Category: россия

Category was added automatically. Read all entries about "россия".

рысь

ОТ МОСКВЫ ДО САМЫХ ДО ОКРАИН

Растёт и хорошеет наша родная столица!

Ну, красоты особой нет (современная архитектура вообще уродлива), но, безусловно, стало принципиально чище и ухоженнее. А какую иллюминацию включают  нашими северными слякотно-промозглыми вечерами!

А уж разрастается Москва подлинно не по дням, а по часам. И  это - вовсе не так радостно и прекрасно, как нас стараются уверить. Ничем не сдерживаемый рост Москвы – это признак цивилизационного упадка. Хотя на вид кажется развитием. Москва разрастается как злокачественная опухоль – за счёт остального организма, питаясь его соками. Москва пухнет, перемалывая подмосковные поля, подминая перелески, делая нерентабельной любую работу, кроме возведения бетонных громад до небес, перемежающихся храмами современного божества – торговыми центрами.

Принято считать, что урбанизация – это процесс объективный, естественный. Конечно, естественный: и злокачественная опухоль – естественный  процесс, куда уж естественней. Говорят: это общемировой тренд. Про мировой тренд  вообще принято говорить в оправдание любого уродства. Ну а раз тренд, то ещё в 2010 г. выдумали: у нас будет двадцать городских аггломераций, а остальное – заброшенная земля, никому не нужная. Terra nullius, nobody’s land. Если что – можно возить туда вахтовиков-рабочих. Гастарбайтеров, вероятно.

Что будет дальше?

Очень вероятно, что на землю без народа придут народы без земли. Но положим, нам удастся благодаря «чудо-оружию», о котором столько разговоров, удержать свою территорию.  

Collapse )
рысь

МОЖНО ЛИ ДЕЛАТЬ "ВЕЧНЫЕ ВЕЩИ"?

На сайте «Завтра» - статья А.Фефелова «Вечные вещи» http://zavtra.ru/blogs/2008-07-3072: «… доминирующий в развитых странах тип производства и потребления является расточительством, непозволительной роскошью для планеты и ведет к экологическому коллапсу». При новой индустриализации, - считает автор, - Россия могла бы начать делать «вечные» вещи, чей срок службы сопоставим с человеческой жизнью. К тому же ремонтопригодные.

Мысль очень правильная. Современный вещный мир – это перемалывание ресурсов планеты, которое множит свалки. В Японии уже есть целый остров, сделанный из мусора; у нас в Подмосковье – скромнее: всего лишь горнолыжный склон «Лисья Гора» - тоже из мусора. Считается экологически ответственным поведением сортировать отходы, но никто не смеет предложить просто меньше их производить, т.е. делать вещи, которые не превращаются в мусор за несколько месяцев.

Когда-то так и было: люди делали «пожизненные» вещи. Я очень люблю бывать в сохранившихся кое-где средневековых городках, наполненных такими вещами: итальянском Орвьето, чешском Крумлове. Тогда не было идеи прогресса, и людям казалось, что жизнь будет вечно такая, как теперь, и бабкиным горшком ещё попользуется внучка, сидя за сработанным дедом столом.

Первые поколения машинной техники делали, исходя из той же идеи вечности. В нашей семье жила зингеровская дореволюционная швейная машинка, прабакина, с тонкой талией и золой росписью, и шила за милую душу. На егорьевском меланжевом комбинате ещё в 60-е годы сохранялись и работали английские станки, установленные вскоре после отмены крепостного права.

В Егорьевске я застала старинные школьные парты; в Москве таких уже не было. С наклонной столешницей, дыркой для чернильницы, поднимающейся крышкой, со скамейкой, жёстко соединённой со столом. Парты были из цельного дерева, покрашенные коричневой масляной краской, а столешница была зелёная. Это было чудесное изобретение, впоследствии забытое: они создавали принудительно правильную посадку при занятиях. Сидеть криво на них было технически невозможно, даже для ног была специальная планочка. И в институте мне повезло: там, в здании XVIII века, сохранились длинные-предлинные столы, выкрашенные чёрной краской, а за ними – длинные-длинные, в целый ряд узкие скамейки; так что я понимаю, что значило ныне ставшее условностью выражение «на студенческой скамье». Возможно, скамейки так и жили тут с XVIII века. А что им сделается? Это современная мебель разваливается «от взгляда», как выражалась моя давняя компаньонка.

Можно ли делать «вечные» вещи? Технически – разумеется. Но чтобы такие вещи стали нормой, потребуется совершить ни много ни мало – революцию. В наименьшей степени промышленную: современная промышленность способна производить любые вещи. Совершить потребуется - социальную, культурную революцию. Быть может, религиозную Реформацию.

Современный капитализм заточен на получение прибыли от сбыты мириадам потребителей. Только непрерывность этого процесса обеспечивает вращение колёс капитализма. А чтобы это происходило, нужно, как минимум, две вещи: 1)чтобы потребитель непрерывно жаждал новых покупок и 2)чтобы себестоимость товаров была как можно ниже. Для первого используется система оболванивания населения через систему образования, СМИ и тотальную рекламу, что превращает взрослых людей в психологических дошколят, непрерывно жаждущих новых игрушек и не имеющих никаких интересов кроме тех, которые полезны хозяевам жизни. Они, хозяева, научились формировать желания, потребности, чувства.

А чтоб вещи были дешевле, постоянно «рубят косты», выражаясь профессиональным жаргоном, т.е непрерывно понижают себестоимость. Что в результате получается товар, живущий «от пятницы до субботы» - оно и лучше: развалится – новый купят.

А теперь вообразите: все товары – долгоживущие. Притом дорогие. Купил холодильник – и на 40 лет свободен. А диван и покупать не надо: от деда остался. И чем же будет жив человек? Тот, что вот ещё вчера жил шопингом единым? О чём он будет думать, мечтать? В чём соревноваться с ближним своим? Потребуется какая-то иная шкала достижений. Сегодня её нет. Сегодня соревнуются в уровне потребления: кто смартфонами меряется, кто дизайном виллы, но площадка одна – потребительская.

Средневековый человек искал спасения для будущей жизни, которая казалась ему единственно подлинной. А жизнь нынешняя – лишь подступом к той. Сегодняшний человек в будущую жизнь верит слабо, потому стремится повеселее и позабористей пожить в настоящей. Чтобы вернуться к долгоживущим вещам, человечеству придётся поднять глаза от корыта и вновь научиться глядеть в небо. Это трудно.

Можно ли провести такую революцию «в отдельно взятой стране»? Не отгородившись от стран безудержного потребительства – нельзя. Потребительство легко, оно базируется на худших сторонах человека, потому всегда будет соблазнительно.

Но перспектива – за долгоживущими вещами и за непотребительскими ценностями. Если человечеству суждено выжить, его ждёт Новое Средневековье, в котором именно так и будет.
рысь

ХОРОШО ЗАБЫТОЕ СТАРОЕ

О том, что надо вернуть в сельскохозяйственное производство простаивающие земли (говорят, их 28 млн га), Президент говорил в Послании Федеральному собранию ещё прошлой зимой. Я писала об этом.

И вот сегодня явлено продолжение темы. ЕР разработала Новый закон «Об обороте земель сельхозназначения», который предполагает изъятие земли у того, кто не ведёт на ней сельского хозяйства в течение трёх лет. Конечно, народ у нас бедовый: будут перепродавать своим людям и тем самым продлевать льготный срок ещё на три года, потом ещё на три, ну а там – либо шах, либо ишак… Всё это так, но всё-таки в возвращении к земельному вопросу я вижу добрый знак. Знак пробуждения. Осмысления того, что мы, собственно, имеем на сегодняшний день и что надо делать. Ведь сколько разных инициатив позабылось, заболталось, погреблось под грудой информационного мусора – а тут нет, вернулись, обсуждают. Значит мало-помалу преодолевается «сон жизни», в котором, по мысли Льва Толстого, живёт большинство людей и в который на протяжении многих лет была, к сожалению, погружена наша государственная мысль. Но сегодня я вижу зримые признаки пробуждения и стремления прямо взглянуть на вещи и понять, что же происходит. (Речь лишь о сельском хозяйстве, о котором могу судить). Мне кажется, к этому нас подталкивают мировые события: надо быть независимыми от импорта по еде. К сожалению, экспорт продовольствия у нас 16 млрд. Долл., а импорт – 26,5.

Так что же происходит в нашем сельском хозяйстве? Об этом говорили сегодня на совещании с Президентом в Тверской области.

Есть ли у нас в сельском хозяйстве успехи? Есть. И рост тоже есть. Этому следует радоваться. Но при этом понимать, что рост этот в значительной степени – восстановительный. Это восстановление после либеральных реформ по прописям Мирового Банка. Те реформы прошли по русской ниве точно Мамай; после таких реформ – войны не нужно. Но силён русский человек и терпелив: жизнь понемногу восстанавливается. Но восстановление ещё далеко не полное. На Московском Экономической Форуме была приведена табличка: на уровне какого года находится наше сельхозпроизводство по разным показателям. Сравниваются показатели 2015 года с аналогичными дореформенными показателями РСФСР. Так вот. По зерну мы находимся на уровне 1970 г., по сахарной свёкле – на уровне 1989 г., по картофелю – 1940, скот и птица на убой – 1987, молоко – 1957, яйца – 1982, а шерсть – уж извините – 1922. Это я вовсе не к тому, что надо посыпать голову пеплом, а просто к тому, что работа предстоит большая, и это, кажется, начинают понимать наши начальники.

Очень показательно, что совещание прошло в Тверской – нечерноземной – области, а не в традиционном для таких совещаний Краснодаре. Сегодня, похоже, мы снова открываем для себя Нечерноземье: оказывается, оно, не слишком тёплое и не обладающее чернозёмом, может быть важной житницей. Потому что там – достаточная влажность, а плодородие сегодня можно поправить удобрениями. Недостаток влаги компенсировать значительно труднее. Забавная прозвучала там мысль: Нечерноземье перекрестили из «зоны рискованного земледелия» в «зону гарантированного урожая». Это во многом верно. Помню визит в Тульскую область крупнейшего европейского авторитета по моркови. Он всё восхищался замечательными условиями выращивания там своего любимого овоща. Любопытно, что на излёте советской власти было сделано аналогичное открытие: Нечерноземье даже называли в начале 80-х годов «второй целиной». Сколько же всего надо было развалить, чтобы прийти к этой весьма верной мысли!

Ещё одна мысль из далёкого прошлого настойчиво прозвучала: нужна мелиорация земель. И так, знаете, многократно и подробно об этом говорили – прямо Сталинский план преобразования природы впору принимать. Приводились цифры: в др. странах где 30, где 40% земель – мелиорированы, а у нас – единицы процентов. Когда разрушали всё советское, прокляли и разрушили заодно и мелиорацию. У нас в Ростовской области растащили поливную систему, повырубали лесополосы. И вот открытие: мелиорация – нужна. Вспомнили о существовавшем когда-то Министерстве мелиорации. Правильно вспомнили: эту работу способно у нас осилить только государство: частник и не возьмётся. Это одно из тех дел, которые необходимы, но их результат проявится далеко не сразу, а огромные затраты – нужны прямо сейчас. Для таких работ и нужно государство. Оно, государство, и возникло когда-то в междуречье Тигра и Евфрата для целей мелиорации, как считают некоторые историки.

Много говорили о вопросах переработки сельхозсырья. Тут у нас разнотык между производством и переработкой. Где-то недостаёт перерабатывающих мощностей, а где-то наоборот. Например, семян подсолнечника не хватает, чтобы работали все перерабатывающие мощности. Их когда-то понастроили в расчёте на большую прибыль, но сырья не хватает. Вообще-то, масличные культуры очень портят почву, которая у нас и так деградирует из-за хронического недовнесения удобрений. А удобрения не вносятся в достаточном количестве, потому что это дорого для хозяйств. Вот перестали бы экспортировать удобрения – вот это бы помогло русскому пахарю. Но об этом не говорят.

Вырисовывается понимание, что руководящим звеном в агропроме должен стать переработчик – большой переработчик. А фермер должен быть у него подрядчиком: что тот скажет выращивать – то он и вырастит. Фермеру довольно и того, что он землю пашет и урожай собирает: он не должен заботиться о сбыте. Нужны кредиты под будущий урожай, - говорили многие участники совещания. Товарищи дорогие! Да ведь это же американская система. Она выросла из самой жизни, из почвы. Вот её бы и развивать. Мне кажется, к этому и придут.

Говорили о специализации регионов: где-то лён, картошка, где-то рожь. Или вот ещё забытое – аквакультура, т.е. попросту рыбоводство. Рыба – самое выгодное мясо с точки зрения конверсии кормов: у теплокровных процентов 60 корма идёт на поддержание температуры, а у рыб – всё в дело. В Чехии в каждой деревне пруд, где разводят карпа – их национальное блюдо. Едешь по Чехии – и повсюду «рыбницы». А у нас почему нельзя? Это типичная сфера приложения малого бизнеса.

Возле городов нужны тепличные комплексы для выращивания овощей. Они были разгромлены, а на их месте возвели бетонные жилые громады. У нас в Подмосковье дело обстояло именно так.На территории совхоза «Московский» построили дома. Недалеко от нас тоже выращивали овощи – в открытом грунте и в теплицах – такая же история. Как-то я была в Архангельске: там таксист показал остовы бывших теплиц. Вот это хотят сейчас поправить, просят льготную электроэнергию. Нужное дело, страшно только, что второй раунд русско-турецкой дружбы не затоптал бы ростки русских тепличных помидоров.

Очень хочется надеяться, что не затопчет. Потому что, кажется, формируется понимание: продовольственная самодостаточность – дело нужное и достижимое. И всё у нас для этого есть.
рысь

ПОЗДРАВЛЯЮ ВАССЕРМАНА!

Поздравляю моего ЖЖ-шного взаимного френда Анатолия Вассермана с поступлением в российское гражданство! Честно говоря, я и не знала, что он до сего времени был украинским гражданином, но вот – узнала. И от всей души поздравляю.

И ещё мне приятно наше с Анатолием Вассерманом полное единомыслие по национальному вопросу. Он называет Украину своей малой родиной и надеется на вхождение её в большую Россию, что соответствует естественному порядку вещей. Особенно это верно в отношении родной его Одессы.

Я уже рассказывала, что моя бабушка тоже была из Малороссии - из Волынской губ. - это Западная Украина, если кто не знает. А её мать, моя прабабка, из-под Полтавы - самая что ни наесть украинская Украина, где разворачивались вечера на хуторе близ Диканьки. Была моя бабка из крестьян, но удалось закончить не только церковно-приходскую школу, но и гимназию (училась сначала в Варшаве, потом в Москве)и даже поучиться в Петрограде на высших женских (так называемых Бесстужевских) курсах, которые из-за революции она не закончила. Так вот, помнится, уже в 70-е годы мои подруги иногда спрашивали её: "Лукия Григорьевна, Вы - украинка?" На это моя бабушка неизменно отвечала: "Девочки! Нет такой - нации - "украинка". Есть великороссы, малороссы и белорусы. А все вместе мы - русские. А украинцев большевики придумали". Бабушка упорно считала себя русской, и родителей своих, понятно, русскими, хотя прабабка так и не научилась толком говорить по-русски, хоть и прожила в конце жизни довольно долго в Туле. Переехали мои предки в Тулу после революции, когда их местность оказалась «под поляками». По-польски они понимали и говорили, но была неприязнь к католицизму, ну и решили ехать в срединную Россию. Почему именно в Тулу – не знаю: видимо, были какие-то зацепки. Если б моей бабушке кто-то сказал, что они – не русские, она бы крайне изумилась. Нет, не возмутилась, а именно изумилась.

Много лет спустя, в начале 80-х, я была в Полтаве. Там познакомилась с местным парубком, работавшим на заводе союзного подчинения, выпускавшим алмазный инструмент. Была у того парня в гостях, в опрятной белёной хате, стоявшей в цветущем саду (был май). Жил он почему-то вдвоём с дедом. С дедом всегда говорил по-малорусски, а со мной – тут же – по-русски. Я спросила: «А на заводе вы как говорите?». Он ответил, как об очевидном: «По-русски, конечно. По-украински и слов таких нет – технических. О серьёзном мы только по-русски, а по-нашему – про дом, про сад, про кухню». Между прочим, точно так же распределяется область применения общенационального языка и местных диалектов в Италии: маленькая домашняя жизнь – диалект, большое, серьёзное, общее – итальянский язык. Украинские политики ведь тоже о серьёзном норовят говорить по-русски. Помню, знаменитую историю, когда Тимошенко грозила в личной беседе убивать москалей атомной бомбой. Все возмущались бомбой, а не заметили бомбы иного рода: беседа-то шла по-русски!


Ещё из личных воспоминаний. В 1982 г., будучи в Киеве, искала, чего бы взять почитать в дорогу. Оказалась рядом с магазином "Наукова думка" ("Академкнига" по-ихнему). Нашла занятную книжицу "Потебнянски читання" - т.е. чтения в честь А.А. Потебни - филолога, философа, лингвиста, фольклориста, аттестуемого как украинский. В книжице были собраны статьи украинских и белорусских филологов о Потебне и одна работа самого героя. Так вот единственная статья на русском языке принадлежала - кому бы вы думали? Правильно! Великому украинскому филологу. Её, собственно, я и прочитала - всё остальное второсортная наукообразная муть, которую понять было, впрочем, легко: поскольку все научные термины были сплошь русские. Кстати, в своей хрестоматийной статье "Язык и народность" тот же великий украинский мыслитель утверждал, что писать научные работы по-украински - это всё равно, что возить дрова в лес. На месте современных украинских властей я бы запретила даже имя Потебни: щирый хохол, харьковский мелкопоместный дворянин, профессор филологии харьковского университета – и такое пишет. Я бы наказывала тех, кто держит дома такую подрывную литературу!

Ну и, конечно, Гоголь сроду не аттестовался как украинский писатель. Русский и русский. Родом из Малороссии. Но мало ли кто откуда родом. Его бы тоже, по уму, следовало бы запретить на Украине. В знаменитом монологе Тараса о товариществе, который мы в 6-м классе учили наизусть, всё Россия да Россия, а про Украину – ни полслова.


Сегодня миллионы малорусов толкутся в России - под тем или иным предлогом. Я живу в подмосковном посёлке, где в последние годы заселилась зажиточная буржуазная публика. Так вот у нас ВСЕ (за вычетом двух) няньки - с Украины. (Две - из Средней Азии). Ещё с 90-х годов посёлок обстраивают арбайтеры из Закарпатья - на строительный сезон целые сёла переселяются сюда. Живут вполне вольготно и делают общеполезное дело. О работе на родине даже разговор не идёт - нет её там и не предвидится.

У нас в доме тоже живёт украинка - из Запорожья. Помню, моя дочка не в детстве не могла в толк взять, почему она - какая-то украинка: такая же русская, как и мы. И звать её по-русски, и говорит по-русски. Пятнадцать лет назад пришла к нам как няня, да так и осталась при доме, стала почти членом семьи. За это время перебрались в Россию все её чада и домочадцы: муж, сын с женой, дочь с мужем - общим счётом 6 человек. Кто-то уже легализовался. Все без исключения с тоской вспоминают советские времена, когда хоть ездить можно было свободно, и по дороге не трясла по ночам таможня.

Удивительно то, что все эти русские по сути дела люди хотят, но почасту не могут получить российское гражданство. Они бесконечно ходят в ОВИР, что-то заполняют, собирают какие-то справки, эти справки быстро устаревают, они собирают новые… Женщина, о которой я говорю, уж несколько лет канителится. Зачем так делается и почему нельзя взять да и дать им гражданство – этого я не понимаю.

Вместе с Анатолием Вассерманом я верю, что придёт день, и мы застанем его, когда все мы станем – русскими. Как зовут нас за границей. Но некоторые будут русскими украинского происхождения. А некоторые, к примеру сказать, русские грузинского происхождения. Как тов. Сталин, который именно так определял свою нацпринадлежность. И это очень правильно, и совершенно никого не унижает. Потому что у каждого есть и должна быть своя малая родина – тот самый «клочок земли, припавший к трём берёзам». А у всех у нас будет общая большая родина – Россия. Не случайно было в России такое шутливое присловье: «Папа – турок, мама – грек, а я русский человек». Умственный п политический морок пройдёт, туман рассеется, и всё будет по уму – как правильно говорит мой многоуважаемый френд Анатолий Вассерман.
рысь

ЕСТЬ ЛИ ПОВОД ГОРДИТЬСЯ?

Сегодня принято радоваться возросшими объёмами экспорта продовольствия из России. А уж с тех пор, как по осени министр сельского хозяйства А.Ткачёв сказал, что экспортом продовольствия мы зарабатываем на 1/3 больше, чем экспортом оружия, - тут восторгу не было предела: ведь Россия – вторая страна после США по экспорту оружия.

Сегодня экспорт продовольствия из РФ составляет 18,9 млрд $. А в начале двухтысячных экспорт продовольствия не превышал трёх млрд. $: рост шестикратный. Главный продукт российского продовольственного экспорта – зерно. Однако растёт вывоз мяса птицы и свинины.

Но мне же как сельскому товаропроизводителю почему-то не хочется присоединяться к общим восторгам. Да, экспорт растёт – это факт. И наше хозяйство тоже экспортировало зерно через Азовский порт.

Но давайте посмотрим на пищевой импорт в Россию. Он в 2014 году составил 39,7 млрд. Долл. Т.е. превысил экспорт более, чем вдвое. В розничной торговле доля импорта, как пишут, составляет примерно одну треть. Выходит дело, из каждых трёх рублей, потраченных хозяйкой в «Дикси» или «Пятёрочке» - один идёт на обогащение иностранных аграриев. И не надо про апельсины с бананами: вряд ли они составляют треть всего покупаемого россиянами продовольствия. А хотелось бы, чтобы деньги доставались нашим крестьянам.

Но и это ещё не всё. Мы импортируем - почти полностью – семена овощей. Где же наши? Ведь были же они? Просто в процессе капиталистической революции была заброшена селекционная работа, выведение новых сортов. Наше сельское хозяйство критически зависит от транснациональных корпораций в отношении семян. Именно в таком положении находятся страны третьего мира. Это современный вид колониальной зависимости. И это – опасно. Нашему геополитическому противнику есть в случае чего за какие ниточки нас дёрнуть. И несмотря ни на какие санкции мы продолжаем закупать семена. А семена эти – так называемые гибриды первого поколения, которые невозможно размножить самостоятельно: на следующий год требуется закупать новые.

Недавно прочитала в «Огоньке». Оказывается, вблизи Снегирей (недалеко от Москвы по Волоколамскому шоссе) было (и отчасти есть) экспериментальное хозяйство под эгидой Академии Наук, где уже 60 лет выводят высокопродуктивную многолетнюю пшеницу. Но – понятно – эти земли вблизи Москвы пригодились бы девелоперам; ну, их и отжимают у учёных. Что будет дальше – из публикации непонятно. Мы могли бы пригласить учёных в наше ростовское хозяйство. Почему бы и нет: местность у нас самая что ни наесть подходящая, хозяйство зерновое. Организовали бы производство этих чудо-семян. Позвонила в «Огонёк», хотела найти автора заметки. Но – обломилась. Оказалось, что работники журнала уже на каникулах. А вернутся они с заслуженного отдыха – после 11 января. Вот как работает передовая интеллигенция. Ну ладно, подождём до января. А может, найду его через соцсети. Да ведь, поди, и говорить со мной не будет: отдых – это святое.

Аналогичная история – с породами скота. Всю высокопродуктивную, породистую скотину закупают за границей. У нас селекционная работа в упадке. И то сказать, дело это не быстрое, как всякая научная работа, и не сулит скорых и лёгких барышей. А духовная атмосфера в обществе такова, что горизонт планирования не превышает пары лет. То, что не окупится и не принесёт прибыль за этот срок – отвергается. Мы все живём словно на детской или средневековой картинке, где нет перспективы, потому что её ещё не научились рисовать. Мне кажется, этой работой может у нас заниматься только государство, но я не слышала, чтобы об этом хотя бы ставили вопрос.

Когда-то у нас под Москвой был институт кормоводства, где исследовались и разрабатывались наилучшие корма для животноводства. Теперь там Сколково, а породистую скотину и рационы для неё мы получаем из-за границы. Средняя, нормальная российская молочно-товарная ферма – это весьма депрессивное заведение. Помню, позапрошлой осенью мне пришла в голову затея – прицениться к одной из таких ферм, продающихся недалеко от моей родины – Коломны. Вроде она даже считается вполне приличной, но на самом деле не ферма, а слёзы.

Создать современное, высокопродуктивное животноводство – эта работа у нас ещё впереди. Создать животноводство – это не просто коров привезти и купить голландскую технологию. Создать – это значит иметь своё от и до. Мне кажется, мы должны иметь полную продовольственную независимость. Так, знаете, на всякий случай. Да и деньги попусту не будут уходить из страны. Немного разумного меркантилизма, а попросту говоря - крестьянской прижимистости нам бы не помешало. Продовольственная безопасность – это и собственное производство агрохимии, и ветпрепаратов, и оборудования для ферм, пищевой промышленности. Ещё в XVIII веке было замечено, что передовое сельское хозяйство бывает только в странах, где есть развитая обрабатывающая промышленность. Без разносторонней, многоотраслевой индустриализации мы передовое сельское хозяйство не создадим. Так оно у нас и останется «отвёрточным»: местное производство из иностранных компонентов.

Выдающийся образец такого подхода – наши птицеводческие комплексы, обеспечивающие потребности страны в курятине. Вроде всё хорошо, за вычетом одной детали. Наши бройлеры – наполовину иностранцы: яйца для них ввозятся из-за границы. В чём тут хитрость – не знаю. Допускаю, что так – просто удобнее, легче. Это свойство рыночной экономики: любой экономический оператор всегда идёт по линии наименьшего сопротивления. Если государство желает что-то изменить – надо проводить активную промышленную политику: закрывать какие-то возможности, поощрять полезный для страны тип поведения. Проводить активную политику трудно: надо понять, что делать, как и когда; приходится затрагивать чьи-то интересы. Но без активной политики подлинного развития не достичь. «Невидимая рука рынка» тут не поможет.

Так что, патриотически гордясь успехами, хорошо бы нам всем засучить рукава.
рысь

МОГУЧАЯ СИЛА АРИФМЕТИКИ

Буча до небес: планируется ввести плату за проезд по дорогам большегрузных фур. Прогрессивно-креативное «Эхо Москвы» скорбит: как же теперь производитель лука довезёт свой товар до Москвы? Всё рухнет, цены подскочат, бедные старушки – уж теперь и луковицу в суп себе положить не смогут. (Бедная старушка – это вообще лучший друг демагога; я бы памятник ей соорудила работы Церетели). В общем, обобрали народ в очередной раз. Сообщается, что где-то уж выступили дальнобойщики против такой страшной несправедливости. И не мудрено, что выступили. У всякого есть причина недовольства своей жизнью, а тут указали, кто виноват. Это же всегда приятно знать, что в моей неказистой жизни виноват кто-то другой, а не я.

Мои знакомые уже выразили мне, как сельскому товаропроизводителю, соболезнование по поводу близкого разорения: теперь всё, конец, кирдык тебе, в Москву уж лук-то не привезёшь! По правде сказать, мы их почти и не возим, сбываем на месте, но принцип, принцип! Ведь поддерживают же свободу слова те, кто не только ничего не пишет, но и даже не читает. Из принципа. Или ещё какие-нибудь права и свободы, которыми сами не пользуются. Так и тут: возить не вози, а возмущаться изволь.

Но я - как торговка - привыкла мыслить не нравственно-философскими, а арифметическими категориями. Мысли я возвышенно и гумнитарно, я бы и копейки не заработала. Потому что денежки счёт любят, а не интеллигентские всхлипы.

Так что дозвольте довести до общего сведения арифметические факты, простые, как мычание. Я и есть та самая производительница лука, об интересах которой заботятся прогрессивные СМИ на средства разного рода фондов и грантов.

В том, что я скажу, нет никакого мнения – только голые факты, доступные всякому, кто владеет арифметикой в объёме 6-го класса советской школы.

Итак, начнём. Приезд двадцатитонной фуры из нашего хозяйства в Москву стОит около 40 000 руб. За проезд по дороге теперь следует дополнительно уплатить 1,5 руб. Х 1200 км (расстояние от нашего хозяйства до Москвы); всего выходит 1800 руб. Округлим в большую сторону до 2000 руб. – для простоты. Наш лук подорожал на целых 10 коп. за кг. Стоимость доставки возросла на целых 5%! Гуманитарные человеколюбцы скажут: «5% - тоже много! Тут 5%, там 5%, и вот старушки голодают». Джентльмены! Хоть вы и гуманитарии, но всё равно заметьте: на 5% подорожала только ДОСТАВКА. А в стоимости лука доставка занимает 10%. В целом лук подорожал на 5% от десяти процентов. Вычисляем 5% от 10% и получаем реальное подорожание стоимости лука. Оно составляет целых … 0,5%! Вот сколько денег намеревается вынуть из кармана трудящихся антинародное решение о введение платного проезда большегрузных фур!

Лук на рынке подорожал сильнее? И всё вокруг дорожает? Точно, дорожает. Но к плате за проезд большегрузных фур это ни имеет никакого отношения. Это связано с другими причинами. У нас в посёлке торговцы на рынке повышают цены на всё только лишь при известии о грядущем повышении пенсии. Вот мужик приценяется к квашенной капусте. «Что так дорого?» - «Да ты посмотри, что с евро-то делается!», - бойко отвечает благообразная старушка, хозяйка капусты. Какие компоненты капусты куплены на евро – спрашивать бесполезно. Просто другие поднимают цены – ну и мне надо. Рынок однако.

Теперь вопрос, созревший ещё у древнеримских юристов: Сui prodest? – Кому это выгодно? Выгодно тем, кто мечтает затеять бучу. Ну, пусть не сию минуту, но хотя бы в близкой перспективе. Или даже в дальней – это тоже годится. Кстати, с уважением отношусь к нашим западным партнёрам за их способность десятилетиями выжидать и готовить бучу в стане геополитического противника – нас с вами, попросту говоря. Это нам, русским, подавай сразу, трах-бах!, а они способны вести дела с дальним прицелом.

Вот эта буза с дальнобойщиками и кажется мне одним из тех самых малых дел, которые наши друзья инвестируют в проект большой бучи у нас. А для бузы, понятно, надо поддерживать в народе фон раздражения и категорического неприятия всего, что делают власти. Любые. Любого уровня и направления. Всё, что делает начальство по природе злонамеренно и глупо – вот какую мысль внедряют они в обывательские мозги. Власть всегда виновата: «Ты виноват лишь тем, что хочется мне кушать». А кушать писателям газет либерального толка хочется сытно, а сытно кушать у них получается только с тарелки, подставленной теми, кто готовит московский майдан. По-другому сытно не получится. Тогда придётся, вроде меня, выращивать пшеницу и лук и сбывать её не пойми по каким ценам – суета-то какая! Спору нет: языком проще; поверьте – я могу сравнивать.

Есть мнение, что дальнобойщиков, согласно этому дальнему прицелу, готовят на роль, которую в конце 80-х сыграли шахтёры в развале Советского Союза. Что ж, не исключено, хотя я и не думаю, что история способно повторяться столь дословно. Но я бы каждому дальнобойщику при выпуске в рейс давала листовку с этим простым арифметическим расчётом – он поймёт, он же не гуманитарный интеллигент.
рысь

МОЙ ОТЕЦ - ВЕТЕРАН ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ

По правде говоря, я не люблю говорить о себе, о своей семье и т.п. Всё равно так иногда получается, но – не люблю. Если что-то и рассказываю о себе, то только как иллюстрацию к какому-то общему явлению. Мои воспоминания о детстве, которые я иногда пишу, - это просто попытки запечатлеть то, что вот-вот поглотится «медлительной Летой». С такой же целью сегодня, накануне 70-летия Победы, хочу рассказать о своём отце – ветеране Великой Отечественной. 9 мая мы с дочкой решили пойти на шествие по Тверской, понесём портрет её деда, которого она не застала.

Менее всего на свете он был ветеран – по жизненной роли и чувству жизни. Он всегда иронизировал над этим термином – ветеран. Смеялся: «Ветеран или ветеринар?». Кстати, термин этот в широком употреблении появился, сколь я могу судить, к 20-летию Победы. До этого сами участники войны, конечно, отмечали 9 мая, но в частном порядке. Когда я училась в школе, при Брежневе, тему Великой Отечественной очень продвигали и в школы приглашали ветеранов. Я хотела пригласить отца, но он неизменно отказывался. Говорил: кто побывал на настоящей войне, хочет её забыть, а вспоминать любят повара и интенданты. (На всякий случай: это не мои слова, так что претензии бессмысленны). Между прочим, ту же самую мысль – о желании забыть – я спустя время вычитала у Ремарка. Поэтому, к большому сожалению, я очень мало знаю о военном прошлом отца. Он умер в 1989 г., не дожив до развала советской жизни, что, возможно, и к лучшему. Когда-то, помню, в день Победы, когда по телевизору шло сплошное ветеранство, отец припомнил строчки Некрасова: «Нужны нам великие могилы, если нет величия в живых». Это было, кажется, 30-летие Победы.

Отец родился в Туле в 1921 г. Он принадлежал к первому целиком советскому поколению, на которое и пала главная нагрузка и войны, и мира. Это поколение сильно проредила война, а 23-й год, я где-то читала, почти весь был выбит. Семья была – интеллигенты в первом поколении. Мать его, моя бабушка, которую я хорошо помню, т.к. она с нами жила, была «из крестьян Волынской губернии», как значится в грамоте об окончании церковно-приходской школы в селе Городок той самой Волынской губ. Во время революции семья перебралась в Тулу. Бабушке удалось получить образование, правда, не успела его закончить. Она училась в гимназии в Варшаве (это был самый близкий от них культурный центр, входивший тогда в Российскую Империю), а потом – в Москве. Отец её (мой прадед) был грамотным крестьянином. Местный помещик предложил ему управлять своим поместьем, и тот, видимо, хорошо справлялся. Были какие-то средства, раз смогли отправить девочку учиться (в семье рождались одни девчонки). Потом, уже накануне революции бабушка уже по собственному почину поехала в Петроград на Бесстужеские курсы, которые не успела закончить. Закончила уже Тульский педагогический институт, когда потребовался диплом.

Её муж, с которым познакомилась в Туле, был из революционной молодёжи, ходил в кожаной куртке, вероятно, с маузером и занимал какую-то позицию в новой власти. Но потом карьера его сорвалась из-за смешного пустяка, на нынешний взгляд, а на тогдашний – из-за важного «прокола»: он обвенчался. Виновата была, понятно, бабушка: она не признавала «роспись» в загсе за настоящий брак. Товарищи раздули это дело, особенно постарался один, который тоже приударял за бабушкой, но та предпочла деда. В общем, деду пришлось уйти и прокладывать новую жизненную тропинку. Он окончил ВЮЗИ – Всесоюзный заочный юридический институт и стал «защитником» - так тогда назывались адвокаты. Тогда как раз подоспел нэп с его валом хозяйственных дел, и дед стал вполне успешным адвокатом. По воспоминаниям моего отца, жили они вполне прилично по тогдашним меркам. У нас даже сохранилась фотография, изображающая их всех на море, в Симеизе, а тогда поездка на море была признаком немалого жизненного успеха.

Сколь удалось мне составить представление о деде, был он человеком не то, что талантливым, а скорее быстро обучаемым, цепким, удачливым, хватким. Понятно, что были и завистники. Они есть у каждого мало-мальски удачливого человека; единственный способ избавиться от них – быть бедным, больным и гонимым, тогда будут жалеть и любить. По некоторым данным, которые удалось мне получить в Туле в 90-е годы, они-то его и погубили, даже не «они», а тот самый его соперник. Короче говоря, в 37-м году, деда арестовали. Так он и сгинул, а бабушке уже в 50-х годах дали справку о реабилитации, где указано, что он умер в тюрьме от воспаления лёгких. Отец учился в 8-м, кажется, классе. Отец рассказывал: деду незадолго до ареста друзья говорили, что против него что-то готовится и надо сбежать, просто вот взять и уехать в Москву (где была родня), затеряться. Но он – не поверил, т.к. ничего компрометирующего за собой не знал. Жить сразу стало тяжело, бабушка, как могла работала, чтобы дать отцу образование. Никаких преследований за то, что сын врага народа, отец не помнит. Разве что после войны, когда захотел продолжить военную карьеру, его не приняли в училище по этой причине. Но, подозреваю, было просто чересчур много желающих.


После школы, которую они окончили в 1939 г., группа тульской молодёжи поехала в Ленинград поступать в вузы. Среди них и мои будущие родители (они были одноклассниками). Поступили: отец в Политех на металлургический факультет (самый по тем временам престижный), а мама – в Текстильный. Поучиться не удалось: призвали на Финскую, а потом – без перерыва – на Отечественную. Отец вспоминал Финскую без всякого раскаяния, которое начали нам внушать в 90-е: решили какие-то проблемы, отодвинули границу от Ленинграда. Говорил, что ему повезло, что попал на Финскую, а не сразу на Отечественную: сумел освоить солдатскую науку, был уже не новичок.

Всю войну провоевал отец на Ленинградском фронте, на Балтике. Начал рядовым, дослужился до лейтенанта. Повезло: не был серьёзно ранен. А так всё было: и цингой болел, и куриной слепотой, и десантировался в ледяную воду… Помню, когда в начале лета мы с ним оказывались в лесу, он всегда сам жевал и меня заставлял жевать молодые еловые ростки: ими он вылечился от цинги по совету армейского врача и навсегда сохранил память об их благотворности.

На фронте поседел, пришёл уже с седыми волосами, а я его не седым и не помню. Говорил (впрочем, сдержанно), что такие были бомбёжки и обстрелы, что некоторые из его товарищей нефигурально сходили с ума. Помню рассказывал, что в сентябре 41-го года он думал: доживёт или нет до своего двадцатилетия (у него день рождения 12 сентября).

Ещё рассказывал вот что: в начале войны – бежали. Так он говорил. То есть бежали там, где можно было сражаться. Были, видимо, и обиды на советскую власть – за коллективизацию, главным образом. Воевать по-настоящему, говорил отец, начали в 42-м, когда армия массовым образом узнала, что немцы творят на оккупированных территориях. Тогда подлинно стали стоять насмерть, потому что выбора не было. Это он говорил задолго до перестроечных разговоров, Марка Солонина и т.п. Наверное, так оно и было, я склонна верить отцу, т.к. он не то, что прошёл, а, как он выражался, прополз на брюхе эту войну. Разумеется, фронт был от моря до море и неизбежно там было – разное. Но тенденция такая – была.

Сейчас есть соблазн пофантазировать: а что было БЫ, если бы Гитлер стал воевать против коммунизма, а не против русского народа, мог бы он тогда победить? Это совершенно беспочвенное допущение: если бы у бабушки были колёса, это была бы не бабушка, а трамвай. А Гитлер был бы уж не знаю кем – Отто фон Бисмарком, например, считавшем, что воевать с русскими – безумие. Тот Гитлер и тот нацизм, который был в реальности, абсолютно исключал такое развитие событий. Это была война на уничтожение всех нас. Нашего племени, нашего семени. Собственно, Гитлер со своим баварским простомыслием прямо и говорил: большинство уничтожить, кого не получится уничтожить – превратить в рабов, а кто обладает арийской внешностью – онемечить. Это сейчас политики говорят уклончиво-политкорректно, а тогда немцы валили всё в открытую. И ничего принципиально невозможного тут нет: сколько народов сгинуло в истории! Без счёту. Это была война коллективного Запада против нас. Именно так следует её трактовать.

И надо вполне понимать ещё вот что: нацизм, т.е. учение о нациях-рабах и нациях-господах, по своим истокам – явление англосаксонское. Это они придумали для оправдания своей колониальной политики. Об этом надо говорить, писать, рассказывать, повторять вновь и вновь, вдаваться в подробности и приводить цитаты. Это далеко не все знают. Это особенно важно потому, что поработить и уничтожить нас коллективный Запад хочет не меньше, если не больше, чем сто или семьдесят лет назад. А мы – люди добросердечные, дружелюбные, готовые в каждом иностранце видеть брата – совершенно не понимаем этого. И даже события на Украине как-то скользят по поверхности сознания. Немцы исполнили заветы британского нацизма с присущей им организованностью и неуклонностью. Но истоки – не в Германии, они в Англии.

Впрочем, я отклонилась от воспоминаний об отце. После войны он вернулся в Тулу и поступил в Тульский механический институт, который теперь называется Политехническим. Мама к концу войны успела его закончить. Ей удалось уехать из Ленинграда, когда блокада уже почти замыкалась; добиралась до Тулы месяца два; голодная, завшивленная, всё-таки добралась до дома. В Туле, почти окружённой, работал даже институт, выпускал инженеров для военного производства. Поражает ещё вот что. Военные заводы Тулы эвакуировались в Златоуст, на Урал. (Туда, между прочим, уехала сестра моей бабушки с мужем и племянницами). Кое-какое, старое, плохое, оборудование не увезли, оно осталось. И кое-какие работники, старый да малый, остались. И завод – заработал! Это меня всегда поражало. Мама поступила в институт, чертила при свете коптилки, т.к. со светом были перебои, отучилась и пошла на военный завод. Учась, работала ещё и госпитале, и кровь сдавала для раненых и ухитрялась быть очень даже красивой. Рассказывала, что чертёжной тушью красила ресницы, а брови выщипывала рейсфедером.

Поженились родители в 46-м. Жили бедновато, но этим они не отличались от других. Работала одна мама, отец учился. На отлично – чтобы получать повышенную стипендию. Стипендия, я это запомнила, была 500 рублей, а мамина зарплата 700. Т.е. стипендия была, видимо, равна минимальной зарплате. Это свидетельствует о том, что государство хотело иметь специалистов.

После окончания вуза отец, как и все выпускники, подлежал распределению. Было, по его рассказу, точно так же, как описано в повести Куприна «Юнкера». Был заранее опубликован список вакансий. По итогам экзаменов и диплома выпускники были ранжированы по успеваемости и первый имел выбор среди всех вакансий, а дальнейшие довольствовались тем, что осталось. По-моему, это логично и справедливо.

Родители уехали в Коломну, на станкостроительный завод. Отец любил рассказывать об их жизни в Коломне; мне кажется, это был лучший период их жизни. Кстати, родители вспоминали его как время, когда денег у них было весьма порядочно. Были возможности хорошо питаться, приобретать себе модную одежду. Сыграло видимо роль и то что они были лишь вдвоём: детей не было, думали, что уж и не будет, но много лет спустя родилась я. Отец работал конструктором в заводском КБ, вскоре стал его начальником. Говорил, что была разумная оплата труда, какая именно – как-то не удосужилась узнать. Жаль.

У них там было много друзей, с которыми потом дружили десятилетиями. Любопытно, что многие были евреи, и в нашей семье с тех пор сложилось положительное отношение к евреям, как к людям смышлёным и хорошим работникам. Ровно никакого антисемитизма не было – по рассказам моих родителей, по крайней мере. Но в заводской среде вообще нравы простые, т.к. люди заняты физической реальностью, не оставляющей места для интриг и сложных отношений. Ездили вместе за город, на берег Оки, рыбачили, купались. Отец считал 50-е годы временем самого бурного развития. Помню, он говорил, что техническое отставание советской промышленности от мирового уровня началось в конце 60-х, а в 70-х пошло по нарастающей. Военную промышленность как-то держали на плаву, а гражданская промышленость всё больше отставала.

Отец очень стремился сделать карьеру, выражаясь по-современному. Тогда слово «карьера» не употреблялось, оно имело отрицательную коннотацию: карьеру делали плохие люди, карьеристы. Он говорил, что всегда хотел иметь важную, самостоятельную работу. Его поощряли. Когда потребовался директор на завод в Егорьевске, послали его. Завод перед тем сгорел, вот ему пришлось его отстраивать, налаживать. Поехал он туда вместе с другом, который стал главным инженером на том заводе, а впоследствии большим начальником в Госплане. Сегодня егорьевский завод едва теплится, фактически развалился. Развалился и другой завод, где был директором мой отец – им. 40-летия Октября в Балашихе, переименованный в порядке деидеологизации в Криогенмаш.

О чём думали тогдашние ветераны? В наименьшей степени – о войне и своём ветеранстве. Думали о текущей жизни. Ведь их трудами страна была отстроена, и у них было ощущение, что можно сделать если не всё, то – многое. Вот этим чувством – чувством победителей – питалось послевоенное прорывное развитие. Его хватило лет на десять или чуть больше, дальше оно начало истощаться.

В 70-х годах отец начал ездить за границу, на аналогичные заводы. Очень его раздражало, помнится, как богато живут в ФРГ те самые побеждённые немцы. Раздражало и огорчало. Пытался понять, как мог, почему так. Как и многие люди его круга, считал существующую систему неэффективной. Очень было среди руководителей промышленности распространено убеждение, что нужна небольшая безработица, чтобы работяги дорожили местом, а то народишко совсем распустился. Действительно, трудовая дисциплина и качество труда всегда хромали, и трудно было как-то на это воздействовать. На заводе им 40-летия Октября, рассказывал отец, в пятницу рабочие напивалась казённого спирта (он использовался в техпроцессе) в известном им количестве, с тем расчётом, чтобы как-то пройти через проходную, а после неё – валились кулями. И что с ними делать? Только перевоспитывать: других нет, этих не уволишь. Поэтому отец приветствовал горбачёвскую антиводочную кампанию: понизился производственный травматизм, возросла дисциплина. Вполне вероятно, надо было как-то перетерпеть, и следующее поколение получилось бы трезвое. Но – увы.

Отца поощряли, премировали, наградили орденом Трудового Красного Знамени. Но уже в 70-е годы, как мне казалось, он был как-то разочарован во всём происходящем. Именно тогда он достиг максимума своей карьеры – стал заместителем министра Станкостроительной и инструментальной промышленности. Но, как мне кажется, подобная работа не соответствовала его натуре: ему больше нравилась заводская жизнь и работа. Недаром он любил говорить: «мы, заводчане…». Кстати, в самом конце он-таки стал заводчанином: поехал в Словакию на совместное предприятие «Робот» директором с советской стороны. Сейчас и представить странно: в отсталой заштатной Словакии выпускают роботов. А ведь было! И отец мой в этом участвовал, мало того - руководил. Вернулся он в 1989 г. , вышел на пенсию и через полгода умер. Мне кажется, если бы поработал ещё – пожил бы подольше. Когда отец был замминистра, появились кое-какие социальные привилегии, по нынешним временам – смешные: поликлиника, продовольственный паёк. А вот зарплата стала ниже, и ощутимо, чем у директора. Когда-то на борьбе с привилегиями номенклатуры возбухла Перестройка, на этой борьбе сделал карьеру Ельцин. Какая ирония истории: нынешнее богатство нынешней номенклатуры – это восточная роскошь сравнительно с теми малыми благами тогдашних начальников.

Будучи замминистра, он, сколь я понимаю, мог хорошо видеть нарастание отсталости и общего разложения. Надо сказать, об этом он без особой утайки говорил в семье. Это противоречит ходовым представлениям, что-де все боялись слово молвить. Говорить-то он, конечно, говорил, а поделать – ничего не мог, и как-то не понимал, что именно надо делать. И друг его, достигший высокого положения в Госплане, тоже не понимал. Выходом им казался некоего рода капитализм: личная заинтересованность, конкуренция, возможность для работника и достичь высокого благосостояния, и, с другой стороны, пасть на дно. Как именно устроен этот самый капитализм – никто из них, конечно, не знал и не понимал, но им так казалось. Очень моему отцу не нравилась уравниловка, которая, по его мнению в Советском Союзе была: работай-не работай – всё равно много не заработаешь, но и на дно не скатишься.

К перестроечным разоблачительным публикациям относился иронически, как и вообще к тому, что пишут журналисты: все щелкопёры, которые о нём и его заводах писали ( в самом хвалебном духе) – всё нещадно переврали. А вот как улучшить положение – понимания этого, похоже, у отца и его коллег не было.

Поэтому, когда сегодня говорят, что т.н. Застой на самом деле был золотым веком, а потом пришёл «Вашингтонский обком» и всё испортил, я вспоминаю разговоры с отцом и сильно сомневаюсь в таком умопостроении. Да, Вашингтонский обком подсунул нам ложные решения – это верно. Но готовность к этим ложным решениям – была. Вернее так: не было понимания того, что надо сделать. Ну а когда нет понимания – легко подсунуть ложное решение. Его и подсунули.


В 1989 г. отец скоропостижно умер. Тогда уже был мой сын. Отец мечтал: когда тот подрастёт, он возьмёт его с собой и они вместе съездят в Ленинград и он покажет внуку места, где воевал. Не случилось.

Всё было уже потом: российский уродливый капитализм, мой некоторый коммерческий успех в рамках этого капитализма. Только вот наследство мне получить не удалось: отец оставил мне в наследство сберкнижку с 7 000 руб., которые сгорели в ходе гайдаровских реформ. Ну что ж, имущество иногда сгорает. Отец рассказывал, что в 41-ом видел, как словно свечки, горят красивейшие, кружевные деревянные дачки, построенные в русском стиле.


Земля пухом моему отцу, как и тем миллионам ветеранов, которые честно воевали, потом честно работали и создали всё то, чем мы сегодня пользуемся.
рысь

НОВЫЙ ГОД, 60-е ГОДЫ, ЕГОРЬЕВСК

Чем больше удаляется детство – тем волшебнее вспоминается. Моё егорьевское детство было очень счастливым, благополучным и совершенно патриархальным. В том смысле, что меня не «готовили к школе», ничего не заставляли, не водили ни на какие занятия. Я просто жила как жилось. Единственное, чего достигла до школы – это виртуозного прыганья через верёвку. Ну и в классики, понятно, но это заурядно.

Тогда даже считалось, что читать до школы не надо учить: в школе выучат. Я, правда, как-то научилась, но это была моя личная инициатива. Егорьевск – это город Московской области, км 85 к юго-востоку от Москвы. В 60-е годы отец работал там директором завода под названием «Комсомолец», мама работала на том же заводе в конструкторском бюро. Жили мы в т.н. директорской квартире – в трёхкомнатной «сталинской» квартире с высокими потолками, с балконом, выходящим в зелёный садик перед домом, и дальше – в т.н. Горсад. Это две комнаты туда выходили. А ещё одна, кухня и ванная (она была с окном) выходили во двор, где дровяные сараи, меж ними горки, которые зимой заливали и по ним скатывались на фанерке. Это если подойти близко к окну. А если не подходить близко – то виделся красивый красно-кирпичный монастырь – местный кремль. В те далёкие времена в кремле помещалось училище ГВФ (гражаднского воздушного флота), где в числе прочих учились и негры, вносившие приятное разнообразие в нашу тихую жизнь. Негры были вежливые и дружелюбные, народ им симпатизировал. Сегодня кремль стал опять монастырём.

Мы жили на центральной улице – Советской. Можно было немного пройти и попасть на площадь со сквером и памятником Ленину. Там же можно было сесть на автобусы, идущие в соседние сёла; в самом Егорьевске никакого транспорта не было: куда ездить-то, всё близко. В отрезке Советской от нашего дома до площади – всё самое интересное: магазины разные, где столько всего привлекательного, яркого, цветного. Считается, что в советское время были пресловутые «пустые прилавки», но мне помнится, что было много всего интересного в магазинах. Например, был какой-то магазинчик, где продавались красивые платьица и ночные рубашонки для девочек, мне хотелось такую: с кружевцами, с какими-то складочками-сборочками. Но мама мне не покупала: она такие мелочи шили сама из ситца на красивой машинке Зингер, принадлежавшей ещё бабушке. На лето платьица были ситцевые, на зиму – байковые. Замёрзла – надела кофту бабушкиной вязки. Мамина умелость была делом, конечно, полезным в хозяйстве, но лишила меня некоторых счастливых моментов. Тогда в моду в нашем городке вошло всё капроновое, в частности, капроновые платья для маленьких девочек. (Сегодня этот материал называют органзой – один в один). Может, в Москве эта мода уже прошла, а у нас все девчонки мечтали о капроновом платье. Но мне такое не покупали: наверное, мама считала, что это баловоство, чепуха, нечего деньги тратить, ситчик гораздо лучше. (Думаю, тогда синтетика стоила дороже натуральных материалов). Было объявлено, что ходить в капроне – вредно. Обидно, ну да ладно.

А вот ёлочные игрушки мне покупали без вопросов. К новому году начинали готовиться капитально – с начала зимы, с конца ноября, мне кажется. Мама приходила с работы довольно рано, заканчивали часа в четыре (зато работали полдня в субботу). Наскоро поев, она брала меня, я брала санки и мы отправлялись «на круг» - т.е. в центр. В Егорьевске в те времена тротуары не чистили до асфальта, и снег просто утаптывался. Тогда на улицах можно было увидеть лошадей, запряжённых в сани, на которых колхозники привозили товары на рынок, куда я тоже обожала ходить с мамой с утра по воскресеньям, но это отдельный рассказ. Так что по тогдашним тротуарам можно было с полным удобством проехать на саночках.

Так вот мы шли по улице, я тащила санки. На ногах у меня – валенки с галошами, это была нормальная обувь для зимы. У мамы были красивые сапожки – комбинация фетра и кожи, на небольшом каблучке – я их помню. И вообще мама у меня красивая, одетая нарядно, на голове у неё огромная лисья шапка. А на мне голубое пальтишко, к которому мама подшила меховую подкладку из белой овчины, сделанную из овчинной шубки, из которой я выросла. Та овчина оказалась почти вечной. Я уже училась в десятом классе, и у меня было очень красивое малиновое зимнее пальто – приталенное и сильно расклёшенное, довольно длинное – такая была мода. Так вот воротник этого пальто был из всё той же овчины, и по подолу шла меховая полоска из той бывшей шубки. Этот мех стирался порошком и мама его как-то обрабатывала, чтобы не желтел, подозреваю, раствором перекиси водорода за 2 копейки. Вот такая была среда обитания. Обратите внимание: я принадлежала к верхнему слою, не самому верхнему, но, по-нынешнему, upper middle class. А вещи берегли, переделывали – и мне кажется, это правильно. Впрочем, я отвлеклась. Вернёмся в предновогодний Егорьевск 60-х годов.

Направлялись мы с мамой в магазин Культтовары. Я не понимала, что это «культурные товары» - это для меня были просто таинственно-прекрасные куль-товары. Почему так – я не понимала и почему-то не спрашивала. Я вообще не была особой «почемучкой»: любила размышлять сама. Куль-товары – это был длинный узкий магазин, расположенный вдоль всего фасада дома. Чего там только не было! И школьные всякие штуки: портфели, тетрадки, карандаши-ручки, были и перьевые ручки, которыми полагалось начинать учиться писать. В большой жизни писали все авторучками, а в школе, в первом классе некоторое время (до весны) писали макательными ручками – для формирования почерка. Я охотно смотрела на школьные товары и воображала, как мне это купят и я пойду в школу. Была там красивая коробка с картинкой, называлась «Подарок первокласснику», там были необходимые для начала учёбы вещи. Но пока в Куль-товарах мне покупают только альбомы, краски, карандаши, пластилин. Очень редко я ходила в Куль-товары с папой покупать фотографические принадлежности, они тоже там продавались. Папа недурно фотографировал, хотя времени у него было очень мало, разве что в отпуске. Фотографировать научился, когда родилась я. Я была поздним ребёнком, уж не думали, что кто-то родится – и вот я появилась.

Отдельное удовольствие было «печатать карточки». Мы с папой запирались в ванной, вешали на окно старое байковое одеяло, на котором гладили, устраивались на столе с ящиками (наверное, правильнее его назвать комодом), проявляли карточки, промывали, закрепляли и кидали в ванну. Потом вешали на верёвку, закрепляя прищепками, сушить. Сидеть было неудобно, т.к. некуда было деть ноги, но страшно интересно. Красный фонарь освещал поле нашей деятельности. В чёрной ванночке на фотобумаге проступают сюжеты летнего отдыха. Кажется, это было так давно, а вот – всё это здесь. Папа учил меня кое-каким приёмам: что-то можно больше зачернить, что-то подсветить… Многие из тех фотографий сохранились, но, к сожалению, выцвели. Не выцветают только дореволюционные. Говорят, в тогдашних фотоматериалах содержалось серебро, а потом его чем-то заменили и фотографии, любительские, во всяком случае, умирают. Жаль…

В торце Куль-товаров, справа от входа, игрушечный отдел. Чего там только нет! Куклы, кукольная посуда, ну, понятно, мячи красно-синие (половина красная, половина синяя). Куклы были дорогие – с волосами, закрывающимися глазами и «говорящие», т.е. издающие некие звуки при изменении положения. Первая моя серьёзная кукла была из папье-маше, звали Катя, личико у неё было ангельское, разрисованное явно вручную. Потом были уже пластмассовые, с фабричными, не то, что некрасивыми, а просто никакими, промышленными, лицами.

Были и куклы эконом-класса – голыши, из пластмассы. Голыши изображали младенца месяцев шести, а те, с глазами-волосами – девочку лет восьми-десяти. Были уж совсем дешёвенькие, для малышни – резиновые, раскрашенные. На спине у них была дырочка, при сжимании кукла издавала квакающий звук. Потом появились гэдээровские резиновые куклы, у которых волосы можно было расчёсывать, а руки были выделаны очень точно; такую мне купили в Детском Мире на Дзержинской площади в первую в моей жизни поездку в Москву.

И вот, слегка сместив игрушки и заняв часть соседнего прилавка, перед новым годом в Куль-товарах разворачивалась предновогодняя торговля елочными игрушками. Наверное, ассортимент был, по нынешним критериям, бедный. Но мне казалось, что это дивное богатство. Одних бус было десяток вариантов. Стеклянные игрушки – дорогие. Мне они все казались красивыми. Шарики с рисунком, словно припорошённым снегом – особенно ценились в наших кругах. У каждой игрушки была маленькая петелька, которой было недостаточно, чтобы повесить на ветку: приходилось привязывать верёвочку или прикреплять проволочку. Был тип игрушек на прищепке; те не висели, а, наоборот, стояли на ветке. Игрушки иногда отражали какие-то политические реалии: были звёзды, ракета, и, помню, початок кукурузы на прищепке. В хрущёвские времена кукуруза была не то что популярная, а прямо-таки какая-то сакральная культура. Её называли царица полей. Даже в нашей зоне, где для неё климат не подходит, её сеяли на силос. Были очень распространены кукурузные хлопья с сахаром, 7 коп. стОили; сегодня такие выпускает Нестле. Словом, мастера игрушечного дела не могли обойти своим вниманием кукурузу. Это были игрушки стеклянные, а были и подешевле – бумажные, картонные, из фольги. Помню, были такие длинные-длинные бумажные гармошки, которые в разложенном виде обнимали целую ёлку, а в сложенном выглядели как стопочка бумаги. Ну и золотой дождь, серпантин. На верх ёлки надевалась либо пика, либо звезда. Мы с девчонками спорили: что лучше, красивее?

У меня была личная копилка – резной деревянный бочоночек. Я туда собирала копейки – монеты по 1 коп., самые мелкие. Иногда выгребала и покупала что-нибудь ценное, например, самую красивую елочную игрушку. Это была крайняя мера: когда мама говорила на мою очередную просьбу: «Больше нет денег». На свои сбережения я купила огромный серебряный шар с ярко-малиновым цветком – он жив и поныне. Покупали и лампочные гирлянды; они были очень ненадёжные, часто перегорали.

Мы что-то непременно покупали, потом выходили из магазина, я садилась на санки, утомлённая не столько ходьбой (я была крепкая девчонка и ходить могла без устали), сколько впечатлениями, размышлениями, что лучше купить, что чему предпочесть, и мама везла меня домой. Я прижимала к животу сумку с добычей. Тогда полиэтиленовых пакетов не было, а была хозяйственная сумка из … кстати, из чего? Я её внешне помню: такая форма – «полено» с молнией – используется в женских сумках и теперь. Та была погрубее, чёрная. Наверное, из какой-то «чёртовой кожи» что ли…

Были ещё и самодельные игрушки. Я делала бесконечные цепи из фольги, которую вкладывали в чай. Склеивала-соединяла колечки – вот тебе и цепь. Для этой цели я целый год собирала фольгу. Китайские фонарики ещё, помню, делала.

Как покупали ёлку и где – не знаю. Но момент её приноса и установки – помню. Ставили её в ведро с мокрым песком, выражали надежду, что простоит подольше. Я мечтала, что простоит до моего дня рождения – 23 января. Но никогда этого не происходило: выбрасывали раньше; просто терялся интерес.

Ставили ёлку и принимались наряжать. В этом участвовали мама, бабушка и я. Мама стояла на табуретке, я подавала, бабушка советовала – в общем, все были заняты, все суетились. Иногда вдруг выяснялось, что бусы надо перенизать, т.к. что-то повредилось, и из трёх, положим, нужно сделать две нитки. Тогда садились низать. Всё было страшно серьёзно. И то сказать: ёлка же!

Новогоднюю ночь – не помню абсолютно. Наверное, меня загоняли спать, как обычно. А вот первого числа под ёлкой я находила подарки. Один главный, например, большую куклу, ну и что-то по мелочи. В деда Мороза я, как мне помнится, не верила никогда. Но меня это не огорчало: больше всего я ждала подарков и развлечений. И они непременно следовали. Например, однажды мы с подругой Люсей в один из новогодних дней пошли в наш кремль, в клуб училища ГВФ смотреть кукольный спектакль по только что прочитанному «Волшебнику Изумрудного города». Мы были в восторге! Ходили и на елку в клуб им. Конева. Это мне как-то не очень нравилось. А когда мне было лет шесть, меня повезли аж в Москву в Колонный зал. Это обставлялось как величайшее благо и редкостная удача. Мне было даже неловко, что это дефицитное развлечение на меня особого впечатления на произвело. Через много десятилетий я оказалась в том же Колонном зале уже с дочкой. И, знаете, всё было очень похоже – видимо, это стиль ретро.

Готовили ли особую еду? Да, кое-что готовили. Оливье не помню: его делали, но мне помнится он не в новый год, а в менее торжественные моменты. Бабушка пела пироги, это она делала мастерски, особенно с капустой. Делала плюшки и ватрушки. Таких я не едала больше никогда. Мама делала ореховый торт, безе. Ореховый торт казался мне сказочно вкусным, я готова была его есть сколько угодно и однажды объелась им до того, что вызывали неотложку. Безе и ореховый торт я делать умею и делаю по праздникам и так, для гостей, хотя сама практически не ем.

Запекали то ли утку, то ли гуся – точно не помню. Тульская бабушка присылала самых лучших яблок из своего сада. Помню эти посылки: фанерный ящик с написанным химическим карандашом адресом. Потом я использовала эту фанерку для катания по ледяной горке между сараями. Надо было очень тщательно выдирать гвозди: обнаружится гвоздь – не поздоровится за порчу ледяного покрытия; мальчишки и стукнуть могут.

Тогда никаких новогодних каникул для взрослых, разумеется, не было. 2 января все выходили на работу и работали как миленькие. Рождество не отмечалось. Даже в семьях, частным порядком, никто из моих знакомых не отмечал. Новый год – это понятно, а Рождество – какая-то экзотика. И мы, дети, со второго января жили обычной детской жизнью: гуляли во дворе, ходили в гости друг к другу. Ко мне часто приходила подруга Люся. Мы играли возле ёлки, устраивали кукольные «ёлки», вроде как в клубе Конева. Играли в кукольный театр.

А потом ёлку разбирали, игрушки прятали в коробки и убирали, кажется, на антресоли, а может, ещё куда-то. А ёлочный облетевший скелетик сжигали в печке. У нас была печка-плита на кухне; вот там и сжигали. Отопление-то было центральное – от домовой котельной, работавшей на угле. Потом, когда печки разобрали и заменили газовыми плитами, елки, ставшие бесполезными, долго валялись во дворе. Кто-то из мальчишек устроил костёр из ёлок, ругали…

Про новый год в школе – постараюсь завтра.
рысь

ОЛИМПИАДА-14: КАТАСТРОФИЧЕСКОЕ ТРОЕБОРЬЕ

Гарри Каспаров считает, что сочинская Олимпиада обернётся катастрофой: ничего не успеют построить, и она не сможет состояться.

Катастрофа, реальная или предполагаемая, – один из «штатных» жанров современных СМИ, приятно щекочущий нервы обывателя, а потому товар ходкий. Вот и скорая олимпиада в Сочи рисуется в тонах самых катастрофических. Но здесь не только дань популярному жанру – олимпиада в Сочи и впрямь беда, притом многоаспектная и многослойная.

Самый поверхностный и заметный слой, о котором не говорит разве что ленивый – это кто из чиновников сколько прикарманил, отчего и распухла «цена вопроса» в процессе строительства. На этом и пропиариться заодно можно, кому требуется, потому что обличение коррупции и изобличение коррупционеров - это вполне штатный, хотя и банальный, способ саморекламы; Каспарову это тоже полезно – напомнить о себе. Оттого и популярна тема, кто сколько украл. Говорят, 30 млрд. долларов слямзили, а может, и больше. А в целом вложения в «Олимпиаду-2014» оценивают в 50 миллиардов долларов. Это 50 мостов через какой-нибудь Босфор, - как пишут в интернете. В общем, «сумасшедшие деньги», как говорил некогда Райкин. Вообще, тема кто сколько украл на наших глазах превращается в привычную тему small talk’ a, вроде погоды. И влияния на это дело у нас не больше, чем на погоду.

Но Каспарова заботит не просто воровство, а несколько иной аспект, ещё более катастрофичный: что деньги своруют, а что надо не построят. Он утверждает, что просто не сумеют построить. Физически. И олимпиада не состоится. Очень вероятно, что не построят, и не только по причине коррупции.

Не построят по обидной причине – потому что не умеют. По этой причине, а не только из-за масштабного воровства в несколько раз возросла цена некоторых объектов. Как это могло случиться? Да элементарно. Трудные грунты, в которые нужно забивать необычайной длины сваи, вначале об этом никто не думал; да мало ли что может ВДРУГ обнаружиться. Собственно, умелый и опытный человек тем и отличается от неумелого и неопытного, что первый способен предвидеть, а у второго всё случается неожиданно и некстати. Вполне допускаю, что руководители уважаемых организаций вообще не понимают разницы между строительством в разных условиях – они же не строители, они, скорее всего, юристы, или финансисты, или переводчики какие-нибудь, как у нас нынче принято, зачем им голову забивать такими-то сваями? А может, просто решили: главное – выиграть тендер, а там … там видно будет. Ну что с ними сделают – партбилет отнимут, как в совке голимом? Ясное дело – нет, значит, отсыплют ещё денежек. И ведь отсыплют в конечном счёте! Сколько угодно отсыплют, только чтоб закончить. Мораль сей басни: работать плохо - даже выгодно. Потому что владелец денег – государство – по-настоящему никого не накажет, а, будучи припёртым к стенке, под угрозой невиданного вселенского конфуза – распахнёт казну.

Это дело похуже всякой коррупции. Почему? А просто. Коррупцию обороть трудно, очень трудно, но всё-таки легче, чем одолеть некомпетентность. Не чью-то конкретную некомпетентность, а общее технологическое одичание нашего народа. А именно это сегодня происходит. Количество истинных технических специалистов сегодня сокращается день ото дня. Просто потому, что сформировать, воспитать «кадры, овладевшие техникой» (как выражался тов. Сталин), в одночасье – невозможно. Это годы и годы. Притом если начать сегодня, пока ещё остались кое-какие специалисты, могущие учить.

C нашим народом сегодня происходит то, что нередко случается с бывшими спортсменами: им кажется , что они могут сделать какое-то упражнение или движение, а они уже давно не могут. Бывшие навыки живут только в памяти, а в реальности - утрачены. Отдельные люди при подобных обстоятельствах нередко получают травмы, а народ – всё чаще сталкивается с масштабными техногенными катастрофами, вроде той, что произошла на Саяно-Шушенской ГЭС. Я говорю: «народ», а не «начальники», потому что деиндустриализация, которая идёт полным ходом, технологическое одичание - это болезнь всего народа. Как и индустрия - это не просто фабрики и заводы, НИИ и КБ, а в первую очередь умения и навыки народа. Их пустили по ветру. Няня моей дочки, к примеру сказать, была женщина-инженер, проектировавшая двадцать лет промышленные здания, а в дворниках в нашей компании – рабочий-фрезеровщик самого высокого разряда. Оба они люди пожилые, но смену они себе не вырастили. «Рулят» сегодня граждане далёкие от техники, как от луны. Настолько далёкие, что когда в 2005 году в Москве погас свет из-за неисправности в трансформаторе, это было шокирующим открытием, что у трансформатора есть какая-то обмотка и она может устроить эдакую подлянку. Такова, так сказать, деиндустриализация в лицах.

Но и это ещё не всё. У сочинской олимпиады есть более глубокий слой. Она, даже и прекрасно подготовленная (чего в реальности, судя по всему, нет и близко), АБСОЛЮТНО НИКОМУ НЕ НУЖНА. Зачем все эти дорогостоящие сооружения? Зачем взболомутили и согнали с насиженных мест жителей, зачем настроили этих уродских многоэтажек, в которых сейчас невозможно продать квартиры, потому что они никому не нужны? (Это я знаю доподлинно: наш ростовский компаньон накупил квартир в расчёте на будущую выгодную продажу, а сегодня не может продать никакими силами). И то сказать: кому охота проводить отпуск в душной бетонной коробке на каком-нибудь 14-м этаже?

Надежда превратить Сочи в международный дорогой курорт – даже не заслуживает названия маниловщины: это радикальный разрыв с реальностью. Сочи как курорт более-менее интересен месяца четыре в году, пляж там узкий и каменистый, море – грязное. Проблема канализационных стоков, сколь мне известно, так и не решена: их сбрасывают наивно – в море, в некотором отдалении от берега. Проблема эта стояла ещё на рубеже 70-х и 80-х годов; может, стояла и раньше, но я этого не помню. А ведь тогда народу было на порядок меньше. И какой курортник поедет в Сочи, когда может – в Турцию, в Грецию, на Кипр, в Болгарию, в конце концов. Дешевле, чем в Болгарии и Турции отдых в Сочи точно не будет – будет только дороже, да и хуже наверняка: коммунально-бытовое обслуживание – далеко не сильная сторона русского гения. То же самое относится к горнолыжным спускам. Кто будет ездить в Сочи при любой погоде – это чиновники, если там будет находиться высшее начальство. Но это всё-таки контингент не массовый. Сочи был интересным местом, всесоюзной здравницей, когда страна была закрытой. Когда доступен стал весь мир – расклад радикально изменился, и не учитывать этого – сущее безумие.

Олимпиада нужна для престижа страны? Уважать нас больше будут? Уважают страны, как всем хорошо известно, за должное число боеголовок, танков и авианосцев – такова порочная человеческая натура, и она не меняется со времён седой древности. В любом случае, прежде, чем пускать пыль в глаза кому бы то ни было, надо позаботиться о домашних делах. Лучше б на эти деньги завели побольше детских спортивных школ.
Не только в Сочи.

А вот во что действительно можно было бы превратить Сочи – так это в детский курорт. Превратить весь город в своего рода Артек. Поставить задачу: каждый ребёнок две недели должен провести на тёплом море. Ну, пусть сначала не каждый, а начать с жителей «северов», из бедных, сельских семей. Бесплатно или за малые деньги. Условия – скромные, но для всех. Этим, между прочим, мы гораздо вернее впечатлили бы заграницу, чем олимпиадой.
Когда-то, в самые тяжёлые годы, большевики заботились о детском отдыхе. Даже поразительно, как серьёзно к этому относились. Моя свекровь недавно вспоминала: она девочкой вернулась из эвакуации после освобождения Запорожья в 1944 году. И уже летом, ещё война шла, их нашли возможность собрать и вывезти в лагерь за город на берег Днепра – чтоб подкормить, подержать на свежем воздухе. Даже одежонку кое-какую раздали сатиновую: белый верх, синий низ. Удивительно: вокруг руины, а дети едут в лагерь. Таковы были приоритеты – здоровье подрастающего поколения. Собственно, это длилось до самой капиталистической революции: я ещё в 90-м и 91-м году отправляла сына на дачу детского сада. Так что если уж кого-то чем-то поражать – то скорее заботой о детском отдыхе. Этим, между прочим, всегда восхищались иностранцы: я когда-то подрабатывала сопровождающей западных профсоюзных делегаций, которым показывали всякие советские социальные объекты. Организация детского отдыха их поражала и восхищала. Вообще, лучшие ответы – ассиметричные. А мы – вечно подражаем… Кстати, проблема детского отдыха не решена нигде. Есть стихотворение Джанни Родари, переведённое Маршаком на эту тему:
Стишок про летюю жару и городскую детвору
Приятно детям в зной горячий
Уехать за город на дачи,
Плескаться в море и в реке
И строить замки на песке.

А лучше — в утренней прохладе
Купаться в горном водопаде.

Но если вас отец и мать
Не могут за город послать,—

На каменной лестнице,
Жарко нагретой,
Вы загораете
Целое лето.

Или валяетесь
Летом на травке
На берегу
Водосточной канавки.

Если б меня президентом избрали,
Я бы велел, чтобы в каждом квартале
Каждого города всем напоказ
Вывешен был мой строжайший приказ:

1.Детям страны президентским декретом
Жить в городах запрещается летом.

2.

Всех ребятишек на летнее жительство
Вывезти к морю. Заплатит правительство,

3.

Этим декретом — параграфом третьим —
Горы Альпийские дарятся детям

Заключенье:

Кто не исполнит приказа, тому
Будет грозить заключенье в тюрьму!


Вот такая была мечта у западных трудящихся. Мечта, которая так или иначе была осуществлена в нашей стране. Но теперь – «веселися, славный росс!» – мы вошли в клуб цивилизованных стран, а детские лагеря, наследие совка, в большинстве закрыли. Зато у нас будет международный курорт в Сочи.
.
рысь

«Там русский от русского края отвык…»

Я чувствую, обсуждение последних постов зашло в некоторый тупик, вернее, о посте забыли и стали выяснять отношения между собой. Это верный признак того, что пора написать следующий текст, тем более, что я давно собиралась. Читайте.

Недавно один пожилой человек, из творческой интеллигенции, с которым мы познакомились не слишком давно, сказал нечто, слегка меня озадачившее. «Чем больше я Вас узнаю, - сказал он, - тем больше зреет во мне вопрос: а почему Вы не уехали?» Имелось в виду: за границу. То есть что выходит: раз человек не совсем никчёмный – тут же возникает вопрос: а что он тут делает? «В этой стране», как выражаются «креативные».

Сказать по правде, у меня и желания-то особого не было – уезжать. Вернее, было, но короткое и нетвёрдое – году в 1990. Тогда была некоторая вероятность уехать с мужем- физиком. Из его среды многие тогда уехали, примеривались и мы, но – что-то нас оставило здесь. Не иначе - подсознание. А там началась новая жизнь, новые возможности – ну и уж вовсе стало незачем ехать. В начале 90-х мне лично жизнь казалась очень интересной. Мнилось, кончилась совковая убогая серость, разбежались коммуняки, вот-вот начнётся какое-то дивное развитие, и мне удастся в нём поучаствовать. Я уже где-то писала, что я была форменная дура и ничего не понимала, хотя воображала себя весьма сведущей в общественных процессах. Во всяком случае, в философско-социологических книжках я была довольно начитана, и глотала всё подряд, что находила. В общем, была позитивная такая дура. Работала на итальянскую фирму, казалось, что делаю большое дело: привлекаю иностранные инвестиции. Не какие-нибудь – промышленные. Действительно, на фоне тогдашнего развала наши индустриальные проекты казались достаточно впечатляющими. Ездила в Италию, затаривалась красивыми шмотками, которые мне удавалось находить в Падуе близ Венеции, - в общем, моя собственная жизнь была совсем не дурна. Кстати сказать, я никогда не бывала одета так элегантно, как тогда. Сейчас денег гораздо больше, а шмотки как-то не попадаются… Но я, собственно, не о том. Словом, с той поры мне ни разу не приходило в голову – уехать.

А вот под влиянием слов моего знакомого, с которых я начала, я стала вспоминать, кто из моего окружения – уехал. И оказалось, что их – немало. И ещё больше тех, кто не уехал, но – хотел бы, мечтает, но как-то не складывается.

Есть у меня подруга юности, с которой мы дружим до сих пор. Она постоянно обдумывает и никак не разрешит для себя свой личный «основной вопрос философии»: «Правильно ли мы сделали, что тогда вернулись?» Они с мужем жили за границей накануне и слегка после развала Союза, но – вернулись. Так вот правильно или нет? – спрашивает себя моя приятельница. И не знает ответа. При этом она вполне материально обеспечена здесь, муж прилично зарабатывает, она даёт уроки, переводит и без крайнего напряга тоже зарабатывает кое-что.

Многие, многие, оказывается, уехали.

Вот моя бывшая секретарша, ещё по работе с итальянцами. Милая, очень трудолюбивая девушка, училась в ГУУ, где преподавал и её отец, доктор экономических наук. Она знала массу недоступных мне вещей и даже умела слегка программировать. А уж печатала как – просто пулемёт. Семья была прокоммунистическая, мама её даже ходила на заседания ячейки КПРФ. Катя разделяла эти взгляды, а я ей разъясняла идеи Хайека, как сейчас помню. Тогда все читали Хайека – «Дорога к рабству», «Преступная самонадеянность». Недавно полистала: типично профессорская мура, отораванная от реальности. А тогда казалось!.. Просто свет истины.

Помню, она участвовала в каких-то мероприятиях КПРФ, проводившихся в те поры в Ленинских Горках, на которые у меня отпрашивалась. Что-то вроде международной тусовки левых теоретиков. Она мне потом с восторгом об этом рассказывала. Потом отец её умер – молодым, что-то до 60-ти. А Катя поехала в Испанию (она учила испанский, вообще была очень способна к языкам и знала их штук пять), встретила испанца и вышла замуж. Сейчас живёт под Барселоной, имеет дочку лет 12. Карьеры никакой не сделала несмотря на хорошее знание языка и многообразные таланты и умения. Меня это всегда удивляло: такой, как она, – в Мировом Банке работать, да ещё на приличной должности. Я видела этих международных менеджеров и аналитиков – моя Катя их вполне за пояс заткнёт. Но… как-то не сложилось. Видимо, Катя оказалась какой-то чересчур скромной, довольствовалась малым и не просила у судьбы по полной. Вот фортуна ей и не дала ничего особенного. Судьба ведь она такая: что просишь, то она и даёт. Впрочем, у Кати дружная семья, на жизнь хватает. Мама её, я слышала, сдала квартиру в Москве (у них хорошая была квартира) и живёт у дочери.

А когда-то мы спорили с Катей о троцкизме. Сегодня невозможно представить, чтобы я с теперешней моей секретаршей беседовала о троцкизме. Заговори я о об этом с любым из моих служащих – это был бы культурный шок, примерно, как если бы я попросила доказать теорему Пифагора. Нравы и интересы за эти двадцать лет изменились радикально.

Катя прижилась в Испании, а одна моя родственница – в Италии не прижилась. Вышла примерно в ту же пору за итальянского ветеринара, родила ребёнка, но года через три-четыре – вернулась. Даже язык толком не выучила – только на разговорном уровне, а так чтоб книжку или газету – это так и осталось недосягаемой вершиной. Но эта – понятно. Она ужасно много о себе понимала и приспосабливаться, приноравливаться – это казалось ей оскорбительным. А семья попалась деревенская, крестьянская. «Что я – на тракторе что ли ездить буду?» - ну и уехала. С тех пор считает итальянцев «идиотами», её мама тоже не любит итальянцев.

Вообще-то в Италии многие наши девушки вполне приживаются, там уже сложилось почти нацменьшинство – «русские жёны»: они и гиды, и переводчицы, и так – служащие в конторах, имеющих дело с Россией. Многие из этих девушек вышли за подвернувшихся итальянцев просто, чтоб уехать, и мне иногда бывает жаль этих простодушных парней – всяких там шеф-монтажников, технологов и т.п. Итальянцы, надо сказать, имеют непреоборимую тягу к русским девушкам и готовы жениться чуть не на следующий день после знакомства. И женятся, и некоторые вполне дружно живут.

Когда-то я знала в конторе крупного иностранного концерна в Москве одну симпатичную молодую девушку. Пришла она туда как-то временно: её взяли под праздник клеить поздравительные конверты, которых отправлялось неимоверное количество, и штатные секретарши не справлялись. Галя, до того работавшая нянечкой в больнице, надеясь потом поступить в медицинский. Жила она в коммуналке с одинокой мамой, а тут окунулась в иной мир и решала там закрепиться. Она ухитрилась остаться, а потом по мере сил кружила голову пожилым сотрудникам, которые ей по возможности протежировали. Почему-то именно пожилым – так, вероятно, ей казалось надёжнее. Наконец она нашла какого-то пожилого вдовца с детьми её возраста, но сравнительно богатого, вышла за него замуж и уехала. Одна конторская сплетница мне потом рассказывала, как эта дурашка Галька превосходно устроилась: живёт себе в горах и в ус не дует. Иногда спускается с гор и едет на приличной машине в местный университет изучать историю искусств. Вот что значит: человек знал, чего хочет. Судьба неизменно благоволит к тем, кто знает.

А вот школьный друг моего мужа. Он не уезжал – его увезли в подростковом возрасте родители-евреи. Ехали вроде в Израиль, а оказались в США, в Нью-Йорке. Он закончил университет, что-то по программированию, работал по профессии, прилично зарабатывал, но почему-то мечтал вернуться. Как только это стало можно – вернулся. Может, ему казалось, что в России открываются какие-то совершенно гигантские возможности. Господи, как его встречали! Просто за то, что американец. Я не говорю – женщины, вообще все. Тогда быть американцем значило быть любимцем публики. Он к тому же был парнем обходительным, контактным, с фантазией. Умел придумывать бизнесы, порой удачные.

К сожалению, он не умел доводить дело до конца и скрупулёзно заниматься собственными делами. В результате все бизнесы как-то уходили от него. Один из его подручных сегодня заметная фигура в российском бизнесе. И раскрутился он когда-то на деньги этого русско-американского еврея – назовём его Борей. Боря как-то недолго огорчался и тут же принимался за что-то другое. Плохо только, что выводов не делал и уроков не извлекал из своих деловых приключений, а потому закономерно повторял их почти дословно. Ещё у него была неудобная для делового функционирования черта – он любил всех попадавшихся на пути женщин и на всех готов был жениться. Он и женился на одной из них. Потом у него была масса романов с какими-то приезжими из провинции на завоевание столицы девушками, а жена его меж тем отбыла в Америку на жительство: для этого, по-видимому, она и вышла в своё время за Бориса. Лет шесть Боря жил с двумя жёнами – одна в Москве, другая в Нью-Йорке и как-то ухитрялся лавировать. Потом московская его прогнала, к вящему его облегчению, и он отбыл в Америку. Но не надолго.

Время от времени он снова прибывает в Москву – почему-то всегда в ранге вице-президента какой-то вполне приличной компании, но долго нигде не работает. Мы с ним не общаемся, поссорившись лет пять назад из-за одной его аферы, а которой муж потерял деньги. Сейчас, конечно, всё это утратило актуальность, и мне было бы забавно с ним повстречаться, может, и повстречаемся ещё…

Он всегда на плаву, но ни богатства, ни даже прочного положения в бизнесе он не достиг: и то, и это, а по сути – ничего. Жена его, сколь я понимаю, бросила. Вряд ли его это сильно огорчило. Боря типичный «ни в городе Богдан, ни в селе Селифан»: русский в Америке и американец в Москве, пытавшийся «срубить бабла» на этом своём промежуточном положении, что вроде и удавалось временами, но ничего основательного и прочного, сколь я могу судить, не получилось.

А вот родители его, бывшие советские евреи, довольно успешно проработали всю жизнь зубными врачами – сначала в СССР, а потом в Штатах.

В ближайшие дни расскажу о судьбах других уехавших.