представить себе цаплю не то, что в Москве, но даже и в Туле. Впрочем, Флоренция меньше Тулы: тут всего 360 000 населения.

Молодёжь, как говорят, не найдя работы, часто уезжает – на север Италии, где экономическая активность выше, или даже в другие страны. Сейчас, рассказывают, модно ездить даже в Австралию. Такая мобильность – не от хорошей жизни. Итальянцы обычно привязаны не только к родной стране, но и к родной провинции; есть даже слово такое – campanilismo – привязанность к родной колокольне, одновременно провинциальная склонность смотреть на мир с этой самой колокольни. Для итальянца эмиграция – всегда вынужденная мера. Есть симпатичный стишок Джанни Родари, отлично переведённое Маршаком на тему итальянской эмиграции. Итальянцы говорили мне, что чувства поневоле уезжающего переданы хорошо.

• ПОЕЗД ЭМИГРАНТОВ

• Не тяжел он, чемодан-то,
• У бедняги эмигранта.

• Мешочек с родной деревенской землицей,
• Чтобы не слишком скучать за границей,

• Смена одежи, хлеб и лимон -
• Вот чем его чемодан нагружен.

• Дома - в деревне - осталось немало:
• Сердце никак в чемодан не влезало.

• Сердце с землей не хотело расстаться,
• Вот и пришлось ему дома остаться.

• Верной собакой остаться средь поля,
• Что не могло накормить его вволю.

• Вон это поле - полоска земли...
• Да и полоска скрылась вдали!



Кому повезло иметь квартиру в Центре Флоренции – могут и вовсе не работать. Такие квартиры часто превращают в мини-гостиницы, в пансионы – вроде как в у нас в Петербурге. Это, видимо, общее явление. Поскольку население уменьшается, детей мало, многие, особенно единственные дети, оказываются «наследниками всех своих родных» - как Евгений Онегин. И волею судеб у них оказывается две-три квартиры: в одной живи, а прочие сдавай. И сдают, и не работают, порою целую жизнь. У нас в посёлке живёт такая семья, где никто не работает – они просто сдают две квартиры, и тем кормятся. В этой тенденции есть тоже что-то старческое, пенсионерское. Недаром в Европе это называют «бизнесом богатых вдов» - я имею в виду мелкие операции с недвижимостью.

Тут же на набережной Арно – неизбежный в каждом итальянском городе памятник Гарибальди – легендарному борцу за объединение Италии. Кстати, Тоскана присоединилась к единому итальянскому государству мирно и добровольно, воевать не пришлось. Но народный герой – есть народный герой. Вот он и стоит на берегу Арно.

Арно река бурливая, имеет свойство разливаться, и её сток в последнее время регулируют какими-то сооружениями, создающими что-то вроде искусственных порогов: якобы, так она течёт быстрее и меньше вероятность разлива. Не понимаю, как это работает.

Через реку перекинуты красно-кирпичные арочные мосты, очень красивые, они часто изображаются на открытках. Многие мосты были взорваны во время войны (II Мировой), потом их восстанавливали. Один мост – Троицкий, спроектированный таким Амманати, учеником Микельанджело, - постигла та же участь: его взорвали. А когда попытались восстановить в прежнем виде, оказалось, что современные строители не понимают, за счёт чего держалась вся конструкция, простоявшая столетия. Ну, сделали металлические стержни, которые держат мост. Вид остался старинный, а конструкция – современная. Сколько всего интересного умели люди в старину, а потом это утрачивается. В результате возникают громадные, уродливые монстры, в которых не хочется жить и даже приближаться к ним страшно и противно. Технические возможности человечества увеличиваются, а создать что-то отдалённо напоминающее то, что создавали вручную, - не получается.

Чуть дальше – знаменитый Старый мост, или Золотой, где множество ювелирных лавок. В далёкие времена там торговали мясники: Флоренция славилась мясом, да и сейчас главным местным блюдом считается бифштекс с кровью по-флорентийски. И золото, и мясо – наследие этрусков, что жили тут ещё до римлян. Мои тётушки нацелились на то, и на другое. Особенно на ювелирку: любят они это дело, а итальянские изделия лидируют с большим отрывом. Возвращаются наши тётушки, посверкивая свежекупленными браслетами и цепочками. Вообще, достопримечательности их интересуют скорее как приятный фон для шопинга. Они обожают и продавать, и покупать: это, вероятно, две стороны одной медали. Завтра намечается поездка в аутлет, где они будут покупать, покупать, покупать. Они обожают модную одежду, часто её меняют; 20 кг лишнего веса, которые есть почти у каждой, их не смущают. Впрочем, есть такие, что намереваются ехать по собственному почину в Бари, где мощи Николая Чудотворца. Это часов шесть на поезде в одну сторону, однако есть желающие.

ОТКУДА РАСТЁТ ИТАЛЬЯНСКОЕ КАЧЕСТВО?

Приближаемся к Галерее Уффици. По пути – суровый средневековый дворец. Теперь здесь бутик Salvatore Ferragamo. В подвале – музей истории компании. Говорят, там показывают фильм, как этот самый Salvatore обувал голливудских звёзд. Вокруг много дворцов знати Возрождения. Любопытно: когда-то в этих дворцах жили сильные мира сего – герцоги и князья – те самые, о которых и для которых писал Макиавелли свой знаменитый трактат « Il Principe”. Сегодня эти палаццо заселили нынешние хозяева жизни – престижные бренды. Не сами бренды, конечно, правят жизненный бал, они лишь инструмент в руках тех, кто держит в повиновении массы мелких людишек (во времена Медичи их называли popolo minuto). Держит, используя не прямой нажим, как при феодализме, не экономическое принуждение, как при капитализме, а – принуждение психическое, незаметное обольщение – как в нашу эпоху постмодерна. Бренд – это воплощение престижа, а тот, кто нынче управляет престижем, тот владеет миром – через умы этого самого popolo minuto. Так что всё логично, налицо преемственность поколений хозяев жизни.

Бренд сегодня – это всё. В старину мастер делал хорошие, отличные, замечательные, самые лучшие в мире изделия – и его марка становилась знаменитой и любимой. Сегодня – всё наоборот. Раскручивается бренд, а дальше под этой – раскрученной – маркой может прокатить ВСЁ. Если кому-то не нравится какое-нибудь изделие высокой марки – это его проблема, он и сам как-то стыдится признаться, что не видит в брендированной вещи ничего особенного, а если честно – дрянь собачья. Он эти мысли держит при себе – как посетитель выставки современной живописи. Ему не нравится, но вдруг подумают, что он лох и не понимает? И вообще он слаще репы ничего не пробовал и дальше Свиблова не ездил (это так подумать могут). Ну и приходится любить Пикассо, когда на самом деле нравится Репин. Та же история с брендами.

Бренд среди вещей – это что-то вроде звёзд среди людей. Тем и другим надо быть просто раскрученными и вовсе не требуется обладать какими-то полезными свойствами. Брендовая сумка совершенно не обязана быть удобной и эстетичной – равно как певица-звезда совершенно не обязана уметь петь.

Находящаяся среди нас владелица турфирмы (она всегда нас сопровождает как важного клиента – ввиду многочисленности путешественников – 80 человек), так вот эта дама, преданная любительница шопинга, при мне купила комплект Marina Rinaldi – в бутике, дорогом, в историческом центре - всё честь по чести. Берёт она одни брюки – молния расползается в руках. Ну, ладно – бывает. Берёт вторые – та же история. Наконец, третьи – и опять! Я бы плюнула и ушла, но владелице турфирмы, знать, очень приглянулись те зелёные шелковистые штаны, и она согласилась, что бутик вошьёт новую молнию, а она зайдёт за своей покупкой на следующий день. Так всё и получилось: молнию вшили, но не брендовую, а no name.

А что удивляться? Деньги сегодня вкладываются в раскрутку брендов, а до качества самого товара – руки почасту не доходят. Да и клепают всё это добро часто на одной китайской фабрике вместе с самыми рядовыми товарами. Но если даже шьют в Италии (это предмет особой гордости торговца: полностью made in Italy!), компоненты – все из Китая. Я не говорю, что всё китайское – плохо, вовсе нет, но ожидать от китайцев традиционного итальянского качества было бы, прямо сказать, нереалистично. Ну и обходятся тем, что Бог даст. Влияния на тамошних производителей молний они не имеют; они их, скорее всего, и не знают. P1030781

Производство всё чаще оказывается докучным придатком к бренду. Раньше реклама была дополнением к физической реальности. Сегодня физическая реальность – дополнение к глобальной рекламе.

Вообще, глобализация, думается мне, сыграет над итальянским народом злую шутку. Италия теряет себя – свой неповторимый артистизм во всём, изобретательность, творческий дух, любовь к красоте и умение её создавать. Это умение проявляется далеко не только в дизайне: итальянцы - хорошие инженеры-изобретатели, умеют что-нибудь измыслить там, где немец скажет: это невозможно. И всё это как-то слабнет, промышленные предприятия испытывают громадные трудности, ремёсла, которыми знаменита Италия с незапамятных времён, - угасают. Происходит глобальная нивелировка всего и вся: вместо чудных итальянских изделий всё чаще видишь китайскую фабричную дешёвку. Предметы теряют свою душу: ими можно пользоваться, но ими не хочется любоваться, вертеть в руках, гладить… Если так пойдёт дело – Италия в перспективе превратится в среднеразвитую провинциальную страну.

Нельзя сказать, чтобы это не понимали и не пытались сопротивляться. Сегодня наряду с утеканием промышленности в Китай есть и обратный процесс – возвращение из Китая. Чаще всего не солоно хлебавши. Почему возвращаются? Не получается удерживать сносное качество изделий. Почему кому-то удаётся, а кому-то нет? На этот вопрос ответил наш итальянский поставщик. Удаётся крупным корпорациям, у которых имеется подробнейшая роспись всех техпроцессов буквально по движениям и – главное – есть умелые и непреклонные надсмотрщики. На небольших итальянских фабриках нет ни первого, ни второго. Они критическим образом зависят от качества труда, от общей технологической культуры работника. Положим, итальянская швея шьёт ровно – это для неё необсуждаемая норма, а вот иная какая – вовсе не обязательно. Её нужно долго инструктировать, стоять у неё над душой, бить по голове, но и в этом случае не факт, что она будет шить так же ровно, когда надсмотрщик выйдет за дверь. И так во всём. Итальянское качество базируется на такой порою неуловимой, эфемерной, но вполне реально существующей вещи, как чувство гармонии, красоты. Я много раз бывала на итальянских предприятиях разных отраслей, и повсюду меня удивляли не чудеса техники (их часто и не было), а такое непредставимое у нас дело: идёт простой рабочий по цеху, видит рамочка с объявлением покосилась – он возьмёт и походя поправит. И не потому поправит, что у него есть какие-то там акции предприятия или ему выдадут премию: просто режет ему глаз всё кривое, уродливое, негармоничное. Именно на этом свойстве работника базируется качество made in Italy.

При советской власти многократно предпринимались попытки наладить производство одежды-обуви силами итальянцев, и мне привелось в этом участвовать. Вероятно, руководящие товарищи, принимающие решения, вызывали каких-нибудь деятелей из министерства лёгкой промышленности, из соответствующего НИИ и спрашивали строго: кто номер один в мире по производству всяких там шмоток, чтобы уж наделать их и дать советскому народу вдоволь, чтоб закрыть наконец вопрос. Ну, им отвечали: итальянцы. Руководящие товарищи велели обратиться к итальянцам, и к ним, в самом деле, обращались: в брежневские времена денежки на это водились. Покупались целые фабрики, с оборудованием, с инструкторами и всем прочим ноу-хау. Помню, на излёте советской власти одновременно проектировались и строились три (!!!) больших кожевенных фабрики + три обувных – в Гатово (Белоруссия), в Тольятти и где-то ещё, кажется, в Рязани. Это было не завершено ввиду окончания советской власти, а итальянский партнёр обанкротился. Но действовали, надо признать, с революционным размахом. Я уж не говорю о мелочах – вроде реконструкции Парижской Коммуны.

Все известные мне попытки пересадить итальянское качество потребительских товаров на русскую почву (их было множество) – блистательно проваливались. То есть нечто выпускалось, конечно, но итальянского качества - не получалось, хоть тресни. Сначала, когда на предприятии находились итальянские инструкторы, - ещё так-сяк, а потом, когда инструкторы уезжали, русский акцент становился всё заметнее, затем он брал верх, а потом ничего кроме акцента не оставалось. Помню, в 1988 г. такое дело было на фабрике «Женская мода», что вблизи метро Бауманская. Огромная такая фабрика. Так там даже специально брали выпуск ПТУ, чтобы эти девчонки не имели дурного совкового опыта, а приучались работать с нуля так, как учат итальянцы. Но – не вышло. Не переняли ноу-хау. Собственно, никакого особого ноу-хау у итальянцев, по существу дела, и не было: только любовь к своему делу и какой-то генетический эстетизм. А его – как передать?

Сегодня такая же история – в Белоруссии. Я иногда захожу в магазинчик сумок, что вблизи моего московского офиса. Там продают сумки из Белоруссии, сработанные на белорусско-итальянском совместном предприятии. Вроде и ничего себе: натуральная кожа, цена не запредельная, но… Я там ничего ни разу не купила.
рысь

ЧТО НАМ ДАЛА ОТКРЫТОСТЬ ЗАПАДУ? Юбилейное

Помню, в приснопамятную брежневскую эпоху все года были юбилейными. Гремучими празднествами, надо полагать, пытались взбодрить народ и развеять серость жизни. Стилистика нынешней жизни – при всём внешнем различии – всё больше напоминает тот маразматический застой. По существу дела, мы живём во второй серии Застоя, на более низком витке спирали деградации. Вот и олимпиада с универсиадой очень кстати подоспели, все они явления этого ряда. Не говоря уж об историческом параде 7-го ноября – параде в память парада. Это вообще апофеоз нео-застоя. Парад в память парада – это проявление выдающейся идейной пустоты, просто вакуума какого-то. Правда, может, из сгущения вакуума что-то родится? Вот у меня родилась идея. Юбилейная.

В будущем году мы отметим юбилей – 25-летие … как бы это получше назвать? Назовём по-горбачёвски Вхождения в европейский дом. Можно даже торжественней – Введения совков во храм европейского просвещения. Попросту говоря, 25 лет назад началась массовая и беспрепятственная езда тогда ещё советских людей за границу. Точно помню: началось это в 1989 г. Вышло какое-то послабление, отменили т.н. выездные визы, стали выдавать желающим загранпаспорта – ну народ и потянулся. Сперва-то больше по приглашениям. Вдруг у всех обнаружились какие-то родственники за границей из эмигрантов чуть не послереволюционной волны; одноклассница, вышедшая замуж за итальянца; какие-то евреи, отбывшие по диссидентской части… Всё шло в ход, чтобы наконец осуществить вековечную мечту советского человека – съездить за границу. И даже не просто за абы какую границу – в Болгарии, Индии или Бангладеш-то кое-кто и прежде бывал – а в КАПСТРАНУ – во Францию там, или в Италию, или в ФРГ. Вспомнилось. Слякотным полузимним-полувесенним днём в подземном переходе под Садовым кольцом повстречала женщину, с которой мимолётно контактировала по работе. Я, собственно, по близорукости и дурной зрительной памяти её не узнала, но меня удивило сияющее, вознесённое какое-то лицо гражданки, идущей навстречу, и оказалась: та самая. «А я! Съездила! В Италию!», - доложила она. Оказалось, только что вернулась от подруги, у которой была по приглашению. Помню свою мысль: «А я-то что же?» Но, начиная с 91-го, я тоже стала регулярно ездить. И это как-то очень быстро перестало быть редкостью и соответственно ценностью. Впрочем, как сказать… Продавцы-консультанты моей компании и в наши дни необычайно ценят заграничные вояжи, которые мы устраиваем победителям соревнования на лучшие продажи. Ценный подарок такой же стоимости менее ценим и желанен. Притом важно именно за границу, а не просто в путешествие. Я как-то предложила поехать на Байкал или по Енисею, или на теплоходе по каналам в Петербург, на Кижи – не хотят: заграница – это всё-таки заграница. Оно и понятно: большинство наших продавцов – люди среднего и старшего возраста, советской формации.

КАК ЭТО БЫЛО

А в советское время, в эпоху Застоя, посещение Западной Европы или США, всё равно в каком качестве, было свидетельством жизненной состоятельности. «Из загарниц не вылазит», - такая была в те времена была восхищённо-завистливая похвала удачливому карьеристу. Работать сколь угодно мелким служащим в МИДе (хуже – во Внешторге) означало, как выражаются итальянцы, прикоснуться к звёздам. В наши дни, бывая изредка в мидовской высотке на Смоленской, где всё пристойно отремонтировано, а в полуподвале (всё для блага человека!) устроен базарчик, где можно купить массу полезного: от белорусских недорогих штиблет до развесных солений и детских книжек, - так вот прогуливаясь по этому базарчику, я неизменно поражаюсь прихотливости фортуны: вот сюда, в это здание, люди когда-то мечтали попасть, как истинноверующий в рай.

Я же в начале 80-х недолго служила во Внешторге. Там народ не работал и не жил – он ждал. Ждал поездки в т.н. «длительную командировку» - на несколько лет за границу. «Х. уехал в длительную командировку во Францию». – «А сколько он ждал?» - этот речевой оборот я услышала только поступив туда. А услышав – была сильно впечатлена. Что ж выходит: живя здесь, можно только ждать, ждать настоящей жизни, которая начнётся там? А потом, довольно скоро, мне стало противно. Наверное, я не умею ждать. Да и впрямь не умею, это мой большой недостаток: не умею работать на будущее, вернее, делать что-то отвратительное в настоящем в расчёте на будущее воздаяние; в этом моя слабость. Но речь не обо мне, это так, проходное замечание.

В романе Юрия Трифонова «Старик», очень модном в 70-е-89-е годы и, считалось, очень смелом, был персонаж, впрочем, второстепенный, – работник Внешторга, карьерист. Этот герой ценой адских интриг и хитростей добивается длительной командировки в Мексику. И лететь ему придётся через Париж, и он сможет там задержаться дня на два – вот оно советское счастье!

Люди попроще – всякие там моряки загранплавания, дальнобойщики, стюардессы – те рвались на Запад за шмотками: и самим приодеться-приобуться, и, главное, привезти и толкнуть. Эти люди имели прямой взгляд на вещи и понятные цели. Интеллигенты сами себе в таких простых желаниях не признавались. Обычно они считали, что хотят увидеть своими глазами то, о чём они лишь только читали, походить по святым камням Европы, поговорить (кто умел) на иностранном языке…

Да и вообще, как мне, европейски образованному интеллектуалу, прилежному читателю журнала «Иностранная литература», не ездить в Париж и в Рим? В конце концов, поездка за границу – это духовный и интеллектуальный рост, а я хочу расти, чёрт побери! А мне не дают проклятые большевики. И вообще я хочу везде бывать, я хочу видеть мир! Это ощущение выразил Евтушенко в известном стихотворении:
Границы мне мешают...
Мне неловко
не знать Буэнос-Айреса,
Нью-Йорка.
Хочу шататься, сколько надо, Лондоном,
со всеми говорить -
пускай на ломаном.
Мальчишкой,
на автобусе повисшим,
Хочу проехать утренним Парижем!

На самом деле, это, конечно, интеллигентский самоблеф (словцо, придуманное замечательным знатоком застойной интеллигенции Юрием Трифоновым). Никто не беспокоился, что он не был на Байкале или даже вообще в Сибири (вот я лично – не была). Что не был на Памире или на Алтае. А также не работал на стройке, не служил в армии и уж тем более не участвовал в боевых действиях.
А ведь всё перечисленное – очень расширяет сознание и способствует культурному и духовному росту. Духовно и информационно обогащает всё: работа в стройотряде и служба в армии. Посещение российский городов и весей. Менее всего духовно обогащает туризм, более всего – работа, живое участие в жизни.
Но не нужно нам такого роста! Своя страна – это фи… нам подавай Париж – «отечество мысли и воображения».

Для тех, кто не протырился за границу, был импорт. Сегодня к слову «импорт» возвратилось его исконное и свойственное другим языкам значение: ввоз товаров из-за границы, т.е. это отглагольное существительное. В Советском Союзе брежневской поры это слово означало не действие по ввозу товаров, а сами товары – дивные, сияющие, желанные, нездешние, как перо Жар-птицы. Импорт, дивный импорт! Более мечта, чем реальность, потому что в реальности западных потребительских товаров было в обиходе очень мало. Их надо было не покупать, а – доставать. Но, следует заметить, те, которые всё-таки доходили до наших палестин, были очень высокого качества. Иногда попадавшиеся итальянские туфли, одежда – всё очень хорошее. Забавно, что мой отец рассказывал, как в 60-х годах он нередко покупал итальянские ботинки в универмаге в посёлке, где я сейчас живу (универмаг жив и поныне): какое-то количество этих ботинок туда привозили, а селяне их не ценили. Много лет спустя для меня было своеобразным открытием, что в Италии встречается и дрянноватая одежонка.

Были и валютные магазины «Берёзка», теоретически для загранработников (тоже термин той поры), которые там заработали валюту. Но иностранные деньги ввозить было нельзя, и их меняли на т.н. чеки, а на чеки уже покупали. Чеки на чёрном рынке шли один к двум. То есть товары, недешёвые сами по себе, оказывались неимоверно дорогими. Но покупатели находились.

У советского обывателя прочно укоренился в сознании образ достойной и счастливой жизни: это жизнь в окружении импорта. В 1987 г. вошла в моду тема валютных проституток: чуть позже был фильм «Интердевочка», была и повесть, по которой он был снят, где шлюхи изображались с любовью и пониманием, как жертвы бесчеловечного режима, отгородившего страждущих граждан от жизненно необходимого им импорта. Вообще, о проститутках стало модно писать, изучать их жизнь. Помню, описание квартиры одной из них: там нет ни одной советской вещи – завистливо доносит журналист. Такой был идеал жизни. Возник-то он значительно раньше, но Гласность дозволила об этом громко говорить.

Простые люди хранили какие-то заграничные безделушки, даже банки-бутылки. Помню, когда-то мне подарили бутыль amaretto di Saronno. Дивный, как казалось тогда, напиток, циничные люди называли его «бабоукладчик», и не зря, вероятно, называли. Потом, через много лет, уже в новое время, привелось мне опять попробовать это самое амаретто: неимоверная дрянь, подслащённая парфюмерия. Потом ещё был какой-то ликёр, забыла название: сгущёнка, растворённая в самогоне. Но это сейчас, а тогда… Это был дивный вкус недоступной жизни. И с этим нелепым напитком было принято как-то особым образом носиться. А ту бутыль я сберегла и хранила в ней подсолнечное масло. Я жила тогда в районе Арбата и ходила в Смоленский гастроном, а там стоял автомат, который за 50 коп. наливал в подставленную бутылку порцию подсолнечного масла – видимо, пол-литра, т.к. вряд ли бутыль из-под амаретто была литровая.

Ну а кому не досталось дивного напитка – хоть кофеёчку выпить в отстроенном на рубеже 70-х и 80-х годов Центре Международной Торговли на Красной Пресне, где бесшумно ходит стеклянный лифт и воткнуты настоящие берёзки а la russe c пластмассовыми листочками. Зайти туда просто так, с улицы, не дозволялось, только по делу: на встречу какую-нибудь или на семинар. И вот тут-то иностранцы или какие-нибудь там руководящие товарищи непременно приглашали испить кофеёчка – и это был не просто пустяковый эпизод, а выражение сопричастности высшей жизни.

Такова была атмосфера, этим дышали. Потому меня абсолютно не удивляет, что мы с радостным гиканьем открылись Западу. Потом оказалось – сдались. Но тогда об этом никто не думал. О чём думал? О том, что мы наконец соединимся с вожделенным – с поездками, шмотками, импортом. С «отечеством мысли и воображения». Именно в силу распространённости такого образа мысли, точнее даже сказать – образа чувствования, потому что мысли-то во всём этом было – с гулькин нос, так вот в силу этого никто не только не оказал ни малейшего сопротивления, но и, напротив, радостно приветствовал сдачу всех позиций. Мы радовались буквально всему: распаду СССР – рухнула тюрьма народов; закрытию предприятий – всё равно они ничего пристойного выпускать не могут, так хоть дымить перестанут; разложению армии – теперь не смогут насаждать совок по всему свету; распаду НИИ – наконец разгонят этих бездельников и они наконец займутся делом, а самые умные уедут на Запад; разложению колхозов-совхозов – пускай их сдохнут – свободные фермеры всех накормят. Все эти мелкие неприятности искупало одно – воссоединение с Западом.

С.Г. Кара-Мурза, которого я чрезвычайно уважаю, прилежный исследователь этого исторического феномена – распада огромной страны «на ровном месте», говорит о манипуляции сознанием, о хитрой деятельности спецслужб – всё это так. Но будучи прав в деталях, он заблуждается в чём-то общем и главном. А главное состоит в том, что ВСЕ МЫ, образованные и полуобразованные, совершили предательство – переход на сторону противника. Но мы – субъективно – не ощущали это как предательство, а ощущали как воссоединение с некой высшей жизнью и даже с высшей правдой, которую мы любили и которой восхищались. Именно так объясняется то, перед чем умный и эрудированный Кара-Мурза останавливается в полном недоумении: интеллигенты, которые по идее должны что-то соображать, не просто допускали, но требовали реформ, которые с неизбежностью должны были привести их к нищете - привели, но они всё-таки продолжают страстно любить Запад и оправдывать его во всём. У меня есть приятельница, учительница-пенсионерка, которая всегда защищает Америку с таким пылом, словно находится на окладе у Госдепа.

Словом, ЭТО случилось. Мы упали в объятья Запада, мы открылись ему, невзирая на издержки. Советские мечты стали явью.
ВСЕ вещи у нас теперь - импорт. Ну, за малым исключением. Российские товары – теперь это некая экзотика, как прежде импортные, у нас на районе даже выставки проводят – российских товаров. Ездить можно теперь куда хочешь, плати только денежки. Можно поехать пожить ТАМ. А потом вернуться. А можно и остаться, особенно если есть московская дорогая квартира, которую можно сдать. Не о том ли мечталось?

Так вот мне и хочется поразмышлять о том, что мы приобрели и что утратили, открывшись Западу. Так что всё сказанное выше – это, так сказать, присказка: сказка будет дальше. Ещё любопытный поворот темы обнаружила я. Очень многое из того, что мы видим сегодня, было и сто лет назад, и умно обсуждалось. Вообще, нынешнее время имеет пугающее сходство с событиями столетней давности. Даже не с событиями, а с общим стилем, нравами, вопросами и недоумениями. Об этом – в следующих постах.
рысь

ПОД ПАЛЬМАМИ БРАЗИЛИИ - ч.1

Как это ведётся уже несколько лет, в октябре мы примерно с восьмьюдесятью лучшими продавцами выезжаем в премиальную поездку в какую-нибудь экзотическую страну. На этот раз мы в Бразилии, в Рио де Жанейро. Перелёт тяжеловатый, но сносный, хотя и с пересадкой в Амстердаме.

Удивительные происходят в жизни события. Когда-то, бесконечно давно, я учила португальский, и первое предложение в учебнике былo: «O Rio de Janero e una cidade brasileira. – Рио де Жанейро – бразильский город». Тогда, помнится, подумалось: «Попаду ли я когда-нибудь в Рио де Жанейро?» И вот на склоне жизни – попала. И расхаживаю тут в белых штанах, как мечталось Остапу Бендеру. А вот португальский – забыла. А ведь когда-то знала, даже книжку перевела, даже две, вторая, правда, маленькая – детская сказочка, недавно её нашла. Потом за компанию с сыном учила испанский, и он вытеснил из моего сознания португальский. В результате в голове у меня возник «суржик» - смесь испанского с португальским. (Суржиком называют специфический русско-украинский диалект, на котором «размовляют» на восточной Украине, в частности, в деревнях в Запорожской области – в городе-то говорят на нормальном русском). Но, в общем, суржик им вполне внятен: большинство понимает и испанский. А вот английский – только в гостиницах.

Поселились в отеле на набережной с видом на океан, называется Windsor Atlantica, самое высокое здание на набережной. Я лично на 31-м этаже, видно отсюда далеко на море и на горы. Это настоящие 5 звёзд: один вестибюль чего стоит! Он каждой своей деталью выражает покой и солидность чисто колониального стиля. Словно в мексиканский сериал попадаешь.

ПРО ЕДУ
Замечательная еда на завтрак и на ужин (мы расщедрились и оплатили нашим тётушкам ещё и ужин), дивные фрукты, как это принято в Латинской Америке. Очень хороши молочные продукты, в частности, творог, да и просто молоко. Ну и говядина, конечно, тоже замечательная, это их конёк. Сходили узким кругом в ресторан на набережной, где можно есть, сколько влезет, предварительно выбрав мясо или рыбу. Мы выбрали рыбу и наелись до полного изнеможения.

Здесь предупреждают: ничего не оставлять на тарелках, т.е. брать понемножку, потом, если надо, добавлять. Выбрасывание еды воспринимается обслуживающим персоналом как оскорбление. Видимо, недоеденное они забирают себе. Говорят, еда тут недешёвая, наша гидша, приехавшая сюда из Казахстана, говорит, что всё жутко дорого: батон хлеба – 4 американских доллара. Честно говоря, странно, надо проверить. По магазинам я ещё не ходила.

ПРО ПЛЯЖ
Пляж огромный и песчаный, но песок не такой белый, как на Кубе, а желтоватый. Пляж очень ухоженный: его постоянно чистят, имеются туалеты и камеры хранения. Пляжи все муниципальные, отелям принадлежат только зонтики, на которых написано название отеля.

Есть какая-то служба спасения на водах, чей штандарт развивается на ветру. Она же оповещает, что ввиду волнения опасно купаться. Волны, в самом деле, большие, но многие курортники залезают, чтобы попрыгать в волнах. Я ограничилась прогулкой в полосе прибоя. Вода прохладная: ещё весна. Градусов, наверное, двадцать.

Народа немало: играют в пляжный волейбол, во что-то с ракетками, строят бесконечные замки из песка. Любопытно, что если замок высох, он не рассыпается, а так и стоит. Один искусно сделанный замок красуется у края пляжа, рядом с пешеходной дорожкой.

ПРО ДЕТЕЙ
Невероятное количество детей. Их вообще тут немеряно: три на семью – это необходимый минимум, а так – и шесть, и больше. Детей много и у бедных, и у богатых. Мы ездили на водопады на границе с Аргентиной и останавливались в гостинице при термальных источниках, по-нашему это назвали бы домом отдыха. Так там мелкота просто клубится, в бассейне её как словно рыб на рыбьей ферме. (Когда я работала на итальянской фирме, мы продавали технологию сверхинтенсивного разведения рыбы в бассейнах: так вот вид малышни мне это напомнил). А ведь в гостинице при термальном источники, понятно, останавливаются люди выше среднего достатка. Здесь запрещены аборты, так что рожают как Бог даёт. А даёт он щедро. Отсюда энергетика молодого общества. Дети ведь вообще очень энергетичны. Я, помню, приходя в детсад за сыном, любила там постоять, подпитаться этой детской энергией. Ну, и вообще, здесь много молодёжи. Странно: на Кубе норма – один ребёнок, а тут – и шесть нормально. Разумеется, никто с ними не носится, как у нас: сыты – и хорошо. Говорят, население растёт чуть не на 10% в год. Школ не хватает, муниципальные школы плохие, частные – дорогие (700 реалов, т.е. примерно 350 долларов в месяц).

Говорят, 17 млн детей 12-17 лет не ходят в школу. Что делают? Видимо, помогают родителям, подворовывают. Сейчас бастуют учителя и профессора университетов, хотят, как водится, повышения зарплаты и улучшения условий труда. Хотя какие у учителя условия: мел что ли крошится?

Бразильцы как-то умеют жить с детьми. У нас мамашка с одним с ног сбивается, а у них – и три-четыре как-то не лом. Мне кажется, там, где много детей, в обществе поддерживаются какие-то технологии, как с ними управляться. Девушка, имевшая братьев-сестёр, выходя замуж, уже опытная мамашка. А у нас опытных родителей нет вообще: один-два – это не опыт. Потом при большом количестве детей понижается уровень тревожности. А при наших единственных «кровиночках» мы только и делаем, что переживаем. Одноклассницу моей дочки, её подружку, мама не пускает к нам в гости, потому что это далеко и опасно: она её вообще никуда не пускает. Потом бесконечные переживания о поступлении туда и сюда, об образовании, о будущем… Сами невротики и растим невротиков, ещё бОльших, чем сами.


ПРО ЖИЛЬЁ
В Бразилии всё проще. Слышала от местных, что множество детей вообще не учитывается, говорят чуть не 10%. Так и живут без документов. Можно в это поверить, когда увидишь районы трущоб, называемый в Латинской Америке фавеллами. Каждый большой город в Латинской Америке окружён такими кварталами, они даже стали своеобразной достопримечательностью: есть открытки с ними, даже живописные полотна, которыми торгуют на набережной, наряду с океаном и пальмами иногда изображают фавеллы. Я видела такие кварталы в Перу: это часто просто шалаши из коробок из всяких подручных материалов, покрытые полиэтиленом. В Рио де Жанейро фавеллы посолиднее – из тонких бетонных плит. Говорят, их продавали жителям по себестоимости, и они сами строили более-менее приличные дома, но потом многочисленные надстройки и пристройки превратили эти поселения в шанхай, говоря по-нашему. Но нам трудно представить такой уровень скученности. Сходить туда было бы занятно, но после того как нескольких наших ограбили в двух шагах от респектабельной набережной, это мимолётное желание у меня напрочь отпало. Живут в фавеллах не обитатели дна, а, в общем-то, нормальные труженики: рабочие, мелкие торговцы, гостиничная обслуга. Там, говорят, есть канализация, водопровод. При жуткой скученности вроде бы нет эпидемий. Широко практикуются прививки, они бесплатны, при том что медицина платная: надо покупать страховку; реклама страховки висит по городу.

Богатые люди живут в квартирах. Дома не красивые, архитектуры никакой, вроде наших панелек брежневского периода; сейчас в Москве и области строят понаряднее. При этом цены аховые. Говорят, купить квартиру на набережной, около нашей гостиницы стОт около 3 млн. Долларов США. Снять – 5 тыс – в месяц. У нас в Москве я недавно видела квартиру за три миллиона, но там дом был всё-таки попрезентабельнее. Так что богачи в Рио – водятся. Наверное, это они выгуливают разнообразных и многочисленных собачек по набережной. Собачки ухоженные, хозяева несут пакетик, куда собирают собачкины изделия. Бедные собачки, им приходится гулять по асфальту, а не по травке, не по лесу, не по снегу. Как повезло моему Волчку, который целыми днями может бегать по траве, по опавшим листьям, по протоптанной им же дорожке вдоль забора…

Красивые дома колониального периода встречаются крайне редко. Гидша говорила, что их пытаются реставрировать, но это очень дорого. Это, конечно, не Гавана, где таких домов – бездна. Но как они обшарпаны, эти осколки колониализма! Ничего не попишешь: для красивой архитектуры нужны богатые люди. И не просто богатые, а по-феодальному богатые, чтобы была ещё и масса челяди для обслуживания всей этой нефункциональной красоты. Гуляя по набережной заглядывала в окна. В одном увидела картины в помпезных рамах на стене, красивые, наверное. Любопытно было бы попасть в гости к местным, это всегда интересно за границей, но обзавестись знакомыми за столь короткий срок вряд ли удастся.
рысь

ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН НА КИПРСКОМ ПЛЯЖЕ

Как хорошо на Кипре! Абсолютно пассивный отдых – как я люблю. Я терпеть не могу отдыха активного, по-моему, это оксюморон – активный отдых. Если активничать – так уж активничать по делу, а отдыхать – так отдыхать. Вот я и отдыхаю. Передвигаюсь по треугольнику: пляж – магазин – дом. Сторона треугольника – метров двести. Народу немного. Готовлю я мало, наедаемся, странным образом, арбузом: он очень сытный. Вчера муж приволок 18-килограммовый арбуз. Ну и местный хлеб пита, поджаренный в тостере, тоже очень вкусный. Плюс сыр халолуми и местный густой йогурт, продаваемый в литровом ведре. Хорошо!

Из двигательной активности – плаваю к буйку и обратно, а по вечерам ходим по окрестным холмам. Там очень приятный воздух: море + что-то сухое, скошенное. Вспаханное поле ярко-рыжего цвета. По обочине дороги – шарообразные сухие колючки, напоминающие антенны. Только стемнеет – вылетают летучие мыши. Муж купил браслет, который ему сообщает буквально всё: сколько он спал, сколько км прошёл, с какой скоростью, сколько калорий потерял и ещё массу подобной муры. Наверное, такой надевают на содержащихся под домашним арестом. Браслет сказал, что по нашему обычному маршруту мы проходим 4 км 800 м.

А сегодня мы начали новое развлечение – чтение вслух Евгения Онегина. Я никогда во взрослом возрасте его не перечитывала. Любопытно было, какое впечатление это произведёт. Сразу скажу – впечатление поразительной актуальности. Не любовный сюжет, конечно: он наименее интересен. Поразительно актуален сам герой – Лишний Человек. Это, наверное, вечный русский тип. И понимаешь это, конечно, не в 8-м классе, а пожив, покрутившись меж людьми…

Мне кажется, русский человек, если он обеспечен материально и предоставлен самому себе (т.е. его не ЗАСТАВЛЯЮТ что-то полезное делать), немедленно превращается в лишнего человека, «умную ненужность», как определил Онегина, кажется, Белинский (это определение заблудилось в голове со школы). Дворяне в онегинские времена имели право не служить государству – по Указу о вольности дворянской. И они широко этой «вольностью» воспользовались. Но дворяне были большими и малыми землевладельцами – значит, выражаясь современным бюрократическим слогом, товаропроизводителями. Тот самый «простой продукт», о котором Онегин читал у Адама Смита, должны они были производить в своих имениях. И они должны были бы делать это всё лучше, производительнее, вникать в дело, учиться ему. В принципе, их место в народной жизни было понятное и почётное: организаторы народного труда. Но заниматься хозяйственной нудьгой им было лень и неохота: обычно это сбагривалось вороватому управляющему (а все управляющие вороваты, если не контролировать и не вникать в дело – это я знаю по собственному опыту), а сами эти люди развлекались, скучали (что во внешнем выражении – одно и то же), искали великого и достойного их дела, находя его нередко в революции, как декабристы или террористы-народовольцы. Или просто болтались по заграницам, тратя деньги, что заработали им крепостные души.
В блестящей столице иные из них
С ничтожной смешались толпой;
Поветрие моды умчало других
Из родины в мир им чужой.
Там русский от русского края отвык,
Забыл свою веру, забыл свой язык!

Крестьян его бедных наёмник гнетёт,
Он властвует ими один;
Его не пугают роптанья сирот…
Услышит ли их господин?
А если услышит — рукою махнёт…

(Это из стихотворения А.К. Толстого «Пустой дом», которое я очень люблю).


Или просто сидели и ничего не делали. Исключения, конечно, были, но это, главным образом, великие творческие личности: писатели, композиторы. Но талант – вещь редкая, а для повседневной работы годятся и люди самых средних дарований. О простом повседневном труде русский человек вспоминает только в обстоятельствах поистине непреодолимой силы. Если он вполне обеспечен, то он тоскует, ищет чего-то особенного, но делом заняться не пытается.
Книги читает да по свету рыщет

Дела себе исполинское ищет,

Благо наследье богатых отцов

Освободило от малых трудов,

(Это из поэмы Некрасова «Саша» - тоже про лишнего человека).
Притом в ситуации Онегина и ему подобных не требовалось даже выдумывать дело: оно постоянно присутствовало в жизни дворянина, но – не делалось. И это было всегда. Через полвека после Онегина помещик Левин из «Анны Карениной» считался большим оригиналом и чудаком: вообразите, он занимался! Своими! Делами! Определённо, оригинал: думал о надоях, привесах, внесения удобрений.

Именно потому, что образованный класс России не был ориентирован на труд, образовалось такое положение, о котором верно сказал Энгельгардт в своих знаменитых «Письмах из деревни»: беда Росси в том, что те, кто знает, – не работает, а кто работает – ничего не знает. «Зачем из дворян делать мастеровых?» - недоумевал Обломов – последний, самый законченный персонаж из галереи лишних людей.

Прошло двести лет, над страной прогрохотали три революции и две мировые войны, а русский человек работает по-прежнему только в ситуации вынужденности. Если можно обойтись – не работает. Самое неприятное, что именно так поступает высший класс. По психологии высший класс у нас – баре, а не руководители народного труда. Во всех красивых и удобных странах – полно наших соотечественников, прибывших туда на ПМЖ. Они заработали на безбедную жизнь, а раз заработали – чего ж работать? Ясное дело, не за чем. Мой молодой компаньон по одному небольшому бизнесу, мужчина 35 лет, имеет высокую цель: в течение ближайшей пятилетки заработать на жизнь до конца дней, найти наилучшую страну для проживания и никогда! Никогда! Слышите вы? Никогда! Никогда уже больше не работать. Его цель более, чем реальна. Только вот решить, куда ехать – в Италию или в Испанию. Друг уже уехал в Испанию, хочется, чтоб не хуже.

Уже подросло поколение молодёжи, выросшее в условиях совершенной обеспеченности, такой, что работать ради жизни им не требуется. Они и не работают. Сын моей давней компаньонки, ровесник моего сына (мы с ней и познакомились когда-то в роддоме), в настоящее время живёт мирно и интересно, не работая. Он сроду не работал – зачем? Родители его вовсе не баснословно богаты, но на жизнь хватает. Молодой человек пока ищет себя, найдёт, возможно, будет что-то делать, но непременно интересное, яркое, неординарное, а так – лучше дома посидеть. Тем более есть уже семья, ребёнок…

В нашем посёлке живёт в большом и солидном доме одна дама, которой удалось сделать деньги в период первоначального накопления капитала, в лихие 90-е. Сейчас она живёт обеспеченной пенсионеркой, а при ней – два сына. Оба – работой не заморачиваются. Один где-то пытался работать, но дело не пошло: нудьга, рано вставать… Так и сидит.

Активно формируется, да что формируется – сформировался, уже стиль жизни золотой молодёжи – вполне онегинский. Эти люди болтаются по заграницам, живут интересной, насыщенной жизнью, родители – далеко не всегда сильно богатые, но заработавшие на тунеядство молодняка – взирают равнодушно. И то сказать: если целью труда – заработок денег, то чего работать, раз деньги заработаны? Это наш высший класс. Вас всё ещё удивляет, почему дела у нас идут – не ахти?

И вот глядя на наших «новых лишних», на современных Онегиных, добрым словом вспомнишь совковый закон о тунеядстве. Хороший был закон… Без него не получается как-то.

Потом поделюсь новыми впечатлениями о «Евгении Онегине»: мы ведь даже до встречи Онегина с Татьяной не дочитали.
рысь

ЕЗДА В ЗАТИБРЬЕ - часть 1

Начала эти заметки в самолёте, возвращаясь из Рима, где провела неделю с восьмьюдесятью лучшими продавцами – ударницами (и некоторыми ударниками) капиталистического труда.

ЗАГРАНИЦА

Путешествия эти затратны для компании и утомительны по организации, но – действует. Народ реально пашет, чтобы попасть в поездку. Это на самом деле интересно, к тому же для людей «возрастных» (как любят выражаться парикмахерши и косметички) Заграница обладает неким дополнительным флёром. Езда заграницу при советской власти, при которой сформировались наши продавцы, была необсуждаемым символом жизненного успеха. «Из заграниц не вылазит» - завистливая похвала успешному советскому карьеристу. Так что тётушки-продавщицы на это сильно ведутся.

Кстати, вспомнился роман «Старик» Юрия Трифонова, любимого писателя советской интеллигенции. Трифонов с фотографической точностью описывал быт и нравы московской служилой интеллигенции; за эту точность его любили читатели и укоряли литературные критики. Там есть герой – небольшой начальник во Внешторге, упорный карьерист. Так вот он в напряжённой конкурентной борьбе побеждает другого претендента на поездку на несколько лет на работу («в длительную командировку», выражаясь по-внештрговски) в Мексику. В те времена это почиталось непререкаемым благом. Настолько непререкаемым, что это позволяет герою презирать всякую мелюзгу - «замухрышек», как он выражается, из посёлка старых большевиков в Серебряном Бору. Ещё об одном мечтал карьерист: лететь в Мексику через Париж и там на денёк задержаться – вот оно истинное советское счастье брежневской эпохи! Наши продавцы сформировались в ту пору, поэтому поездки за границу, для них по-прежнему – что-то магическое. Хотя по их доходам наши успешные продавцы вполне могут ездить самостоятельно, и некоторые в самом деле ездят. Но тут включаются ещё два «советских» фактора: поразительная любовь к коллективу и столь же поразительное незнание никаких языков, даже числительных ни по-каковски не знают.

Гостиница наша находилась в Трастевере – Затибрье по-русски. Вроде нашего Замоскворечья. Там и памятник стоит писателю ХIX века – певцу Затибрья, вроде нашего Островского – певца Замосковречья. Все достопримечательности – на другой стороне Тибра: Колизей, фонтан Треви, Алтарь Отечества, Ватикан с его собором св. Петра и бесчисленные руины и колонны. Про достопримечательности я, как не великий их любитель, писать не буду – расскажу о том, что не пишут в справочниках.

Затибрье тоже старинный район, хотя и не такой древний, погулять по нему очень приятно. Заглянешь в подворотню, а там мраморная статуя, или фонтан какой встретишь, или симпатичную церковку, изукрашенную мраморной скульптурой – красота. Улица засажена толстенными платанами – достающими до четвёртого, а то и пятого, шестого этажа. Говорят, они тут ещё с XIX века. Наша гостиница помещалась в переулочке, названном улицей Огородов Затибрья: тут в прежнее время выращивали овощи, особенно капусту. Притом не слишком давно росла тут капуста. Был такой довольно известный итальянский писатель (в той мере, в которой вообще итальянский писатель может быть известен) – Альберто Моравиа; так вот у него есть рассказ об огороднике из Затибрья. (По-итальянски рассказ называется “Il mancato lucro” – «Упущенная выгода»; как в русском переводе – не знаю). Действие этих рассказов (это сборник «Римские рассказы») происходит в Риме после войны, в 50-е годы, значит, огороды были исторически недавно. Да, собственно, и в посёлке, где я живу, совсем недавно паслись коровы, только две, но всё-таки; одна принадлежала семье одноклассника моей дочки. А теперь – всё застроили. Вернёмся, впрочем, в Рим. На Огородной улице стоят современные дома, наша гостиница – тоже современная, напротив идёт стройка: строится такой же безликий современный дом, правда, в отличие от Москвы, этажей в нём 6-7, а не 25. У соседнего дома кирпичная облицовка, балконы слегка разномастные, но впечатление сильно улучшают цветы и вьюнки, изобильно оплетающие балконы. Итальянцы балконы не стеклят (хотя и это можно встретить, но очень редко). Для них балкон – это микроскопический садик, где они проводят время тёплыми вечерами. Балкон и изобрели в Риме. Там впервые появились многоквартирные дома – «инсулы» («острова»), этажей на шесть, где был даже водопровод, доходивший, правда, лишь до второго этажа. (Без насоса выше он и не поднимается). Так вот в этих инсулах стали прилаживать что-то вроде ящиков, в которые сажали растения, а потом ящики становились побольше, и на них стало можно даже выходить. Так, гласит предание, возник балкон. Если бы я жила в квартире, я бы не стала стеклить балкон; хлам, обычно там хранимый, лучше просто выбросить, а на балконе развести садик. Но наши граждане настолько привязаны к остеклению балкона, что в новых домах их стали стеклить уже на стадии строительства. И это правильно: жильцы всё равно будут стеклить, так пусть это будет хотя бы однородным.

ГОСТИНИЦА

Гостиница приличная, 4 звезды, просторные номера, мне кажется, даже излишне просторные, столько места не требуется. Оформлено всё в современном авангардно-минималистическом стиле, с большим количеством чёрного цвета. В комнате даже потолок асфальтового цвета и тусклое освещение. Светильники являют собой что-то вытянутое, обёрнутое белой тряпкой, расположенное по стенам. В комнате нет шкафа, зато отгорожен кусок доской, далеко не доходящей до потолка, своего рода ширмой, в результате чего образуется нечто вроде гардеробной. Там можно поставить чемодан, разложить и развесить свои шмотки.

Общественные зоны оформлены в том же стиле: пластиковая мебель, мягкие лавки вместо диванов, стулья, в профиль напоминающие, пардон, мою овчарку, когда она садится по нужде. По стенам развешаны идиотские картины, например, приклеенная рубаха и всё закрашено белым с небольшой позолотой местами; ну или ещё какая-нибудь мазня в этом роде. Подобная «живопись» вызывает во мне неприятное ощущение, что меня держат за идиотку. А может, и держат! Когда-то Валерий Брюсов подшутил над дурой-публикой фразой «О закрой свои бледные ноги!» - и возник стиль символизм. Абстракционизм, тоже так, наверное, возник.

Сколь я понимаю, сегодня в архитектуре свирепствует стиль 50-х годов (к нам он пришёл в 60-е) – конструктивистский минимализм. Странно, из обычных людей он, как правило, никому не нравится (нравится иногда молодым мужчинам), но почему-то считается необходимым. При этом он сегодня лишился своей задачи, ради которой когда-то возник. Тогда, в 50-е, он родился одновременно с массовым строительством народных дешёвых квартир - для зрительного расширения скудного пространства. Это явление, которое у нас выразилось в массовом строительстве пятиэтажек, было во всех странах. Я видела в музее в Швеции образчик минималистской квартиры той поры – просто микроскопическое что-то, наша пятиэтажка – это ещё ничего. Мебель той поры подстраивалась к маленьким комнатам: низкий потолок – низкая мебель, табуретки и лавки вместо стульев и диванов – чтобы взгляд не утыкался в препятствие в виде спинки, картины и зеркала без рам, что-то лёгкое, светленькое… Это вынужденный стиль, стиль бедности. Но когда его используют в больших помещениях … нелепость какая-то. При этом чёрный потолок, зрительно понижающий высоту помещения! Вероятно, это одно из проявлений истощения творческого духа человечества: не появляется новых стилей – только перепевы старых. Та же история – в одёжной моде: стиль сороковых, стиль семидесятых… А сегодняшний-то где стиль?

Называется гостиница Ripa-Roma. Ripa значит на римском диалекте расширение реки. Надо сказать, что к концу пребывания (были мы там долго – аж семь ночей) мы совершенно сроднились с авангардной гостиницей и возвращались в неё, как в дом родной.

Завтра будет продолжение, уже написано.
рысь

"ВЕНЕЦИЯ ВЕСНОЙ" - продолжение

Наше путешествие продолжается. Народ – в восторге. И то сказать – многие вообще впервые за границей. Есть две женщины из закрытого посёлка Лесной. Раньше им, наверное, нельзя было выезжать, а даже теперь к ним нужен специальный пропуск или приглашение что ли… И они ухитряются там активно торговать!

Позавчера по приглашению одного из поставщиков бытовой техники съездили на экскурсию по островам Венецианской лагуны. Сначала ехали на двухэтажном автобусе, куда впритык, но всё-таки все влезли. Я ехала в машине с нашим поставщиком – улыбчивым, всегда весёлым плейбоем лет около пятидесяти с довольно длинными седыми кудрями. Он – владелец производственной компании бытовой техники, но при этом превосходный продавец. Делает потрясающие презентации – нечто феерическое, настоящий спектакль. Оказалось, что в молодости он, собственно, и был продавцом прямых продаж и первые большие деньги сколотил именно на этом, а уж потом открыл свою фабричонку.

Таких персонажей особенно много в области Венето, где промышленность очень развита, но предприятия мелко-средние, больших корпораций нет. Если и есть, то разрослись они опять-таки из мелких семейных. Например, тот же Бенеттон, магазины которого есть везде, и в Москве их несколько. Он разросся до большой корпорации, даже владеет частными дорогами (платными). Занятно, что указатели на его дорогах в таких же цветах, как ценники в магазинах. А когда-то, после войны, начал с вязания свитеров для лыжников, приезжавших в горы кататься. Когда-то, двадцать лет назад, мне рассказывали, что он якобы делал их белыми (белые нитки стоили, якобы, дешевле), а потом красил в яркие цвета, каждый сезон в новые, и это было интересно. Отсюда и его слоган «United colors of Benetton». Впрочем, допускаю, что это просто байка, как и трогательная история о мальчике-сиротке, который ради прокорма мобилизовал на вязание свитеров своих сестрёнок – и так выросла огромная компания. Но такие истории о героях капиталистического труда – нужны, они очень мотивируют. И люди такие – есть, и двадцать лет назад я знала многих из них. Они большие выдумщики, изобретатели, новаторы. При этом очень консервативны в бытовом отношении: хотят жить в родной деревне, говорят на родных диалектах, едят свою народную еду. Собственно, когда-то именно такой тип независимого низового предпринимателя, своими силами создавшего своё дело, завораживал меня и превратил в завзятую либералку и поборницу свободы предпринимательства, фритрейдерства и всех прочих с этим связанных материй.

Мне тогда по наивности казалось: вот наступит капитализм – тогда и у нас появятся тысячи и тысячи таких же бодрых, бойких, независимых и активных. Мне, ввиду ограниченности кругозора и интеллигентских штампов сознания, казалось, что это гады-коммуняки не пускают наш народ к свободному предпринимательству, а пустили бы – мы б тогда… Всего-то и нужно – дать народу вожделенную свободу, - мыслила я, - и всё возникнет само собой. Верно говорят: осторожнее с мечтами – они могут исполниться. Они и исполнились: свобода есть, а приняться за дело и работать так же весело, с выдумкой, с верой, изобретать, пробовать, крепить партнёрские связи – вот этого нет. Почему Джузеппе (так зовут нашего поставщика) это может, а Иван – нет – этот великий секрет «разгадке жизни равносилен». На этом месте кто-нибудь, наверняка, занудит про «нет условий», «нет уверенности, что кто-то не придёт и не отберёт». Это всё чепуха на постном (может быть, даже оливковом) масле! Для того, чтобы человек занялся творческим, созидательным трудом – никаких внешних условий не надо. Это идёт изнутри. Если внутренний движок силён – он сметёт преграды и сам себе создаст условия. Вот мой Джузеппе находится в совсем не привилегированных условиях, по-нашему просто в аховых: с одной стороны – давит дешёвый Китай, с другой – кризис и понижение покупательной способности населения. Но – работает! В большие супермаркеты и магазины бытовой техники ему не пробиться никакими силами: непосильна плата за вход, и требуются предельно дешёвые (китайские) товары. Тогда он сам себе создал рынок прямых продаж: в Италии его пылесосы продаются «от двери к двери», как они выражаются, т.е. на дому. И люди покупают – отчасти потому что товар, в самом деле, лучше, чем то, что продаётся в обычных магазинах, а отчасти потому, что персональная продажа всегда эффективнее.

По дороге Джузеппе развлекал меня рассказами о проезжаемых окрестностях. Многое я знала и раньше, но всё равно приятно. К тому же мне нравится звучание итальянской речи, которое доносится ко мне словно бы из прошлого, как будто из подёрнутой дымкой дали времени.

Говорил, что сейчас происходит активный процесс укрупнения сельских хозяйств. В этой местности, в Венецианской лагуне, ещё в начале 20 века было гнилое малярийное болото. Вспышки эпидемий малярии происходили тут с незапамятных времён. При Муссолини (у-у-у фашист проклятый!) начались активные работы по мелиорации, попросту, по осушению болот. Тогдашние авторитарные режимы, хоть коммунистический, хоть фашистский, были проникнуты пафосом преобразования природы. Помните: «Человек сказал Днепру: / «Я стеной тебя запру./ Ты с вершины будешь прыгать,/ Ты машину будешь двигать». Это из тех времён. Вообще, на крупные работы такого рода способно только государство. Частник этого делать не может и не будет, т.к. прямой прибыли эти работы не дают, да и сконцентрировать потребные ресурсы частник не может. Эти работы дают прибыль, и большую, но – не скоро, в следующих поколениях. Так вот в Италии в те времена, прозванные «чёрным двадцатилетием», в болотах прорыли дренажные каналы, куда ушла вода, и местность осушилась. Ил, который остался от прежних водоёмов, придал почве плодородие. Земли раздавались крестьянам, наделы были маленькие. Там вообще малюсенькие наделы, я когда-то встречала надел в 1 га, на котором хозяин выращивал сахарную свёклу и продавал её соседнему сахарному заводу. (Это было не тут, а в средней Италии). Сегодня маленькие хозяйства нерентабельны. В сельском хозяйстве вообще маленькая добавленная стоимость, так что заработать всерьёз можно только на эффекте масштаба. Поэтому и происходит концентрация хозяйств, оттого и стоят заброшенными старые крестьянские дома. Это результат укрупнения. А снести здание – на это тоже нужны средства, а их всегда в обрез. Некоторые развалины очень живописны: обвиты плющом, проросли деревьями. А вокруг – старательно и аккуратно возделанные поля. Ряды винограда, во главе каждого ряда – розовый куст для привлечения пчёл. Красиво.

А мы – вечно невпопад. Были ведь у нас большие хозяйства! УЖЕ были. Вот и надо было их усовершенствовать. Но тогда все прониклись убеждением, что надо уничтожить колхозы-совхозы, прозванные в передовой перестроечной публицистике «агрогулагом», раздать клочки земли вольным хлебопашцам – и дело пойдёт. Как пойдёт, с каких фигов пойдёт, хочет ли этот самый пахарь оросить пОтом свой клочок земли – никто таких вопросов не задавал. Почему-то укоренилось убеждение, что селянин спит и видит трудиться на своей земле, на себя, передать её детям и внукам и прочие милые интеллигентскому сердцу сентиментальности. Помните: «По-о-оле, русское поле, пусть я давно человек городской…» Во-во, городской. Потому никто даже не поинтересовался мнением самого селянина, его мечтами, стремлениями, трудовой мотивацией. Никто в упор не хотел замечать, что и на Западе при всех его гигантских дотациях сельскому хозяйству дети фермеров в большинстве случаев предпочитают не продолжать отцовский промысел. И понять их можно: любая городская работа – от сих до сих. А крестьянская – без конца и краю, без выходных и проходных. И доходов особых не жди. И сдалась среднему человеку такая жизнь! Тем более, что значительная часть «агрогулага» составляли совхозы, работники которых были исходно наёмными рабочими. Так что ожидать от них порыва к фермерству - чистейшая интеллигентская фантазия. Но тем не менее – разделили. Сейчас эти клочки у нас в Сальской степи снова собираются в крупные хозяйства – иногда арендуются у владельцев, иногда выкупаются. Владельцы их охотно продают. Это обусловлено не идеологией, не философией, а существом дела, хозяйственной пользой. Так происходит и на брегах Дона, и на брегах Адидже, что струится с альпийских ледников.

Ехали мы ехали и доехали до небольшой гавани, а там погрузились на якобы пиратский корабль, с мачтой, правда, без паруса и, естественно, с мотором. На мачте пиратский флаг. Пираты почему-то страшно модны. Пару лет назад мы устраивали поездку по каналу имени Москвы (для всё тех же продавцов) – так там разыгрывали пиратское шоу. А ещё как-то плыли с Кипра в Израиль (это мы своей семьёй) – и там шутейные пираты. Может, заигрывание с пиратами и вызвало из небытия явление пиратства – уже реального? Как знать… В пиратском корабле, на котором мы плыли на этот раз, вся внутренняя и внешняя отделка под старину, довольно элегантно. В ходе путешествия нас непрерывно кормили итальянской едой и развлекали. Тётушки ели непрерывно: фрукты, нарезка ананаса, твёрдый сыр, пармская вяленая ветчина, тоже пармская и тоже вяленая (именно вяленая - не копчёная) колбаса. Вообще, их способность работать челюстями меня потрясала всегда: тут просто нет преград, даже естественных. И выпить они не прочь. Имело колоссальный успех т.н. vino prosecco, местное. Потом неизменные спагетти с вкусной подливкой – всё, как полагается.

Пришвартовались на острове Мурано – в центре стекольного производства. Когда-то, ещё в Средние века, производство стекла было перенесено из Венеции на этот остров, потому что всё время происходили пожары. В самой Венеции осталась одна мастерская, в которой мы уже побывали накануне. В Мурано мастерская побольше, нам прочитали целую лекцию по производстве стекла. Промысел этот, как и все кустарные промыслы в глобализированном мире – загибается. Ровно то же самое происходит и у нас в Гжели или в Гусе Хрустальном, то же в немецком Золингене, и вот в Венеции тоже. В прошлом веке – боже, какая даль времени! – на Мурано было около сотни мастерских, а осталось около тридцати. Выдувать не такие же, но похожие стеклянные изделия настрополились китайцы. У них это выходит хуже, но неподготовленному потребителю – сойдёт. Я-то немножко имею на это глаз, т.к. когда-то давно пыталась продавать у нас изделия из муранского стекла в компании со своей родственницей, но дело не пошло. Не потому, что товар плох, а просто компаньонка моя радикально не хотела работать. Она считала, что быть капиталисткой очень просто: зарегистрируй фирму и ввези товар, а том само пойдёт. Не пошло… Чтоб пошло – толкать нужно.

Рассказали нам, что за все века существования промысла никакого ПТУ или чего-то вроде для подготовки стеклодувов так и не было создано: мастерство передавалось и передаётся строго по наследству. Мальчишек начинают учить отцы в 11 лет (это чисто мужской промысел), а с 14-ти он уже работает. Мастер, который показывал нам свою работу, работает с 14-ти лет. Я отметила, что он какой-то заторможенный, делает всё машинально, словно робот. Совсем не похоже на итальянца. Причину узнал Джузеппе. Он поговорил с ним, пока наши тётушки азартно «скуплялись», как говорят на Украине. Оказывается, через три недели наш мастер лишается работы: мастерская то ли закрывается, то ли радикально сокращается. А это – дело всей жизни. Ему лет 45, значит, проработал он лет тридцать, изучил все тонкости, и вот – всё это никому вроде как не нужно. Это нечто гораздо более драматичное, чем лишиться конторского места. Вообще, я плохо представляю себе, что чувствует человек, увольняемый с единственной в жизни работы, где он проработал тридцать лет. Помню, моя тульская приятельница, досрочно отправленная на пенсию ввиду закрытия военного училища, где она преподавала лет тридцать, сказал фразу, которая меня удивила: «Значит, я тридцать лет работала в месте, которого нет. Вроде как и не работала». Да и практически рассуждая – что он умеет делать, этот муранский мастер? Повсюду в Италии - сплошные увольнения. Есть отчего печалиться. Такие вот дела.

Это – глобализация, интеграция, международное разделение труда, идеальная конкуренция и достижение предельной эффективности, т.е. всё то, чему учат в «Вышке», за честь и достоинство которой недавно вступился в своём «комменте» один из моих читателей. В результате побеждает серая массовая дешёвка. Горы, монбланы дряни. Она действительно побеждает! На всех купленных мною сувенирах (я привожу из каждого места, где бываю, настенную тарелку) стоит надпись: made in P.R.С. Я не сразу врубилась, но быстро сообразила: Китайская Народная Республика. Чтоб не писать одиозное made in China, авось не все сразу сообразят.

А ведь в Италии единственное богатство – творческий дух её народа, его врождённый эстетизм, умение творить красоту. Во всём: в дизайне, в архитектуре, в тех же промыслах. У них чудная керамика. Неужто и она загнётся? А мебель? Многие мебельные производства уже перенесены в Китай. В России уже предлагают экскурсии за итальянской мебелью … в Китай. А качество меж тем падает. А ведь качественная вещь, сработанная с любовью и фантазией, – это объективная ценность. Культурная ценность. И этой ценности становится всё меньше.

После Мурано мы побывали ещё на одном острове - называется остров Св.Франциска в пустыне. Островок совсем маленький, а там небольшой монастырь, где всего 6 человек насельников, францисканцев. Нас встретил монах фра (значит, брат) Роберто. Он напоминал какую-то виденную мною картину монаха-францисканца. Территория монастыря очень ухожена и красива. Это как раз напротив городка Бурано. Фра Роберто рассказал нам о жизни св. Франциска, об истории острова, о чудесах, которые там происходили. Переводить пришлось мне, т.к. привезённый Джузеппе русский, работающий с ним, вероятно, прилично переводит по технике, но на Франциске «сломался».

Потом мы погрузились снова на нашу пиратскую шхуну и отбыли назад. На обратном пути Джузеппе провёл зажигательную презентацию своего нового агрегата и вручил от себя медали лучшим продавцам его товара. Все были в восторге, чокались, фотографировались в обнимку с ним.

Это было позавчера. А вчера была длиннейшая поездка в Верону и на озеро Гарда. Катали на моторной лодочке по озеру, показывали виллы знаменитостей вроде Шумахера и Патрисии Каас. Говорят, что множество вилл принадлежит русским.

По дороге домой я то и дело видела надписи: «Венето – государство» и даже «Венето – нация». Действительно, область Венето – одна из трёх самых богатых областей Италии, её вклад в национальный бюджет – самый большой. И, естественно, возникает желание отделиться, чтобы не кормить южную нищету. Ровно как у нас, когда Солженицын писал, что надо избавиться от «южного подбрюшья». В Италии сепаратистские разговоры тянутся очень давно, ещё в 90-е годы это было, и сейчас всё идёт вполне активно. Вообще, итальянцы всегда ощущали себя довольно сильно ломбардийцами или венецианцами, а уж во вторую очередь итальянцами. Но всё-таки мне кажется, что всерьёз никто отделяться не хочет, хотят просто припугнуть властей предержащих, обратить внимание на проблемы. Но такие игры – очень опасны. Мечта и фантазия может сбыться, как сбылась она у нас. Кто думал в 70-е и даже в 80-е годы, что СССР распадётся? То-то и оно…

Сегодня наиболее культурно озабоченные из нашей делегации поехали за собственные деньги во Флоренцию, а кто попроще – на шопинг. Народ покупает кучу вещей. Они, действительно, дешевле, чем в Москве и вообще в России. Активный шопинг тому же свидетельствует о том, что денежки у наших тётенек водятся. Они и впрямь водятся.

Кстати, мы с дочкой нынешней ночью проспали самое интересное – землетрясение. Эпицентр был довольно далеко, но и у нас, говорят, люстры качались. Впрочем, в номере у нас потолочный светильник, так что при всём желании мы не смогли бы наблюдать качание люстры. Поутру сообщили о четырёх погибших: какой-то навес упал и придавил людей. Потом ещё бомбу взорвали в школе, погибла девочка. Неладно в мире… Пора домой, дома и стены помогают.