Category: россия

рысь

ОТ МОСКВЫ ДО САМЫХ ДО ОКРАИН

Растёт и хорошеет наша родная столица!

Ну, красоты особой нет (современная архитектура вообще уродлива), но, безусловно, стало принципиально чище и ухоженнее. А какую иллюминацию включают  нашими северными слякотно-промозглыми вечерами!

А уж разрастается Москва подлинно не по дням, а по часам. И  это - вовсе не так радостно и прекрасно, как нас стараются уверить. Ничем не сдерживаемый рост Москвы – это признак цивилизационного упадка. Хотя на вид кажется развитием. Москва разрастается как злокачественная опухоль – за счёт остального организма, питаясь его соками. Москва пухнет, перемалывая подмосковные поля, подминая перелески, делая нерентабельной любую работу, кроме возведения бетонных громад до небес, перемежающихся храмами современного божества – торговыми центрами.

Принято считать, что урбанизация – это процесс объективный, естественный. Конечно, естественный: и злокачественная опухоль – естественный  процесс, куда уж естественней. Говорят: это общемировой тренд. Про мировой тренд  вообще принято говорить в оправдание любого уродства. Ну а раз тренд, то ещё в 2010 г. выдумали: у нас будет двадцать городских аггломераций, а остальное – заброшенная земля, никому не нужная. Terra nullius, nobody’s land. Если что – можно возить туда вахтовиков-рабочих. Гастарбайтеров, вероятно.

Что будет дальше?

Очень вероятно, что на землю без народа придут народы без земли. Но положим, нам удастся благодаря «чудо-оружию», о котором столько разговоров, удержать свою территорию.  

Collapse )
рысь

МОЖНО ЛИ ДЕЛАТЬ "ВЕЧНЫЕ ВЕЩИ"?

На сайте «Завтра» - статья А.Фефелова «Вечные вещи» http://zavtra.ru/blogs/2008-07-3072: «… доминирующий в развитых странах тип производства и потребления является расточительством, непозволительной роскошью для планеты и ведет к экологическому коллапсу». При новой индустриализации, - считает автор, - Россия могла бы начать делать «вечные» вещи, чей срок службы сопоставим с человеческой жизнью. К тому же ремонтопригодные.

Мысль очень правильная. Современный вещный мир – это перемалывание ресурсов планеты, которое множит свалки. В Японии уже есть целый остров, сделанный из мусора; у нас в Подмосковье – скромнее: всего лишь горнолыжный склон «Лисья Гора» - тоже из мусора. Считается экологически ответственным поведением сортировать отходы, но никто не смеет предложить просто меньше их производить, т.е. делать вещи, которые не превращаются в мусор за несколько месяцев.

Когда-то так и было: люди делали «пожизненные» вещи. Я очень люблю бывать в сохранившихся кое-где средневековых городках, наполненных такими вещами: итальянском Орвьето, чешском Крумлове. Тогда не было идеи прогресса, и людям казалось, что жизнь будет вечно такая, как теперь, и бабкиным горшком ещё попользуется внучка, сидя за сработанным дедом столом.

Первые поколения машинной техники делали, исходя из той же идеи вечности. В нашей семье жила зингеровская дореволюционная швейная машинка, прабакина, с тонкой талией и золой росписью, и шила за милую душу. На егорьевском меланжевом комбинате ещё в 60-е годы сохранялись и работали английские станки, установленные вскоре после отмены крепостного права.

В Егорьевске я застала старинные школьные парты; в Москве таких уже не было. С наклонной столешницей, дыркой для чернильницы, поднимающейся крышкой, со скамейкой, жёстко соединённой со столом. Парты были из цельного дерева, покрашенные коричневой масляной краской, а столешница была зелёная. Это было чудесное изобретение, впоследствии забытое: они создавали принудительно правильную посадку при занятиях. Сидеть криво на них было технически невозможно, даже для ног была специальная планочка. И в институте мне повезло: там, в здании XVIII века, сохранились длинные-предлинные столы, выкрашенные чёрной краской, а за ними – длинные-длинные, в целый ряд узкие скамейки; так что я понимаю, что значило ныне ставшее условностью выражение «на студенческой скамье». Возможно, скамейки так и жили тут с XVIII века. А что им сделается? Это современная мебель разваливается «от взгляда», как выражалась моя давняя компаньонка.

Можно ли делать «вечные» вещи? Технически – разумеется. Но чтобы такие вещи стали нормой, потребуется совершить ни много ни мало – революцию. В наименьшей степени промышленную: современная промышленность способна производить любые вещи. Совершить потребуется - социальную, культурную революцию. Быть может, религиозную Реформацию.

Современный капитализм заточен на получение прибыли от сбыты мириадам потребителей. Только непрерывность этого процесса обеспечивает вращение колёс капитализма. А чтобы это происходило, нужно, как минимум, две вещи: 1)чтобы потребитель непрерывно жаждал новых покупок и 2)чтобы себестоимость товаров была как можно ниже. Для первого используется система оболванивания населения через систему образования, СМИ и тотальную рекламу, что превращает взрослых людей в психологических дошколят, непрерывно жаждущих новых игрушек и не имеющих никаких интересов кроме тех, которые полезны хозяевам жизни. Они, хозяева, научились формировать желания, потребности, чувства.

А чтоб вещи были дешевле, постоянно «рубят косты», выражаясь профессиональным жаргоном, т.е непрерывно понижают себестоимость. Что в результате получается товар, живущий «от пятницы до субботы» - оно и лучше: развалится – новый купят.

А теперь вообразите: все товары – долгоживущие. Притом дорогие. Купил холодильник – и на 40 лет свободен. А диван и покупать не надо: от деда остался. И чем же будет жив человек? Тот, что вот ещё вчера жил шопингом единым? О чём он будет думать, мечтать? В чём соревноваться с ближним своим? Потребуется какая-то иная шкала достижений. Сегодня её нет. Сегодня соревнуются в уровне потребления: кто смартфонами меряется, кто дизайном виллы, но площадка одна – потребительская.

Средневековый человек искал спасения для будущей жизни, которая казалась ему единственно подлинной. А жизнь нынешняя – лишь подступом к той. Сегодняшний человек в будущую жизнь верит слабо, потому стремится повеселее и позабористей пожить в настоящей. Чтобы вернуться к долгоживущим вещам, человечеству придётся поднять глаза от корыта и вновь научиться глядеть в небо. Это трудно.

Можно ли провести такую революцию «в отдельно взятой стране»? Не отгородившись от стран безудержного потребительства – нельзя. Потребительство легко, оно базируется на худших сторонах человека, потому всегда будет соблазнительно.

Но перспектива – за долгоживущими вещами и за непотребительскими ценностями. Если человечеству суждено выжить, его ждёт Новое Средневековье, в котором именно так и будет.
рысь

ПОЗДРАВЛЯЮ ВАССЕРМАНА!

Поздравляю моего ЖЖ-шного взаимного френда Анатолия Вассермана с поступлением в российское гражданство! Честно говоря, я и не знала, что он до сего времени был украинским гражданином, но вот – узнала. И от всей души поздравляю.

И ещё мне приятно наше с Анатолием Вассерманом полное единомыслие по национальному вопросу. Он называет Украину своей малой родиной и надеется на вхождение её в большую Россию, что соответствует естественному порядку вещей. Особенно это верно в отношении родной его Одессы.

Я уже рассказывала, что моя бабушка тоже была из Малороссии - из Волынской губ. - это Западная Украина, если кто не знает. А её мать, моя прабабка, из-под Полтавы - самая что ни наесть украинская Украина, где разворачивались вечера на хуторе близ Диканьки. Была моя бабка из крестьян, но удалось закончить не только церковно-приходскую школу, но и гимназию (училась сначала в Варшаве, потом в Москве)и даже поучиться в Петрограде на высших женских (так называемых Бесстужевских) курсах, которые из-за революции она не закончила. Так вот, помнится, уже в 70-е годы мои подруги иногда спрашивали её: "Лукия Григорьевна, Вы - украинка?" На это моя бабушка неизменно отвечала: "Девочки! Нет такой - нации - "украинка". Есть великороссы, малороссы и белорусы. А все вместе мы - русские. А украинцев большевики придумали". Бабушка упорно считала себя русской, и родителей своих, понятно, русскими, хотя прабабка так и не научилась толком говорить по-русски, хоть и прожила в конце жизни довольно долго в Туле. Переехали мои предки в Тулу после революции, когда их местность оказалась «под поляками». По-польски они понимали и говорили, но была неприязнь к католицизму, ну и решили ехать в срединную Россию. Почему именно в Тулу – не знаю: видимо, были какие-то зацепки. Если б моей бабушке кто-то сказал, что они – не русские, она бы крайне изумилась. Нет, не возмутилась, а именно изумилась.

Много лет спустя, в начале 80-х, я была в Полтаве. Там познакомилась с местным парубком, работавшим на заводе союзного подчинения, выпускавшим алмазный инструмент. Была у того парня в гостях, в опрятной белёной хате, стоявшей в цветущем саду (был май). Жил он почему-то вдвоём с дедом. С дедом всегда говорил по-малорусски, а со мной – тут же – по-русски. Я спросила: «А на заводе вы как говорите?». Он ответил, как об очевидном: «По-русски, конечно. По-украински и слов таких нет – технических. О серьёзном мы только по-русски, а по-нашему – про дом, про сад, про кухню». Между прочим, точно так же распределяется область применения общенационального языка и местных диалектов в Италии: маленькая домашняя жизнь – диалект, большое, серьёзное, общее – итальянский язык. Украинские политики ведь тоже о серьёзном норовят говорить по-русски. Помню, знаменитую историю, когда Тимошенко грозила в личной беседе убивать москалей атомной бомбой. Все возмущались бомбой, а не заметили бомбы иного рода: беседа-то шла по-русски!


Ещё из личных воспоминаний. В 1982 г., будучи в Киеве, искала, чего бы взять почитать в дорогу. Оказалась рядом с магазином "Наукова думка" ("Академкнига" по-ихнему). Нашла занятную книжицу "Потебнянски читання" - т.е. чтения в честь А.А. Потебни - филолога, философа, лингвиста, фольклориста, аттестуемого как украинский. В книжице были собраны статьи украинских и белорусских филологов о Потебне и одна работа самого героя. Так вот единственная статья на русском языке принадлежала - кому бы вы думали? Правильно! Великому украинскому филологу. Её, собственно, я и прочитала - всё остальное второсортная наукообразная муть, которую понять было, впрочем, легко: поскольку все научные термины были сплошь русские. Кстати, в своей хрестоматийной статье "Язык и народность" тот же великий украинский мыслитель утверждал, что писать научные работы по-украински - это всё равно, что возить дрова в лес. На месте современных украинских властей я бы запретила даже имя Потебни: щирый хохол, харьковский мелкопоместный дворянин, профессор филологии харьковского университета – и такое пишет. Я бы наказывала тех, кто держит дома такую подрывную литературу!

Ну и, конечно, Гоголь сроду не аттестовался как украинский писатель. Русский и русский. Родом из Малороссии. Но мало ли кто откуда родом. Его бы тоже, по уму, следовало бы запретить на Украине. В знаменитом монологе Тараса о товариществе, который мы в 6-м классе учили наизусть, всё Россия да Россия, а про Украину – ни полслова.


Сегодня миллионы малорусов толкутся в России - под тем или иным предлогом. Я живу в подмосковном посёлке, где в последние годы заселилась зажиточная буржуазная публика. Так вот у нас ВСЕ (за вычетом двух) няньки - с Украины. (Две - из Средней Азии). Ещё с 90-х годов посёлок обстраивают арбайтеры из Закарпатья - на строительный сезон целые сёла переселяются сюда. Живут вполне вольготно и делают общеполезное дело. О работе на родине даже разговор не идёт - нет её там и не предвидится.

У нас в доме тоже живёт украинка - из Запорожья. Помню, моя дочка не в детстве не могла в толк взять, почему она - какая-то украинка: такая же русская, как и мы. И звать её по-русски, и говорит по-русски. Пятнадцать лет назад пришла к нам как няня, да так и осталась при доме, стала почти членом семьи. За это время перебрались в Россию все её чада и домочадцы: муж, сын с женой, дочь с мужем - общим счётом 6 человек. Кто-то уже легализовался. Все без исключения с тоской вспоминают советские времена, когда хоть ездить можно было свободно, и по дороге не трясла по ночам таможня.

Удивительно то, что все эти русские по сути дела люди хотят, но почасту не могут получить российское гражданство. Они бесконечно ходят в ОВИР, что-то заполняют, собирают какие-то справки, эти справки быстро устаревают, они собирают новые… Женщина, о которой я говорю, уж несколько лет канителится. Зачем так делается и почему нельзя взять да и дать им гражданство – этого я не понимаю.

Вместе с Анатолием Вассерманом я верю, что придёт день, и мы застанем его, когда все мы станем – русскими. Как зовут нас за границей. Но некоторые будут русскими украинского происхождения. А некоторые, к примеру сказать, русские грузинского происхождения. Как тов. Сталин, который именно так определял свою нацпринадлежность. И это очень правильно, и совершенно никого не унижает. Потому что у каждого есть и должна быть своя малая родина – тот самый «клочок земли, припавший к трём берёзам». А у всех у нас будет общая большая родина – Россия. Не случайно было в России такое шутливое присловье: «Папа – турок, мама – грек, а я русский человек». Умственный п политический морок пройдёт, туман рассеется, и всё будет по уму – как правильно говорит мой многоуважаемый френд Анатолий Вассерман.
рысь

ЛАВОЧНИКИ

Ещё в школе нам говорили, а потом я много раз читала: Гитлера привели к власти мелкие лавочники. Честно говоря, я никогда толком не понимала: почему именно мелкие лавочники? Какая в них особая сила? Кто они вообще такие – эти легендарные лавочники? А вот недавно я с ними, кажется, познакомилась. Это действительно не просто род занятий или экономический статус - это особая психология – лавочная.

Как обычно – никаких оценок, только наблюдения.

Я уже писала о нашей украинской родне. Условно, впрочем, украинской: они даже «мовы» своей толком не знают. Учили когда-то в школе, а потом, ввиду неупотребления, - позабыли. И то сказать, какая Запорожье Украина? Но тем не менее, формально эта родня - украинская.

И недавно родня приехала к нам. Приехала, на самом деле, не к нам, а на юбилей двоюродной сестры моего мужа. Та в 80-х годах приехала учиться в МГУ, вышла замуж и осела в Москве, как когда-то, в конце 50-х, сделала моя свекровь. Так вот к той мужниной кузине приехал её родной брат из Запорожья со своей женой. Мой муж, бывший на юбилейном торжестве вместе с нашей дочкой, привёз этого брата к нам. Привёз с тайным умыслом – узнать от непосредственного свидетеля, чтО там на самом деле – на исторической родине.

Двоюродный брат, назовём его Василием, закончил году в 80-м технический вуз и работал в проектном институте или в КБ – точно не знаю. Так бы и проработал всю жизнь, как его отец, как тысячи других жителей этого крупного промышленного центра – понемногу подрастая в должности и зарплате, поругивая начальство, купаясь в Днепре, выращивая черешню «бычье сердце» на даче, выезжая в Крым по путёвке от работы.

Но прихотливой фортуне было угодно распорядиться иначе. Перестройка, распад Союза, едва поманив новыми возможностями, лишил и того, что было: инженерная работа – закрылась. Василий – парень активный и тогда молодой – пустился в автономное плавание. Перепробовал множество мелких бизнесов, иногда удавалось неплохо заработать, а бывало, что и лапу сосал… Но накануне майданных событий жил неплохо: был у него парикмахерский салон, над которым сумел купить хорошую квартиру. Кожаный диван, тойота не из самых дешёвых, отдых в Турции-Египте – не что-то особенное, но ничего, жить можно. Старую квартиру Василий оставил сыну: у того двое детей.

Сын по профессии повар – говорят, хороший. Его тоже жизнь повозила по ухабам: даже в Израиле побывал. Да-да, в Израиле. Когда совсем пришлось солоно, молодой человек объявил себя евреем (у него и впрямь одна бабка – еврейка) и отбыл в Израиль. Хоть по иудейским канонам он не и еврей (мать его не только не еврейка, но даже и не украинка, а самая настоящая кацапка), но в Израиль его взяли. И тут же поставили под ружьё. Он такой подлянки от новой родины не ожидал и с приключениями сбежал назад. Пробовал поискать счастья в Москве, где у него родная тётка (та самая юбилярша). Куда-то устраивался поваром, но слухи о бешеных московских зарплатах не оправдались: содержать семью и снимать квартиру в Москве у него не получилось. Так и вернулся в Запорожье. Работает в каком-то баре и имеет микроскопический бизнес: развозит на своём грузовичке воду по офисам. Суеты много, доходу – гораздо меньше, чем суеты. Что дальше – непонятно.

Сейчас оборот парикмахерской Василия снизился втрое – это если в гривнах, ну а в долларах-то и вовсе в десять раз. Удивляться не приходится: сектор гламурных услуг растёт, как на дрожжах, в эпоху бума, но зато в кризис скукоживается мгновенно. И то сказать: без крио-массажа или «уколов красоты» можно легко обойтись, да и наращивание ногтей и волос можно без особого ущерба отложить до лучших времён. Василий говорит, что даже стричься люди стали не раз в месяц, как в старые добрые времена, а раз в три месяца. Хорошо хоть жена его – квалифицированный бухгалтер – имеет пока работу. Пока так-сяк сводят концы с концами, даже недавно сумели свозить внуков на море; показывали фотографии на планшете.

Про политику со всеми украинцами надо говорить с необычайной аккуратностью – вроде как с безнадёжно больными об их болезни – обдумывая каждое слово, чтоб не ранить, не обидеть, не нанести непоправимую душевную травму. Многие, имеющие родственников и друзей на Украине, рассказывали мне, что их родственники просят: про политику – ни слова. Этой герметичностью, сколь я понимаю, наши украинские братья хранят свой хрупкий душевный гомеостаз: вдруг вторгнется какая-нибудь неприятная новость, которая заставит посмотреть на дело с другой, неприятной, стороны.

Недавно был такой курьёзный случай. К нам в компанию по работе приехали наши продавцы из Днепропетровска. Общалась с ними одна сотрудница, которая сама с Украины, из Запорожья, но давно живёт в Москве. Денег у днепропетровцев было не ахти, ну сотрудница по доброте душевной и пригласила их переночевать у неё, а потом повела показать Москву. По её рассказу, они были ошарашены увиденным: чистый, ухоженный город, весёлые, хорошо одетые люди. Но больше всего гостей потрясло дружелюбие московитов, то, что к ним все хорошо относились, даже узнав, что они с Украины. Украина, против ожидания, вызывала особую симпатию. Мало того, незнакомые люди начинали вспоминать, что как-то связаны с Украиной (кто с ней не связан!), говорили, что любят Украину и т.п. Разумеется, ничего особенного в этом не было: люди гуляли в парке, ели мороженое, все были в отличном расположении духа, светило солнце… Но это нам так кажется, а украинские братья испытали подлинный культурный шок. Я поинтересовалась у моей сотрудницы, как днепропетровцы представляли себе Москву и москвичей в своём Днепропетровске, до приезда сюда. Она ответила полушутливо-полусерьёзно: вроде как Москва 41-го года в военной хронике: штыки марширующих красноармейцев, противотанковые ежи, аэростаты заграждения.

Вернёмся, впрочем, к нашим запорожцам.

Они терпеть не могут политику. Любую. Всех политиков считают жуликами и проходимцами, паразитирующими на народном теле. Цель всех этих начальников и политиков – отнять, помешать, разрушить. Что разрушить? Ясное дело – то скромное благосостояние, которое нажито годами трудом и лишений. Не верят – никому. За кем правда, хотя бы относительная? А ни за кем. Все они … – см.выше.

Где правда, где неправда, чего домогается клятый Путин, а чего - не менее клятые американцы, к чему это может привести – всё это радикально неинтересно. Ну, вроде как мне - разница между новой и старой моделью смартфона или последние известия из мира шоу-бизнеса. Политика - это всё их, проходимское, дело, не наше.
Чего хочется? Очень простого. Чтобы всё это поскорее кончилось, и водворился какой-нибудь порядок. Любой. Правый, левый, национальный, интернациональный, да хоть оккупационный. Лишь бы он был. Чтобы у людей снова появились какие-то деньги и они смогли снова почаще ходить в парикмахерскую. А если ещё будут делать крио-массаж и шоколадные обёртывания – то тогда и вовсе всё будет в шоколаде. Лучшего и желать нельзя. А все эти бандеры - не-бандеры – от лукавого. Не интересно всё это, не важно, не существенно. Единственно существенное для лавочника – это его Лавка. Её он будет отстаивать, как может. И поддержит всякого, кто, по его разумению, эту лавку защитит.

Может ли он быть втянутым в политическую бучу? Может, но только в качестве защитника своей лавки. Тех, кто жжёт покрышки и громит присутственные места – их наш лавочник презирает и боится. Разбираться в политических, а паче того – идеологических хитросплетениях он не будет никогда. Это радикально не его тема. Его идеология и философия – это порядок. Ordnung. Всякий, кому удастся внушить ему, что он – за порядок и стабильность, имеет значительный шанс на успех у лавочника. Если для порядка потребен национализм – он станет националистом, если коммунизм – станет коммунистом, если, конечно, твёрдо пообещают лавку не отбирать. Мало того. Если правильно приняться за дело, можно внушить, что оккупанты – не враги вовсе, а самые преданные друзья, т.к. пришли оградить Лавку от всех бед и покушений. Конечно, потом всё проявится и обнаружится, но ведь это ж – потом…

Вот так, общаясь с нашими запорожскими родственниками, я неожиданно для себя поняла, кто такие лавочники, которые некогда привели к власти Фюрера. Лавочник, как марксовый пролетарий, не имеет отечества, он есть у всех народов мира.

Тут не вполне понятно, что первично, а что вторично: они – лавочники, потому что мыслят и чувствуют таким образом, или они мыслят и чувствуют таким образом вследствие своего занятия, образа жизни и социального положения? Я склонна к первому варианту.

Лавочник – это психологический тип. Если в народе он распространён, то это имеет как положительные, так и отрицательные следствия. Положительные – организованность и опрятность внешней, бытовой жизни. Эти люди принадлежат к типу «нам не всё равно», как говорится в известной рекламе М-Видео. Им и впрямь не всё равно, как подметается улица, как вымыты окна, как разложен товар в лавке. Но есть в распространённости этого типа и большая опасность. Их мир ограничен лавкой. Вернее, в центре их личной галактики находится лавка, вокруг неё всё вращается, она мера всех вещей. Мир вне лавки для них – скучная философия и абстрактная мура. Потому простые мысли, одноходовые решения – всегда найдут поддержку у лавочника. Ein Volk, ein Reich, ein Fuhrer – это предельное выражение этой простоты. Кто-то из наблюдательных немцев заметил: коммунисты в эпоху борьбы Гитлера за власть говорили правильные, но чересчур сложные вещи, а нацисты – неправильные, но простые и понятные. И они победили.

В немецком народе процент лавочников был всегда велик – со всеми хорошими и дурными последствиями. В русском народе (к которому, уж простите меня, я отношу и наших украинских братьев), как мне кажется, этот тип гораздо менее распространён – опять-таки с хорошими и дурными последствиями. Мы – скорее странники, бескорыстные мыслители, воины справедливости. Нас жулику легче всего подловить на справедливости и Правде. Где у лавочника – Лавка, там у нас – Правда. Я говорю о преобладающем типе – встречаются-то, понятно, разные…

Мужчины пошли париться в баню, а мы с женой Василия ходили по саду. «Да, тяжёлые, тяжелые времена настали», - всё повторяла она, словно о природном катаклизме. Я спросила: а какое время в её жизни было самое лучшее. «Советское, конечно», - ответила она мгновенно и с убеждением.

Такая вот лавочка.
рысь

ОЛИМПИАДА-14: КАТАСТРОФИЧЕСКОЕ ТРОЕБОРЬЕ

Гарри Каспаров считает, что сочинская Олимпиада обернётся катастрофой: ничего не успеют построить, и она не сможет состояться.

Катастрофа, реальная или предполагаемая, – один из «штатных» жанров современных СМИ, приятно щекочущий нервы обывателя, а потому товар ходкий. Вот и скорая олимпиада в Сочи рисуется в тонах самых катастрофических. Но здесь не только дань популярному жанру – олимпиада в Сочи и впрямь беда, притом многоаспектная и многослойная.

Самый поверхностный и заметный слой, о котором не говорит разве что ленивый – это кто из чиновников сколько прикарманил, отчего и распухла «цена вопроса» в процессе строительства. На этом и пропиариться заодно можно, кому требуется, потому что обличение коррупции и изобличение коррупционеров - это вполне штатный, хотя и банальный, способ саморекламы; Каспарову это тоже полезно – напомнить о себе. Оттого и популярна тема, кто сколько украл. Говорят, 30 млрд. долларов слямзили, а может, и больше. А в целом вложения в «Олимпиаду-2014» оценивают в 50 миллиардов долларов. Это 50 мостов через какой-нибудь Босфор, - как пишут в интернете. В общем, «сумасшедшие деньги», как говорил некогда Райкин. Вообще, тема кто сколько украл на наших глазах превращается в привычную тему small talk’ a, вроде погоды. И влияния на это дело у нас не больше, чем на погоду.

Но Каспарова заботит не просто воровство, а несколько иной аспект, ещё более катастрофичный: что деньги своруют, а что надо не построят. Он утверждает, что просто не сумеют построить. Физически. И олимпиада не состоится. Очень вероятно, что не построят, и не только по причине коррупции.

Не построят по обидной причине – потому что не умеют. По этой причине, а не только из-за масштабного воровства в несколько раз возросла цена некоторых объектов. Как это могло случиться? Да элементарно. Трудные грунты, в которые нужно забивать необычайной длины сваи, вначале об этом никто не думал; да мало ли что может ВДРУГ обнаружиться. Собственно, умелый и опытный человек тем и отличается от неумелого и неопытного, что первый способен предвидеть, а у второго всё случается неожиданно и некстати. Вполне допускаю, что руководители уважаемых организаций вообще не понимают разницы между строительством в разных условиях – они же не строители, они, скорее всего, юристы, или финансисты, или переводчики какие-нибудь, как у нас нынче принято, зачем им голову забивать такими-то сваями? А может, просто решили: главное – выиграть тендер, а там … там видно будет. Ну что с ними сделают – партбилет отнимут, как в совке голимом? Ясное дело – нет, значит, отсыплют ещё денежек. И ведь отсыплют в конечном счёте! Сколько угодно отсыплют, только чтоб закончить. Мораль сей басни: работать плохо - даже выгодно. Потому что владелец денег – государство – по-настоящему никого не накажет, а, будучи припёртым к стенке, под угрозой невиданного вселенского конфуза – распахнёт казну.

Это дело похуже всякой коррупции. Почему? А просто. Коррупцию обороть трудно, очень трудно, но всё-таки легче, чем одолеть некомпетентность. Не чью-то конкретную некомпетентность, а общее технологическое одичание нашего народа. А именно это сегодня происходит. Количество истинных технических специалистов сегодня сокращается день ото дня. Просто потому, что сформировать, воспитать «кадры, овладевшие техникой» (как выражался тов. Сталин), в одночасье – невозможно. Это годы и годы. Притом если начать сегодня, пока ещё остались кое-какие специалисты, могущие учить.

C нашим народом сегодня происходит то, что нередко случается с бывшими спортсменами: им кажется , что они могут сделать какое-то упражнение или движение, а они уже давно не могут. Бывшие навыки живут только в памяти, а в реальности - утрачены. Отдельные люди при подобных обстоятельствах нередко получают травмы, а народ – всё чаще сталкивается с масштабными техногенными катастрофами, вроде той, что произошла на Саяно-Шушенской ГЭС. Я говорю: «народ», а не «начальники», потому что деиндустриализация, которая идёт полным ходом, технологическое одичание - это болезнь всего народа. Как и индустрия - это не просто фабрики и заводы, НИИ и КБ, а в первую очередь умения и навыки народа. Их пустили по ветру. Няня моей дочки, к примеру сказать, была женщина-инженер, проектировавшая двадцать лет промышленные здания, а в дворниках в нашей компании – рабочий-фрезеровщик самого высокого разряда. Оба они люди пожилые, но смену они себе не вырастили. «Рулят» сегодня граждане далёкие от техники, как от луны. Настолько далёкие, что когда в 2005 году в Москве погас свет из-за неисправности в трансформаторе, это было шокирующим открытием, что у трансформатора есть какая-то обмотка и она может устроить эдакую подлянку. Такова, так сказать, деиндустриализация в лицах.

Но и это ещё не всё. У сочинской олимпиады есть более глубокий слой. Она, даже и прекрасно подготовленная (чего в реальности, судя по всему, нет и близко), АБСОЛЮТНО НИКОМУ НЕ НУЖНА. Зачем все эти дорогостоящие сооружения? Зачем взболомутили и согнали с насиженных мест жителей, зачем настроили этих уродских многоэтажек, в которых сейчас невозможно продать квартиры, потому что они никому не нужны? (Это я знаю доподлинно: наш ростовский компаньон накупил квартир в расчёте на будущую выгодную продажу, а сегодня не может продать никакими силами). И то сказать: кому охота проводить отпуск в душной бетонной коробке на каком-нибудь 14-м этаже?

Надежда превратить Сочи в международный дорогой курорт – даже не заслуживает названия маниловщины: это радикальный разрыв с реальностью. Сочи как курорт более-менее интересен месяца четыре в году, пляж там узкий и каменистый, море – грязное. Проблема канализационных стоков, сколь мне известно, так и не решена: их сбрасывают наивно – в море, в некотором отдалении от берега. Проблема эта стояла ещё на рубеже 70-х и 80-х годов; может, стояла и раньше, но я этого не помню. А ведь тогда народу было на порядок меньше. И какой курортник поедет в Сочи, когда может – в Турцию, в Грецию, на Кипр, в Болгарию, в конце концов. Дешевле, чем в Болгарии и Турции отдых в Сочи точно не будет – будет только дороже, да и хуже наверняка: коммунально-бытовое обслуживание – далеко не сильная сторона русского гения. То же самое относится к горнолыжным спускам. Кто будет ездить в Сочи при любой погоде – это чиновники, если там будет находиться высшее начальство. Но это всё-таки контингент не массовый. Сочи был интересным местом, всесоюзной здравницей, когда страна была закрытой. Когда доступен стал весь мир – расклад радикально изменился, и не учитывать этого – сущее безумие.

Олимпиада нужна для престижа страны? Уважать нас больше будут? Уважают страны, как всем хорошо известно, за должное число боеголовок, танков и авианосцев – такова порочная человеческая натура, и она не меняется со времён седой древности. В любом случае, прежде, чем пускать пыль в глаза кому бы то ни было, надо позаботиться о домашних делах. Лучше б на эти деньги завели побольше детских спортивных школ.
Не только в Сочи.

А вот во что действительно можно было бы превратить Сочи – так это в детский курорт. Превратить весь город в своего рода Артек. Поставить задачу: каждый ребёнок две недели должен провести на тёплом море. Ну, пусть сначала не каждый, а начать с жителей «северов», из бедных, сельских семей. Бесплатно или за малые деньги. Условия – скромные, но для всех. Этим, между прочим, мы гораздо вернее впечатлили бы заграницу, чем олимпиадой.
Когда-то, в самые тяжёлые годы, большевики заботились о детском отдыхе. Даже поразительно, как серьёзно к этому относились. Моя свекровь недавно вспоминала: она девочкой вернулась из эвакуации после освобождения Запорожья в 1944 году. И уже летом, ещё война шла, их нашли возможность собрать и вывезти в лагерь за город на берег Днепра – чтоб подкормить, подержать на свежем воздухе. Даже одежонку кое-какую раздали сатиновую: белый верх, синий низ. Удивительно: вокруг руины, а дети едут в лагерь. Таковы были приоритеты – здоровье подрастающего поколения. Собственно, это длилось до самой капиталистической революции: я ещё в 90-м и 91-м году отправляла сына на дачу детского сада. Так что если уж кого-то чем-то поражать – то скорее заботой о детском отдыхе. Этим, между прочим, всегда восхищались иностранцы: я когда-то подрабатывала сопровождающей западных профсоюзных делегаций, которым показывали всякие советские социальные объекты. Организация детского отдыха их поражала и восхищала. Вообще, лучшие ответы – ассиметричные. А мы – вечно подражаем… Кстати, проблема детского отдыха не решена нигде. Есть стихотворение Джанни Родари, переведённое Маршаком на эту тему:
Стишок про летюю жару и городскую детвору
Приятно детям в зной горячий
Уехать за город на дачи,
Плескаться в море и в реке
И строить замки на песке.

А лучше — в утренней прохладе
Купаться в горном водопаде.

Но если вас отец и мать
Не могут за город послать,—

На каменной лестнице,
Жарко нагретой,
Вы загораете
Целое лето.

Или валяетесь
Летом на травке
На берегу
Водосточной канавки.

Если б меня президентом избрали,
Я бы велел, чтобы в каждом квартале
Каждого города всем напоказ
Вывешен был мой строжайший приказ:

1.Детям страны президентским декретом
Жить в городах запрещается летом.

2.

Всех ребятишек на летнее жительство
Вывезти к морю. Заплатит правительство,

3.

Этим декретом — параграфом третьим —
Горы Альпийские дарятся детям

Заключенье:

Кто не исполнит приказа, тому
Будет грозить заключенье в тюрьму!


Вот такая была мечта у западных трудящихся. Мечта, которая так или иначе была осуществлена в нашей стране. Но теперь – «веселися, славный росс!» – мы вошли в клуб цивилизованных стран, а детские лагеря, наследие совка, в большинстве закрыли. Зато у нас будет международный курорт в Сочи.
.
рысь

ЗАЧЕМ НА САМОМ ДЕЛЕ РАСШИРИЛИ МОСКВУ?

Зачем, в самом деле, понадобилась вся эта возня с новой Москвой – делать что ли нечего или деньги лишние завелись? Ответ прост и лапидарен: потому что старую загадили. И жить в ней и вообще находиться стало невыносимо отвратительно. Начальству отвратительно – мелюзгу-то никто и не спрашивает, отвратительно ей или нет.

И я, знаете, начальство, понимаю и разделяю его чувства. Потому и не живу в Москве вот уж десять лет (правда, живу совсем рядом, буквально под боком, куда упорно катит столица).

Жить в Москве, да что там жить – просто находиться – сплошной отврат. Исторический, так называемый центр, заставленный автомобилями, запруженный пробками, с втиснутыми там и сям точечными новоделами «монолит-кирпич» в стиле дурно переваренного винегрета из Мельникова с Корбюзье - вызывает лично у меня делание поскорее отсюда уехать в родную деревню.

Недавно привелось побывать на Самотёчной площади. Впервые увидала уродство, заместившее собой Дом политического просвещения МГК КПСС. Изумительная стилистическая преемственность! Уродство одно и то же, только то, прежнее, было скромно-уродливым, а новое – уродливо горделиво, дорого, с полным сознанием своего права и значения. «Хрущёвки» и «брежневки» были уродливы вроде как от бедности, как неказист сарай, например, а нынешнее уродство – это уродство богатства. Материалы – дорогие, современные, покупатели – сплошь долларовые миллионеры. В уродстве от бедности есть какая-то надежда, уродство от богатства – это безнадёжность. В нём нет развития, нет будущего, нет надежды. Оно гордится собой: вот такое я есть, любуйтесь на меня и точка. Истинно так: дошли до точки.

На этом месте по закону жанра я должна была бы воскликнуть: «А ведь я помню иную Москву!» На самом деле ничего такого я не помню. Моя свекровь говорит, что помнит («Маленькая! Компактная! Дружелюбная!»), а я вот не помню.
Хотя 70-е-80-е годы прожила в центре, в одном из арбатских переулков. И даже училась в школе – бывшей гимназии, построенной в 1902 г. в стиле art nouveau. Центр был сильно обшарпан (он и теперь обшарпан), но жить там было можно. Осталось кое-что от тех арбатских дворов, о которых пел Окуджава. Помню, я выходила на улицу Рылеева (теперь её, вестимо, как-то переименовали) через замкнутый тенистый двор, где по весне распускались крокусы и подснежники. Там на древней лавочке часто сидели жильцы, как в деревне, ощущая этот двор продолжением своего дома. Потом этот дом (этажа в три) снесли и на его месте построили (году в 80-м) цековский дом из светлого кирпича, отгороженный кирпичной же стеной от неноменклатурной шепупони. На месте крокусов возникла асфальтовая площадка. Когда я вижу в нашем посёлке кирпичные стены вокруг буржуазных усадеб, я понимаю исток и источник этой эстетики. Он в управлении делами ЦК КПСС.

Моя приятельница жила в Сивцевом Вражке в доме со сквером, где росли старые кряжистые тополя. (Сейчас её дом снесён, и на его месте – коммерческий новодел, впрочем, не самый уродливый). В детстве, как она мне рассказывала, девчонки устраивали под тополями целый кукольный город. Подруга вспоминала, что в её детстве в переулках народ летом ходил в затрапезе, по-домашнему – в халатах и трениках, а вот чтобы пойти на Арбат (метров за сто) – требовалось одеваться как на выход. Я помню по весне в одном из дворов Сивцева Вражка расцветал черёмухово-сиреневый сад. Маленький, но всё-таки. Уже в 80-х его свели ради нового, тоже, кажется, цековского, дома.

Там же, в Колошином переулке, во дворе помещался детский сад, куда я водила сына. Детсад старинный, говорили, ещё довоенный, потом только сделали пристройку для игровых комнат. Получилось по-дурацки: сначала попадаешь в спальню, а через неё – в игровую. Всё там было бедняцкое, но симпатичное, и воспитательница хорошая, опытная, жительница ближней коммуналки. Она и дочку свою привела работать в этот сад. Вокруг здания был чудный садик, росли даже яблони. Помню, по осени дети на прогулке собирали мелкие «китайские» яблочки и на кухне варили из них компот. Помню, какая-то мамашка ужасалась: «Как можно? Здесь такая жуткая экология, эти яблоки есть нельзя ни в коем случае!» Полным ходом шла Перестройка, и все были помешаны на экологии. При нас от сада отрезали кусок под стройплощадку для того «цековского» дома. А сейчас детсада нет. То есть здание почему-то сохранилось, но оно пустеет, обветшало, а сад – вытоптали, словно и не было ни цветения по весне, ни «китайских» яблочек по осени, просто неопрятный пустырь, затесавшийся между разгороженными «приватными территориями» престижных (или даже и не особо престижных) домов.

В тех переулках в 80-е годы ещё сохранялось немало деревьев и особенно сирени. Сиренью был окружён дом Мельникова в Кривоарбатском переулке. Даже вокруг метро Смоленская было очень много сирени. И она цвела по весне! Сама по себе, безо всяких особых агрономических усилий! Ежели уж кто хочет озеленять Москву, то надо сажать цветущие кустарники. Их все знают: черёмуха – сирень – жасмин. В таком порядке они и цветут. Крайне неприхотливы. Жасмин ещё и крайне легко размножить – без материальных затрат; я это делаю каждое лето. Но по сравнению с цветами однолетками, тут, конечно, много не наворуешь. А цветы-однолетки – самое оно. Тысячу их посадили или две, а может, пять – кто их сочтёт…

В центре жить было так-сяк можно, даже ходить по переулкам было не противно. Даже и по Пречистенке с Остоженкой (тогда соответственно Кропоткинской и Метростроевской) можно было прогуляться, а за Остоженкой-Метростроевской, где теперь «Золотая миля» начиналась вообще глухомань. Был там старый парк, окружавший детскую больницу, – ошмётки ещё более старинной барской усадьбы. Возле больницы располагалась молочная кухня: я туда бегала по утрам за кефиром для сына. Именно бегала, совмещая утреннюю пробежку с добычей пропитания.

В тех краях можно было без отвращения прогуляться. Как-то в позапрошлом году я попыталась повторить этот опыт на Пречистенке; прошла пару кварталов, лавируя меж припаркованными на тротуаре машинами, а дальше гулять расхотелось. Да, и в те дальние времена всё было обшарпано и носило печать угасания, но центр не был так забит машинами и людьми, а новые, многоквартирные дома только начинали втыкать между старыми. И то сказать – начальства становится всё больше, и оно хочет жить в центре. Начали эту практику ещё в 70-е годы. Сначала застенчиво, а потом пошло по нарастающей. Я много раз писала, что ВСЕ мерзости наших дней коренятся в бреженвском застое. Духовные истоки там.

Впрочем, в 70-е бывало и такое: сносили ветхую развалюшку, а на её месте делали – сквер! Сегодня в эдакое даже поверить невозможно, а – было. Могу указать два места, по крайней мере. Скверик на Пушкинской между бульваром и Большой Бронной, где фонтаны, был насажан в конце 70-х, а прежде тут были какие-то постройки, в частности была шашлычная, где мне как-то привелось побывать накануне её сноса. А второй скверик – напротив высотки на Котельнической, где стела нашим героическим пограничникам.

Тогда всё-таки было смутное осознание, что зелени не хватает и надо бы как-то добавить. Уже в 80-е мы на свою жизнь всенародно плюнули, перестали её уважать. В физической реальности это проявилось в том, что перестали сажать деревья, а только рубить и крушить. Когда человек ощущает свою жизнь прочной и уважаемой – он сажает деревья. Именно не цветы – деревья, потому что дерево растёт долго, и, сажая, человек должен верить, что жизнь прочна и продлится. Вырубая деревья, человек – неосознанно – уничтожает свою жизнь: эх, чего уж, пропадай оно всё пропадом! В деревьях, в домах, во всей среде обитания заключён огромный мистический смысл. Умея, город, дом, интерьер можно читать, как книгу.

С Перестройкой и капитализмом всё понеслось, как под горку. «Э-эх, однова живём!» На смену старой номенклатуры, в сознании которой ещё были живы предания тех времён, когда за «бытовое разложение» выгоняли с работы, из партии и даже сажали, пришла новая поросль – непоротая, жадная до благ, прикоснувшаяся к Западу. Плюс к тому – новые капиталисты. И всем подавай апартаменты в центре, в центре, в центре! Ну и офис, разумеется, тоже в центре – не на Коровинском же шоссе или там в Свиблове каком-нибудь затрапезном. Мы же випы, избранники судьбы, центровые – мы и должны жить в центре. Лучше, конечно, с видом на Кремль и ХСС (так называют риэлторы новодельный Храм Христа Спасителя). Вид из окна особенно стал цениться. Так и называется: «видовая квартира с панорамным остеклением».

В эти двадцать капиталистических лет все славно поработали: кто принимал решения и постановления, кто осуществлял землеотвод, кто осуществлял подключение к сетям, кто проектировал, кто строил, кто продавал апартаменты и офисы категории А. Словом, работа кипела. И всё были при деле, и «всё было чрезвычайно хорошо», как выражался известный герой Ильфа и Петрова.

Но неожиданно оказалось – у нас всегда что-нибудь ОКАЗЫВАЕТСЯ – что жить в Москве нельзя.

Невозможно. Негде в ней жить; машины ещё так-сяк помещаются, а людям – негде. В Центре уж точно негде. А не в центре – что приличным людям делать? К тому же Москва – радикально непроезжая: попробуйте доехать среди дня с Речного вокзала до Выхина или даже просто пропихнуться через Центр. И зачем хозяевам жизни такая маета? Дышать гарью, париться в пробках, окно не открой. Ровно не за чем. И я их, повторюсь, очень хорошо понимаю. Как-то вдруг пришло осознание: всё, не могу больше, пора отсюда валить.

Навести порядок тут, на загаженной территории – нереально, да никто и не возьмётся. Сегодня вообще никто не берётся целенаправленно воздействовать на физическую реальность. Ну, разве что постановление какое-нибудь принять, чтобы считать то этим, или ввести какие-нибудь льготы по налогообложению чего-нибудь. А чтобы на физическую реальность – нет, уж избавьте, на это у нас никто не покушается. Ну, подёргались рудиментарно для очистки совести в смысле разруливания пробок, и замолчали. Что с ними сделаешь, с пробками этими. Такой уж у нас климат, что пробки образуются.

Поэтому решили пойти по пути Скуперфильда из «Незнайки на Луне». Кто забыл – охотно напомню. Бывшие богачи Жулио и Скуперфильд живут после революции в огромном доме Скуперфильда. Вся прислуга сбежала и они управляются, как могут. Друзья принимают решение: комнат не убирать, а просто загаживать их по одной и переходить в следующую: комнат-то много. У нас тоже земли много, потому и было принято такое мудрое решение: загадили Москву – перебираемся в область.

Решение, надо сказать, резонное – в духе времени. В чём этот дух? А в том, что никто на реальную действительность никакого воздействия не имеет – она катится сама по себе, а начальство лишь подстраивается под неё с таким расчётом, чтоб побольше бытовых удобств чиновникам: пробок поменьше, воздух почище, травка зеленеет, солнышко блестит. Ну и распилы, конечно: где новостройки на казённые деньги – там и распилы, а то в Москве уж и построить нечего – места вовсе не стало.

Вот это и есть то единственное, для чего расширяют Москву.

Никаких далеко идущих планов или тайной стратегии – нет. Её вообще нет, ни тайной, ни явной. Давно уж нет никакой стратегии, а есть просто приспособление к тому, что катится, оптимизируя по максимуму собственных бытовых удобств.

Началось давно, в Застой.

Помню, в конце 70-х годов привелось мне учиться на курсах экскурсоводов по Москве. Преподавали нам в числе прочих работники НИИ Генплана Москвы – был такой в те времена. Так вот, помню, нам говорили, что-де принято решение, что Москва никогда, НИКОГДА не выйдет за пределы МКАД. И обосновывали, почему это недопустимо с нескольких точек зрения. И буквально через год ЭТО произошло! Вылезла Москва за МКАД, как квашня из бочки. Меня это, помнится, сильно забавляло. Сейчас я понимаю: уже тогда никто ни на что не воздействовал – всё катилось куда-то само собой. Может, и не знали, куда оно катится. Этот огромный аппарат что-то такое писал, принимал какие-то постановления, что-то из этих постановлений выходило, а что – бог весть…

Вот как сейчас: то, говорили, ни в коем случае ничего объединять не будем, а то вдруг – трах-бах! – присоединяем. А как же столь любимые нашими начальниками правовые вопросы? Ведь тут огромная заковыка: право собственности на землю. В Москве нет частной собственности на землю, а в области есть. Что делать? А, как-нибудь… А как как-нибудь? Это очень сложный вопрос, и никто даже не почесался. Не заметили, не до того было…

У них будет своя Москва, которую ещё не загадили – недаром же выбрали наименее заселённое направление. И города, населённые замкадышами, говорят, исключат из царствия небесного. Подольск, например, не будет Москвой: больно там много людишек, на всех льгот не напасёшься. О Троицке спорят, он всё же поменьше. А для московской шелупони отводят 500 га в Люберцах на бывших полях аэрации, пусть их живут, унтерменьши. Куда их ещё девать-то, те поля?

И заживёт начальство в новых, свежих, современных офисах среди бывших полей с бывшей морковкой и свёклой, а ныне, надо полагать, в окружении еврогазонов, которые доставит и раскатает, словно ковёр, фирма чьего-нибудь сына, мужа или племянника. И наконец достигнет управленческого идеала: полной самодостаточности и независимости от внешней среды. Недаром ведь, по закону Паркинсона, организация, где свыше тысячи служащих, не нуждается во внешнем мире, она самодостаточна и живёт своими внутренними отношениями. Вот так и наше правительство – ему подведомственное Замкадье – только в работе помеха. И всё будет чрезвычайно хорошо.

Правда всё больше поступает гадких сигналов. Действительность достучаться старается как-то, бормотать что-то пытается, в том числе и на мистическом языке символов. Два кораблекрушения подряд, и где же – на Москве-реке. Даже завзятый материалист увидит в этом зловещий символ! Надо бы повыше построить стену вокруг правительственных резиденций. Чтоб никакие символы не просочились. А то ишь завели моду занятых людей от дела отрывать…
рысь

Архангельск: "доска, треска и тоска"

Недавно вернулась из Архангельска, где мы проводили т.н. «Окружную конференцию» нашей компании. Собралась сотня человек наших дистрибьюторов из Архангельска и окрестностей.

Город видела мало – что увидишь за полтора дня, да ещё занятых конференцией? Но кое-что заметила.

В Архангельске шубы продают на каждом шагу, притом недурного качества. Оно и понятно: зима начинается в октябре и кончается в апреле. Но на улицах народ одет поскромнее московского. Попадаются старушки словно из моего детства – в пуховых платках. Встречаются тётеньки в меховых шляпках, исчезнувших из употребления в Москве. А красиво: дублёнка с меховым воротником и такая же меховая шляпка. Моя мама так одевалась в 70-х годах. А сегодня вообще непонятно, что надеть на голову, полагается ходить без головного убора, подражая иностранцам и невзирая на разницу в климате с Миланом и Парижем. Впрочем, и в Архангельске встречаются девицы в коротких курточках и чуть не с голым животом.
Вообще, в отвержении зимней тёплой одежды, в хождении зимой без шапки – во всём этом есть нечто жалкое. Очень хочется изобразить из себя иностранцев. Вроде тех негров из Конго-Браззавиля, которые считают высшим шиком накопить денег и экипироваться по моде рубежа 50 и 60-х – как одевались французские колонизаторы на момент ухода их из страны. В ЖЖ недавно были картинки: сидит довольный негр на помойке, разодетый в розовый или слоновой кости костюм в том далёком колониальном стиле. Вот так и мы щеголяем с голой головой при минус 20.

Снег а Архангельске рассыпчатый, искристый, сахарный. Улицы чистят очень приблизительно, до асфальта не дочищают, просто утаптывают. По обочинам сугробы, через них тропки. На улицах – ледяные скульптуры, затейливые и мастерски сработанные. На улицах часто встречаются ровные, плотные ели, словно с открытки. Я где-то читала, что шатровая архитектура древнерусских храмов – это подражание елке. Русскому человеку форма ели кажется воплощением строгой гармонии.
На окнах – морозные узоры, впрочем, не особо красивые, простоватые какие-то.

В центре много одинаковых двухэтажных деревянных домов на несколько квартир. Встречаются сгоревшие. Говорят, их поджигают, чтобы освободить место для строительства новых домов в престижных местах. Впрочем, особого размаха строительства я не видела. Что-то строят, но не особо много.

Деревянные дома считаются убогими и никуда не годными – вероятно, таковыми они и являются. Но вот что интересно. В Швеции я видела ТОЧНО такие же дома, и люди в них жили да радовались. Их просто надо поддерживать, вовремя ремонтировать, красить, и всё будет в порядке, а стоять они могут столетиями – при надлежащем уходе. А без ухода дома из любого материала легко превращаются в логово зомби.

Моя дочка недавно побывала на экскурсии в городе Боровске Калужской области, на родине Циолковского. Одна из местных достопримечательностей – пятиэтажки, разрисованные каким-то местным умельцем. Так вот она с девчонками заглянула вовнутрь. Говорит: «Это страшно!». Она девчонка с фантазией, так что тут же стала сочинять, что живут там какие-то особые существа, поселившиеся на место людей, покинувших эти дома. «Там реально страшно!» - говорила она, тараща по-особому глаза. Тут требуется некоторый культурологический комментарий: мы живём в зоне индивидуальной застройки, так что настоящих брутальных городских подъездов она не видела.

Возвращаясь к Архангельску, можно сказать, что ремонтировать и поддерживать нужно любые дома.
Кстати, деревянные дома сегодня в тренде. В нашем посёлке богатые люди всё чаще строят именно деревянные дома. Говорят: экология, по-другому дышится, теплее. Может, и так. Кстати, построить деревянный дом не дешевле каменного. Впрочем, и не дороже. А в Архангельске жгут деревянные постройки, чтобы на их месте сляпать «монолит-кирпич». Определённо над нашим народом тяготеет какое-то историческое проклятие: мы вечно начинаем жизнь сначала. И вечно как-то невпопад.

Гостиница, где мы жили, «хрущёвской» архитектуры: низкие потолки, большие окна. Свежий ремонт, прилично. Гостиница считается трёхзвёздочной – и вполне ничего себе, даже какая-то эстетика есть. Но! В холле первого этажа заляпан пол. Это понятно: люди входят, неся на ногах снег пополам с грязью, снег тает и образует мутные потёки. Коврик при входе наполнен влагой до хлюпанья. И никому нет дела. А проблема решается двумя способами: 1) постоянное наличие тётки со шваброй или 2) современный барьерный ковёр такого размера, чтобы по нему входящий сделал бы семь шагов. Про семь шагов говорю профессионально: мы продаём средства для уборки и поддержания чистоты. Вот это и есть тот самый менеджмент, которого у нас почти всегда не хватает.

На завтраке много еды, и недурной, но – чёрствые булочки. Вообще, эти порционные маленькие булочки – какая-то загадка. Они всегда чёрствые. В самолётах, в гостиницах. Неужели нельзя добиться свежего хлеба на завтраке? Ведь это, в сущности, очень дёшево, а имидж поднимает непропорционально затратам! В Европе на завтраке даже в дешёвых гостиницах хлеб всегда свежий. Ну купи хлебопечку, в конце концов! Вот это и есть тот самый таинственный, ускользающий, не дающийся в руки менеджмент.

Зато есть гладильная комната, где каждый может погладить (и даже постирать в машине!) свои вещи. Поскольку мне нужно было выступать на сцене, я погладила себе брюки.

По городу ездят автобусы, словно из музея истории автомобилизма. Мне кажется, такие ездили по Егорьевску, когда я там жила в детстве. Впрочем, не по Егорьевску – по Егорьевску ходили пешком, а из Егорьевска такие ходили в окрестные сёла.

Говорят, в Архангельске раньше ходили трамваи, но потом их почему-то сняли. Непонятно: вроде это экологичнее, чем автобус, но такое приняли решение. Без работы оказалось множество трамвайщиков. Руководительница нашего регионального центра тоже бывшая трамвайщица. Лишилась несколько лет назад работы – и вот занялась торговлей, создала центр. Сейчас очень довольна: доход её тысяч 80 чистыми, для Архангельска это очень порядочно. Нормальная зарплата тысяч 15, да и ту в последнее время наладились задерживать.
Вообще, доходы у народа невелики. В газете, среди объявлений, вычитала: фабричный ремонт обуви с обновлением. В Москве вряд ли кто прельстился бы такой услугой.

Поели в ресторане возле гостиницы, ресторан один из лучших, с дизайном. Народу мало. Цены: 1 000 руб. с человека за еду, что называется, «от пуза».

В целом город производит впечатление разрухи, припорошённой гламуром. Как и вся страна. Предприятия в основном стоят или работают в режиме «то погаснет, то потухнет». Лес, по рассказам словоохотливого таксиста, вокруг города весь вырубили, а делать современные доски, как требует мебельная промышленность, – так и не научились. Что-то всё не то, не так, не получается, вечно чего-то не хватает. Словом, не выгодно.

Тот же таксист показал нам снежную пустошь по дороге в аэропорт. На пустоши там и сям торчат какие-то развалины и повсюду топорщатся кустарники. Здесь в прежнее время был большой и богатый совхоз, производивший, как все подгородные хозяйства, овощи для города. Картошку сажали, выращивали овощи в теплицах – останки этих теплиц мы и видели. Тепличные хозяйства там, ежели по уму, очень нужны: климат холодный, а световой день длинный. Теперь всё это оказалось невыгодно. Всё невыгодно: и картошка, и огурцы, и салат. Даже треска куда-то пропадала, потом, впрочем, снова появилась, но уже по цене мяса.

На всём лежит печать неуважения к своей жизни. Будто люди махнули рукой на самих себя, сами себе они перестали быть интересны. Краеведческий музей, куда мы зашли, отапливается еле-еле (хотя в соседней гостинице – жара), а в воздухе висит скука и безнадёга. Словно его как-то стесняются закрыть. Или забыли. Впрочем, в соседнем художественном музее – поживее, мы встретили даже нескольких посетителей. Выставка там была устроена – женского портрета.

Улетали мы из стандартного аэропорта – точно такой в Ростове, в Екатеринбурге, ещё где-то я такой видела. А вот что особенное в этом стандартном аэропорту – это антикварная лавка. Попадаются занятные вещицы, цены гораздо ниже московских. Есть иконы 19 века, но я в них не разбираюсь. Чуть не купила настольную лампу годов 40-х, но как-то постеснялась своих подчинённых, что летели со мною: скажут: «Вот барахольщица!». Поэтому купила несколько декоративных тарелок (современных; я их коллекционирую) и – очень занятное приобретение! – Программу и устав Коминтерна 1933 г. издания. В самолёте читала о кризисе капитализма и перспективах мировой революции пролетариата – чрезвычайно, скажу я вам, поучительное чтение. Всё очень похоже на сегодняшний день.

В кафе съели по пирожку с капустой. Я выпила стакан кефиру. Из иллюминатора самолёта был виден ярко-рыжий закат над плотным слоем облаков. А потом совсем стемнело.
рысь

Вандализм

Сейчас по телевизору показали снос незаконно построенных особняков на берегу Москвы-реки. Какой стыд! Больно смотреть, как сносят крепкие, хорошие и даже эстетически недурные дома. Говорили, что там очень богатая отделка, крыши из меди, прочее соответственно. Это ж какая ценность! Деньжищи-то какие! Независимо от того, кому они принадлежали и принадлежат. Независимо от того, есть какие-то бумажки или их нет. Ценность ценна сама по себе! Пока мы этого не поймём, мы будем сидеть в своём вековечном свинстве без надежды из него выбраться.
Большевики реквизовали особняки, отдавали их под рабочие клубы и детские сады, а вот просвещённые демократы орудуют бульдозером. Так кто же более варвары? Что будет на месте развалин? Торговый центр? А чем он лучше особняков? Ну, реквизовали бы их, оформили - и продали бы. Или сдали бы под посольства. Это вполне подходящие помещения под посольства. Когда-то, после революции, под посольства именно и пошли особняки постройки Шехтеля и других знаменитых зодчих art nouveau. Размер именно такой, как требуется - около 1000 кв. м. У большевиков хватило хозяйской смётки и деловой фантазии, зато у нынешних есть бульдозеры.
Вот недавно что-то бубнили про то, что Интеко застроил какие-то участки на Западе Москвы, предназначенные под посольства. Ну вот вам способ исправить положение - отдайте особняки под посольства. Но это чересчур сложно, не по мозгам... Мозги заняты "инновационным развитием" - не до таких пустяков.
Понятно, новая московская власть хочет показать, кто в доме хозяин. Но показали лишь бесхозяйственность, антикультурность и вандализм.
На фоне разваливающихся домов по всей стране - в Москве рушат красивые особняки. Что подумают о Москве и москвичах замкадские россияне? "Совсем зажрались в той Москве", - вот что подумают. Уже подумали. И они правы. Тысячу раз правы.
Трудно меня чем-то удивить - я слишком стара и видала моря, океаны начальственного идиотизма. Но сегодня проняло и меня. Дикари, вандалы, самодовольные гламурные свиньи! Боже, как мне стыдно...
рысь

Глупо, тупо и нелепо!

Глупо мы живём, ох глупо. "Глупо, тупо и нелепо!" - была такая дразнилка в пору моего детства. Вот так мы и живём.
В Москве - транспортный коллапс: пробки, теперь вот в метро стали бояться ездить, что, конечно, можно понять. Я, спасибо судьбе, не имею нужды ездить в часы пик на работу, но ведь миллионы - ездят, буквально миллионы.
В нашей жизни есть нечто нелепое. Живёт человек на Речном вокзале и ездит в Бибирево или в Перово - и так годами. Что же делать... А вот что. Сдай свою квартиру и сними в Перове. Трудно, непривычно, лучше помучиться. Люди удивительно консервативны и нефантазийны. И готовы безмерно страдать - мазохизм какой-то. Вот две мои сотрудницы, женщины вокруг пенсионного возраста. Обе около десяти лет работают в нашей компании. Одна - одинокая, живёт одна. Каждый день едет сначала в центр, делает пересадку, потом едет к нам на Шоссе Энтузиастов. У неё ни разу не возникло и тени мысли сделать простейший шаг: сдать свою и снять аналогичную. И ходить пешком за десять минут. Ведь за десять лет она выбросила из жизни неимоверное количество часов. Отдавай она это время чему-то полезному, например, изучению иностранного языка - да тут переводчиком-синхронистом стать можно! Ведь десять лет! Это половина обязательного трудового стажа.
Другая сотрудница каждый день пересекает столицу с запада на восток. Её дочь делает то же самое: она тоже работает у нас. При этом у них аренда квартиры, кажется, слегка дороже, чем у нас, т.е. рядом с работой. И тоже не приходит в голову. Почему? Кроме природного консерватизма и нефантазийности - стремление жить в своей квартире. Своё ведь, приватизированное. В этом есть что-то иррациональное, это вне логики. Ездить два раза в день в час пик - это даже не кошмар, это похуже. Да, переезд - это хлопоты, но это раз, а перемалывают тебя ежедневно. зачем такое терпеть? Я не нахожу ответа.
А ведь когда-то, сто лет назад, практически все квартиры Москвы ареновались. Собственных квартир не было - только дома. Люди часто делали так: съезжали с квартиры по весне на дачу, а потом возвращались на новую квартиру. Известная писательница той поры, Тэффи, рассказывает, что в каждом сентябре люди массовым порядком искали новые квартиры. И в этом есть своя логика и своё удобство: изменились обстоятельства - меняешь квартиру. И езды меньше, и здоровья больше. Так почему же? А так, нипочему. Лучше пострадать.